Соловей на безрыбье

На безрыбье и рак – рыба.
На бесптичье и жаба  –  соловей.
Русские народные поговорки.

Мне привиделся сон – будто я засыпал, и это всё мне снилось, опять засыпал уже во сне, и видел снова и снова то же самое с продолжением. Зеркальная бесконечность сновидения... Можно было бы назвать его идиотическим, но во сне многое зачастую настолько нелогично и непонятно, что, казалось – здесь-то как раз всё в порядке вещей. Иные люди, проснувшись, начинают подбирать скрытое значение увиденному, листают всяческие сонники, ищут разгадки, предзнаменования, пророчества и тому подобное. Пытаются отыскать хоть какое-то разумное объяснение приснившемуся. Но, и это, скорее всего, бессмысленно само по себе. Впрочем, многие постоянно и наяву ищут смысл во всём – в картинах, в музыке, в восходах и закатах солнца. Ну, никак не могут они обойтись без идейного содержания, забывая о красоте, забывая о том, что можно беспечно дышать, не определяя состав воздуха, и просто любоваться чем бы то ни было. А, может, они всего лишь слепы?.. Может, действительно их чем-то обделили с рождения?
Так вот, мой сериальный сон был нелепым и бесцветным, каким-то монохромным, хотя проклёвывались изредка тусклые безрадостные краски. Но я в нём встречался с одной девушкой, любил её, и поэтому привидевшееся не казалось вовсе уж лишённым всякого смысла. Правда, там во сне мы виделись урывками, неведомо чем занимались, на что существовали и кем были, но уж точно не студентами. Главное, в реальности сна мы жили врозь, и каждое свидание оборачивалось для нас радостью, праздником. Кажется, у меня была семья, хотя не слишком уверен… Во всяком случае, я её не  видел ни в упор, ни издалека, но что-то ненужное и мешающее постоянно тяготило, хотя, и не только это. Впрочем, мысли при встречах оказывались заняты совсем другим, да если честно – вовсе не до мыслей  становилось...
В том странном нелогичном сне, в отличие от реальной жизни, у меня не имелось пристанища, куда бы её пригласить, повести, где бы побыть вместе хоть немного. И никаких там гостиниц, отелей-мотелей или снимаемых гнёздышек с удобствами. Не помню даже своё постоянное место жительства. Да и девушка моя квартировала незнамо где и с кем, и, непонятно, имела ли вообще какое-либо жилище. Но, при том она явно не обитала где-то под мостом или на трубах теплоцентрали, всегда смотрелась чистенькой и опрятной, от неё приятно пахло, этот запах иной раз кружил мне голову. Не помню, выглядела  ли она внешне красивой, кажется, далеко не топ-модель, но всегда воспринималась милой и желанной. Иногда я просто сходил по ней с ума…
Я не знаю даже, имела ли она определённое имя, да по скрытой от меня логике того непонятного, на первый взгляд, совершенно нелогичного сна, имени для неё и не требовалось: ведь она оставалась для меня единственной и любимой.
Мир вокруг в этом сне постоянно выглядел каким-то мрачным, серым, статичным, вокруг громоздились старые трущобные постройки. Дома, если и каменные, то низкорослые, в один-два этажа с облупившимися стенами, чаще деревянные некрашеные из старых замшелых досок то буро-коричневого, то серо-свинцового цвета. Зачастую барачного типа строения, в которых люди жили по несколько семей в коммунальных квартирах, как в общежитиях. И повсюду одно и то же, и только так.
Но для нас это имело мало значения – ведь мы любили друг друга. Наша любовь казалась наиболее реальной из всего, вовсе не платоничной, я хочу сказать, что секс и просто физическая близость были нам постоянно необходимы как воздух. И это представлялось в том сне самым главным. Когда мы находились где-либо на улице, совсем незнакомые люди подходили без приглашения и вдруг начинали петь без слов и без музыки. Причём, очень здорово, мелодично и с чувством так, что за душу брало, хотя, слова никак не получалось разобрать, будто пели на совершенно чужом языке. А сами исполнители оставались при этом такими же невзрачными, серыми и скучными, как всегда, даже их невыразительные лица нисколько не преображались при столь необычном музыкальном действе. Ещё одна нелепость того нелогичного сна. Только мы с моей любимой почему-то никогда не пели. Вообще, столь массовое повсеместное пение походило на всеобщую идиотию, но нам просто не оставалось времени задумываться о подобном. А, может, мы и не умели так петь. Как бы то ни было, но после долгих скитаний я каким-то чудом нашёл комнатушку в старом домике, в котором жило множество других совершенно незнакомых людей. Вовсе не уютное гнёздышко, удобства во дворе, и условия далеки от санитарно-гигиенических норм. Но и этакое пришлось нам в радость. Старая недоброжелательная карга, принимая от меня плату за кров, обозначила время, в которое мы могли брать у неё ключи, «днями Х». Так что и подобное благо оказалось нам не всегда доступно.
Не помню, как часто и долго пропадали мы в этом убежище нашей любви, но проведённые там часы представлялись счастьем нам обоим. Может, действительно то Оно и было?
Правда, для достижения этой уединённости, обоюдного восторга, за которым следовало недолгое умиротворение и благодушно-снисходительное восприятие окружающего серого мира сна, требовалось прикладывать немало усилий. Чтобы пробраться туда, приходилось маскироваться и прятаться, как заправским разведчикам, ибо, казалось, сотни глаз с любопытством, завистью, а то и явным недоброжелательством следят за каждым нашим шагом. Ну, может, не сотни, а десятки, да и одной пары подсматривающих посторонних гляделок хватило бы надолго выбить из колеи – но это не было признаком паранойи: мы действительно почему-то не могли проникнуть в тесную каморку открыто, не обращая ни на кого внимания, когда захочется. Только так, и только в «дни Х». Да и деньги в это самое разрешённое для посещения нашей явки время не всегда имелись в кармане, хотя я очень старался заработать. И по странной логике того сна, точнее бессмыслице, как я уже поминал – никаких гостиниц или других доступных помещений  – только эта каморка в небольшом доме со множеством жильцов. Под открытым небом заниматься любовью оказывалось просто невозможно – всегда находился какой-нибудь чудак, который бесцеремонно подходил и начинал петь без внятных слов свой дурацкий мотив. Какая уж тут могла быть любовь?
Однажды нас так приспичило немедленно оказаться наедине, так захотелось секса, что мы явились к старухе во внеурочное время, совсем не «день Х». С ворчанием, всяческими оговорками и за дополнительную плату наша благодетельница всё же уступила ключи.
В знакомой комнатёнке за старым колченогим столом у окна с древними давно не стиранными  занавесками из тюли трое подростков пили не то пиво, не то водку. Два парня и девушка лет пятнадцати-шестнадцати. Почему-то их нисколько не удивило и не возмутило наше внезапное вторжение – такой вот сон. Да и нам всё казалось по фигу – лишь бы добраться до нашей скрипучей кровати. Там, не обращая никакого внимания на равнодушных подростков, мы накрылись ветхим колючим одеялом и занялись тем, ради чего явились. Благо ещё, эти подростки не пели, в отличие от прочих взрослых, а вели какой-то бесконечный, скорее идиотический, чем пьяный трёп – вполне в духе сна.
И всё-таки теперешняя близость оказалась не в радость – через незапертую дверь в комнату проникли какие-то настырные дети, маленький мальчик с игрушечным самосвальчиком подбежал прямо к нам и, слезливо картавя, попросил «заснуловать» ему ботиночки. Первый раз в том многосерийном сне мы одновременно ощутили раздражение, кое-как наскоро оделись и покинули негостеприимный сегодня приют. Пока выбирались по веранде с выбитыми стёклами, по рассохшимся деревянным лестницам какие-то базарного вида растрёпанные тётки с кастрюльками в руках зло спрашивали вслед: «Под мериканцев работаете?»
После этого в том и без того не гладком сне всё пошло наперекосяк, что-то сломалось в нас самих, и мы стали удаляться друг от друга, быстро-быстро, как во сне. При этом появилось ощущение, будто из меня выдернули стержень, и мои внешние контуры утратили чёткость, стали аморфными и зыбкими, как весь сон.
Я потерял её, и сновиление совершенно утратило для меня интерес и остатки смысла. С горя решил попробовать петь, как другие, стать таким же ненормальным, на мой взгляд, но у меня ничего не выходило. Всё-таки и в том сне иногда случались технические прорывы современности: каким-то образом я завладел портативным плеером с крохотным дисплейчиком. Ведь я очень хотел научиться петь, как все. Я уходил далеко за город, и там в каких-то богом забытых полных мусора оврагах включал свою машинку, вставлял диск караоке и орал во всю глотку под музыкальное сопровождение пробегавшие по экранчику слова, снова и снова. Но не выходило у меня ни мелодично, ни красиво, я это прекрасно сознавал. Ведь в том сне у меня совершенно не оказалось ни музыкального слуха, ни голоса. Однако сон продолжался, и я опять занимался одним и тем же, надеясь, что количество перейдёт в качество, как нас учили когда-то в школе, а я через караоке найду свой неповторимый мотив. Это стало для меня смыслом существования в том сновидении вместо утраченного.
Я ору снова и снова, заглушая усиленным звуком свои воспоминания, хотя, логичнее всего и правильнее было бы просто окончательно проснуться.