Сейчас ливанёт!

После обеда над станицей стало густеть небо. Оно не просто темнело - оно тяжелело, наливалось свинцом с каждой секундой. В миг на улице сделалось мрачно и слишком холодно для летнего дня. Ветер задул с такой силой, что оконные ставни на пристроенной к дому кухне стали хлопать. Зашелестели кусты, посаженные вдоль забора. Зашумела листва лещины, маленькие веточки и орешки попадали на скамейку, стоящую под деревом. Сосед, живущий напротив, отворил ворота и стал загонять машину во двор под навес.
    В дверях кухни появилась тетя Маня. Она быстро сбросила с ног тапки на порожке. Заходить в обуви в помещение тут не положено, ввиду отсутствия прихожей, что в доме, состоящем только из сальных комнат, что в пристроенной к дому кухне. Внутри ходили чаще босыми, но в холодное время года в носках.
    - Сейчас ливанет! - бросила она коротко, убирая с плеча расшитое полотенце и, порывшись в ящике, скрылась за домом, в летней кухне под навесом.
    Готовить в душном помещении - себя не жалеть, потому плиты и тумбы перекочевывают под открытое небо, под навесы из тростника и шифера. А зимой и холодной осенью – предпочитают кухню-пристройку.
Вернулась тетя Маня со спичками в кулаке.
    - Виталя! - зычно, по-деревенски, крикнула она внуку. - Мотоцикл загонять-то будешь, или как?
    Юный парнишка лениво скатился с дивана, сунул ноги в резиновые тапки и, шаркая, поплелся через двор.
    Сверкнула первая молния. Небо окрасилось в светло-фиолетовый оттенок. Через несколько секунд раздался такой грохот, что из курятника донеслось паническое кудахтанье, а из глубины огорода - тоскливый собачий скулеж.
    Тетя Маня выскочила на улицу: закрыла ставни, убрала наши тапки в пластмассовый контейнер, сняла постилку со старой качающейся из стороны в сторону скамьи и крикнула:
    - Виталя, вот че сидел? Не это самое меня, быстрее давай на кухню!
    И мальчишка, наконец, ускорился, ныряя следом за бабушкой в дверь.
    Едва они зашли как хлынул дождь. Дождь обрушился стеной. Он гремел по виноградным листьям, натянутым на шпалерах, грохотал по сетке-рабице, что служила двору крышей, звенел по ведрам, тазам и старой хозяйственной утвари, создавая какофонию звуков.
    Тотчас же погас свет, пропала связь на телефоне. Стало понятно, что где-то в полях ветер повалил столбы. Во всей станице пропало электричество.
    - Да уж, это всерьез, - вздохнула мама.
    - И не говори. Покамесь из района приедут, до утра просидим, - отозвалась тетушка, привычно шаря в поисках свечей.
    Виталя с сожалением отложил потухший телефон. Мама присела к столу. Тетя Маня чиркнула спичкой, и маленькие огоньки ожили, дрожа на сквозняке. А я сидела и слушала. Слушала, как гром ходит ходуном по крыше, как ливень хлещет по земле, и в этом было что-то чарующее, завораживающее.
    - Вот это же все мои помидоры позальет, – недовольно сказала тетя Маня, посмотрев во второе окно, за которым стояла сплошная, сырая темень.
    На улице стояла жуткая сырая темень, а столбы дождя усугубляли видимость. Временами от этой темноты становилось жутко, но разговоры мамы с тетушкой и шутки Витали отвлекали от этого, так что становилось очень уютно и весело.
    Тьма за окном сгустилась настолько, что казалась осязаемой. От нее веяло жутью, но стоило маме с тетушкой затеять разговор, а Витале - вставить свою колкую шутку, как жуть отступала, уступая место уюту. В комнатке, где плясали тени от свечей, было тепло и надежно.
    Хорошо, что газ не отключили. Мы вскипятили чайник, наскоро соорудили бутерброды и за этим спонтанным ужином перебрали все новости: районные сплетни, дела соседей, планы на неделю. Тетя Маня не уставала ругать местные власти - мол, ни связи, ни света, безобразие. А я слушала и думала: пусть так. Пусть здесь нет городского сервиса и вечного света в окне. Ни один год, проведенный в каменных джунглях, не стоит этого вечера в станице, где живет всего пара тысяч человек, но каждый из них - свой.
    Я уже знала, что будет, когда дождь стихнет. Тучи разбегутся, брызнет солнце, и люди выйдут на улицы - считать урон. Увидим, что речка вышла из берегов и подобралась к самой тропе, что ветер повалил несколько роз в палисаднике, а где-то и вовсе вырвал с корнем дерево, перегородив разбитую дорогу. Потом будут шлепать по лужам тапки, ноги по колено вымажутся в грязи, а прохлада будет приятно окутывать тело.
    ...И точно. Наутро с нами поравнялся сосед на велосипеде. В корзинке сумка, на багажнике бутылка с водой.
    - Мань! - окликнул он, притормаживая и упираясь ногой в землю. - Не побило у вас чего?
    - Да вот знаешь, нет. Намедни над курятником крышу сделали, хоть курей не перебило.
    - А я вот в центр. Над сараем шифер что был – ветром унесло и, скотина такая, раскололся, представляешь? Сейчас вот заказывать новый буду.
Очень скоро подняли столбы, появились электричество и свет. Станичники быстро привели улицы в порядок.
    И только огарок свечи на столе в кухне-пристройке напоминал о том ливне. О том самом, который городским друзьям и не снился. Они будут жаловаться на забитые ливневки, на мокрые туфли и опоздавшие автобусы. А я буду вспоминать, как пахнет земля после такого дождя, как стучат по столу костяшки тети Мани, когда она подливает чай, и как в этой кромешной тьме, когда небо падает на землю и вся станица собирается по кухням, чтобы переждать эту беду вместе, становится светло от разговоров.