79

Я появилась на свет в коридоре провинциального роддома. Никто не помогал мне родиться. «Добрые врачи» сразу предложили матери отказаться от меня — обычная практика в те времена с матерями-одиночками. К тому же у меня были заметные нарушения в развитии, которые позже диагностировали как ДЦП.

Но мать не оставила меня. Она принесла крошечный свёрток в общежитие. Там, в условиях антисанитарии, у неё началась острая кишечная инфекция. Её увезли на скорой, а десятидневного ребёнка оставили соседям. Вскоре и я оказалась в больнице. Об этом я узнала позже — от матери и из первых записей в моей медицинской карте.

После больницы мать решила вернуться в родительский дом, но уже не одна. Возможно, отправной точкой моих дальнейших испытаний стало то, что я родилась в день летнего солнцестояния — день катастроф.

«…22 июня, ровно в четыре часа нам объявили, что Киев бомбили и началась война…» — эти слова каждый год по телевизору в детстве травмировали меня. Казалось, что даже праздника моего рождения не существует.

Когда мне было два месяца, мы летели на самолёте. Мы едва успели на рейс: водитель, который должен был отвезти нас в аэропорт, повёз в другую сторону. Мать, держа меня на руках, практически на ходу выпрыгнула из машины. В сумочке были только документы и билет, а все вещи остались в автомобиле. Но она поймала другую машину и всё-таки добралась до дома.

Родители приняли её с ребёнком. Зайдя в комнату, она положила меня на подушку…

Так началась моя жизнь в этой семье.

Мой дед, несмотря на возраст за шестьдесят, продолжал работать главным инженером на крупном предприятии. Он всегда ходил с кожаным портфелем, из которого часто доставал гостинцы — красивые платья и, конечно же, конфеты. Дед искренне любил меня, но вскоре тяжёлая болезнь настигла его: несколько инсультов превратили некогда сильного мужчину в беспомощного ребёнка, нуждающегося в постоянном уходе.

Бабушка представляла собой полную противоположность — замкнутая, холодная, лишённая присущих женщине мягкости и нежности. Возможно, эти качества когда-то присутствовали в её характере, но время и жизненные обстоятельства стерли их без следа.

О матери говорить особенно сложно. В обществе принято идеализировать материнство, но реальность часто расходится с этими представлениями. Я не хочу, чтобы мои воспоминания были продиктованы детскими обидами. Она — часть меня, и я благодарна ей за решение сохранить мою жизнь. Хотя спустя десять лет она не раз повторяла: «Надо было делать аборт, ты испортила мою жизнь!»

Моя мать встретила отца, когда ей было 22. На танцах она познакомилась с молодым офицером — высоким, стройным, с пронзительным взглядом. Его звали Женя. Их роман длился недолго — через девять месяцев я появилась на свет.

Помню удивительный момент из своего годовалого возраста, когда к нам пришёл фотограф с работы бабушки. Он должен был запечатлеть всю семью. Я отчётливо помню, как он настраивал свет, как меня усадили в кресло, окружив куклами. Слева от меня положили мою любимую немецкую игрушку — металлическую собачку с мехом, которая умела лаять. Эта игрушка досталась от отца моей сестры, родившегося после войны в Германии.

В тот момент моё сознание было удивительно спокойным. Я не испытывала тревоги от присутствия чужого человека с техникой, словно знала его уже давно. Всё происходящее казалось естественным и понятным.