Северная любовь

В тот вечер она сидела у окна, и крупное тело её, полное той особенной, зрелой женской красоты, что так редко воспета поэтами, покоилось в старом кресле. Марта Ивановна — или просто Марта, как называл её он — ждала. Завтра они уезжали на Север, в тот дикий край, где сосны, словно языческие боги, подпирают низкое небо.

Когда Антон вошёл, с морозным паром и хрустом шагов, в дом тотчас ворвалась свежесть близких снегов. Он поцеловал её руку — полную, тёплую, с ямочками у пальцев — и положил перед нею два свёртка.

Первый она развернула с тем бережным любопытством, с каким женщины разворачивают дорогую материю. В маленькой коробочке, на чёрном бархате, лежали серьги. Золотые сердечки, но не обычные — из каждого, шаловливо изогнув хвостик, выглядывал маленький чертёнок с весёлыми, лукавыми глазами.

— Антоша... — выдохнула она, и грудь её, высокая и тяжёлая, колыхнулась от внезапного смеха. — Это же я! Я и есть тот чертёнок, что поселился в твоём сердце?

— Ты, — ответил он просто. — Ты и есть.

И было в этом «ты» столько нежности, что у Марты защипало в глазах.

Второй свёрток оказался мягким, податливым. Она развернула бумагу и ахнула: шерстяные носки, грубой вязки, зеленоватые, как молодая хвоя, а на них, ровной машинной строчкой, выведено: «Хочешь сосну?».

— Господи! — она прижала их к груди, пряча вспыхнувшее лицо. — Да что ж ты выдумываешь-то, бесстыдник!

Но глаза её смеялись тем особенным, глубоким смехом, каким смеются женщины, когда мужчина угадывает их тайные, шаловливые мысли.

Антон подошёл к окну, за которым уже густели северные сумерки.

— Завтра, — заговорил он, глядя в темноту, — мы увидим их. Сосны там, Марта, огромные, в три обхвата. Стоят, как стражи, тысячу лет. Ветра их гнут, снега валят, а они всё стоят. И шумят... по-особенному шумят. Не как наши сосёнки, а глухо, мощно, из самой земли.

Он обернулся и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. На её полные, мягкие плечи, на высокую грудь под шерстяной кофтой.

— Ты знаешь, — продолжал он, подходя ближе и беря её руки в свои, холодные ещё, пахнущие улицей, — я всегда думал: зачем поэты воспевают только стройных берёз? А сосны? В них же сила. В них мощь. В них — жизнь, какая есть. Корявые, может, с виду, с натеками смолы, с грубой корой, но внутри — живица, тепло, сила земная. Такая, что дом согреет.

Марта слушала, и сердце её колотилось где-то у горла. Она поняла.

— Ты про меня, — тихо сказала она. — Про нас.

— Про тебя, — подтвердил он. — Серёжки эти — с чертятами — про то, что любовь наша не святая, не ангельская. Живая, грешная, с озорством. А носки... — он усмехнулся, поглаживая пушистую шерсть. — А носки — про Север. Про то, что завтра мы поедем в край больших сосен. И про то, что ты у меня — как та сосна. Стоишь крепко, даришь тепло, а в душе у тебя — смола, густая, липкая, любовь моя.

Она подняла на него глаза, полные слёз и счастья.

— Антоша... какой же ты у меня... Неожиданный.

— И чертики в сердце, и сосны впереди, — улыбнулся он. — Так и живём.

Ночью она долго не могла уснуть. Лежала на его плече, чувствуя, как вздымается и опадает её собственная полная грудь, и думала о том, что завтра — Север. Край, где сосны уходят в небо, где воздух звенит от мороза, где они будут вдвоём. А на ногах у неё будут те самые смешные, бесстыжие носки, а в ушах — чертята, что поселились в их сердцах. И казалось ей, что уже слышит она тот особенный, глубинный шум северных лесов — шум, похожий на мерное биение двух любящих сердец.