Чужая колея

 
Степан Петрович, водитель первого класса и человек по натуре своей нелюдимый, давно привык к однообразной тишине своей кабины. В пять утра провинциальный городок еще только начинал ворочаться в серой ледяной постели, укрытый тяжелым одеялом низких туч. Петрович уже по привычке, выработанной десятилетиями, грел мотор старого, видавшего виды «пазика». Старый дизель натужно рычал, выплевывая в колючий морозный воздух клубы сизого, едкого дыма, и вся машина дрожала мелкой, противной дрожью, от которой зубы начинали поднывать. Степан не спеша протирал замасленной ветошью лобовое стекло, на котором за ночь выросли причудливые колючие узоры, и хмуро думал о том, что зима в этом году пришла ранняя и злая, не давая никакой пощады ни технике, ни людям.

Его маршрут за номером четырнадцать был скучным и предсказуемым, как прошлогодняя газета. Двенадцать кругов от обшарпанного автовокзала до дальнего рабочего поселка и обратно. Остановки одни и те же, лица пассажиров — заученные до каждой морщинки, до каждого движения. Он знал, кто выйдет на «Почте», кто будет долго копаться в кошельке на «Строителей», а кто молча кивнет и сядет на заднее сиденье, глядя в темное окно. Но была в этой рутине одна странность, которая уже второй месяц нет-нет да и цепляла его цепкий, привыкший к дорожным деталям взгляд.

На остановке под названием «Заводская», прямо у массивных, наглухо закрытых ворот некогда могучего механического завода, каждое божье утро стояла женщина. Невысокая, хрупкая, в поношенном сером пальто с выцветшим воротником и в тяжелом пуховом платке, повязанном наглухо, по-деревенски. Она неизменно стояла там в любую погоду. И в затяжной, нудный осенний дождь, когда вода заливала асфальт по щиколотку, и в первый колючий заморозок. Петрович всегда притормаживал, с шумом открывал скрипучую гармошку дверей, обдавая женщину накопленным в салоне теплом, но она даже не оборачивалась на звук. Она смотрела куда-то вдаль, за проходную, где между растрескавшихся бетонных плит уже вовсю пробивался сухой, рыжий бурьян, а ржавые краны замерли, как скелеты доисторических животных.

— Садись, мать, замерзнешь ведь на таком ветру! — крикнул он ей однажды, не выдержав и высунувшись из окна.

Женщина медленно, словно нехотя, повернула голову. Глаза у нее были сухие, удивительно ясные, но какие-то пустые, будто она смотрела не на автобус и не на водителя, а сквозь них, в какое-то свое время. Она лишь молча, едва заметно покачала головой и снова отвернулась к заводским воротам. Петрович тогда только крякнул, сплюнул в приоткрытую дверь и поехал дальше. «Мало ли на свете чудаков, у каждого своя беда в голове», — подумал он тогда, переключая скорость на разбитом перекрестке.

Но настоящий декабрь пришел не просто с морозом, а с диким, неистовым бураном. Еще с вечера небо затянуло тяжелой, свинцовой мутью, а к полуночи повалило так, что в десяти шагах свет фонарей тонул в белом месиве. Ветер завывал в водосточных трубах, яростно бился в стекла диспетчерской, заметая дороги так быстро, что снегоуборочные тракторы не успевали даже развернуться у ворот базы.

Утром на автобазе царила нервная суета. Начальник колонны, мужик суровый, с вечно красным лицом и задерганным взглядом, объявил общее построение и сухо отрезал, что все рейсы отменяются до особого распоряжения.

— Дороги переметены в палец толщиной, на трассе сплошные заторы, фуры встали колом. Технику не губить, людей в поле не морозить. Сидим по боксам, пьем чай и ждем, пока дорожники хоть немного разгребут этот ад, — распорядился он и ушел к себе в кабинет, хлопая дверью.

Степан Петрович зашел в диспетчерскую, налил себе в граненый стакан крепкого пустого чая и сел у окна, за которым бесновалась метель. В голове, как назло, застрял один и тот же образ: пять часов утра, темень, и та самая женщина. Она ведь наверняка сейчас там. Стоит на этой открытой всем ветрам остановке, где и спрятаться-то негде, кроме хлипкого фанерного козырька, который трясется под порывами ветра. Мысль эта зудела, не давала покоя, как заноза под ногтем.

— Михалыч, — окликнул он дежурного механика, который ковырялся в старом журнале выпусков, — дай-ка мне ключи от «буханки». Уазик старый проскочит, мне в поселок позарез надо. Там у меня забор на участке совсем ветхий, боюсь, снегом придавит — завалится к соседям, потом не расплачусь.

Механик посмотрел на него как на сумасшедшего, вытер руки о масляную ветошь и нехотя бросил ключи на стол.

— Только бензин за свой счет спишу, Петрович. И смотри мне, если в кювет улетишь или в сугробе застрянешь — сам лопатой выгребай, тягач за тобой в такую круговерть не пошлю.

Уазик кидало из стороны в сторону, как щепку в бурном ручье. Снежная крупа с сухим шорохом секла лобовое стекло, дворники едва справлялись с налипшей ледяной кашей, которая мгновенно превращалась в корку. Петрович вел машину почти по памяти, чувствуя колею не руками, а самим хребтом, угадывая повороты по едва заметным верхушкам дорожных столбиков. Дорога на завод была забита тяжелыми, плотными сугробами, но полный привод, старая закалка и какая-то внутренняя злость водителя делали свое дело — машина упорно ползла вперед.

Он увидел ее издалека. Маленькое темное пятно на фоне бесконечной белой ярости. Она сидела на обледенелой скамейке, прижав к груди старую, местами потрескавшуюся дерматиновую сумку. Снег уже почти скрыл её ноги по самые колени, а платок превратился в белый кокон. Петрович резко ударил по тормозам, машину повело юзом, но он успел выскочить и, утопая в снегу, подбежал к ней.

— Ты что же это творишь, милая? — заорал он, стараясь перекричать свист ветра. — Смерти своей ищешь в сугробе? Ну-ка, вставай, быстро в машину!

Он подхватил ее под мышки — она оказалась удивительно легкой, почти невесомой, и холодной, как застывшее полено. Женщина даже не пыталась сопротивляться. В тесном салоне УАЗа, когда на полную мощь заработала печка и пошел первый спасительный теплый воздух, она начала мелко и часто дрожать. Петрович, чертыхаясь про себя, достал из-за сиденья свою старую рабочую ватовку, пахнущую мазутом и табаком, и накинул ей на плечи.

— Домой едем, слышишь? Адрес говори, где живешь, — ворчал он, стараясь скрыть дрожь в собственных руках.

Она молчала довольно долго, просто глядя на танцующие за стеклом снежинки. Потом тихим, хриплым, совершенно сорванным голосом произнесла название улицы на самой окраине города, где стояли старые двухэтажные бараки. Петрович молча развернулся, насилу вырвав тяжелую машину из глубокого снежного плена.

— Кого ты там караулила-то каждое утро в такую рань? — спросил он, когда они наконец выбрались на более-менее расчищенный грейдером участок. — Сын, что ли, с ночной смены не вернулся? Или муж там работает?

Женщина медленно повернула к нему лицо, и Петрович с содроганием увидел, как по её морщинистым щекам медленно текут крупные слезы. Они не замерзали на теплом воздухе, а оставляли влажные, горькие дорожки.

— Тридцать лет, — едва слышно прошелестела она. — Ровно тридцать лет я через эту самую проходную в пять пятнадцать утра заходила. Сначала в литейном цеху в столовой работала, тяжелые баки таскала, потом на склад запчастей перевели. Вся жизнь моя, Петрович, за этим забором осталась. Там и мама моя когда-то работала, и отец после войны восстанавливал станки. А когда завод в один день закрыли, а ворота цепями замотали... я поначалу думала — сон это страшный, проснусь и всё будет по-прежнему.

Она судорожно сжала ручки своей сумки, костяшки пальцев побелели.

— Вставала по привычке, одевалась, чаю попью — и на остановку. Приду, постою у ворот. Всё кажется мне, что вот сейчас заводской гудок над городом подаст голос, ворота со скрипом откроются, мужики из смены пойдут, смеяться будут, папиросами дымить. И жизнь снова начнется, настоящая, шумная.

Она замолчала, и в салоне стало слышно только, как завывает ветер в щелях дверных проемов.

— А дома-то пусто, Петрович. Такая тишина стоит, что в ушах звенеть начинает. Муж-то мой давно в сырой земле лежит, дочки в Питер уехали, замуж вышли. Зовут к себе, внуков понянчить, да куда я там поеду? Кому я там нужна со своими мозолями да старыми привычками? Я ведь там потеряюсь сразу в больших домах. А здесь я вроде как при деле, вроде как смена у меня. Приду, постою, подожду... Кажется, если хоть один день не приду, то всё, что во мне осталось, окончательно умрет. И я вместе с этим заводом прахом пойду.

Степан слушал её, вцепившись в руль до боли в суставах. Внутри у него самого что-то ворочалось, тяжелое, неуклюжее и колючее. Он ведь сам всю жизнь за баранкой, привык к этой дороге, к запаху солярки и звуку мотора. И если завтра у него отберут этот старый, дребезжащий «пазик», он ведь тоже, наверное, будет приходить в гараж, стоять у ворот, просто чтобы чувствовать, что он еще часть этого огромного, крутящегося мира.

— Эх, глупая ты душа, — мягко, совсем не по-своему сказал он, осторожно сворачивая в тесный, заваленный снегом двор-колодец. — Завод-то — это что? Это камни одни, кирпичи ржавые да железо холодное. А ты — человек. Живая душа. Нельзя себя в могилу заживо закапывать вместе с цехами.

Он довел ее, буквально поддерживая под локоть, до самого подъезда, подождал, пока она неловко, застывшими пальцами откроет тяжелую, обледенелую железную дверь. Женщина остановилась на пороге, окутанная облаком пара.

— Спасибо тебе, сынок, — тихо обернулась она. — Ты не серчай на меня за хлопоты. Завтра... завтра я, пожалуй, не приду на остановку. Наверное, правда твоя — отпустило меня. Хватит в прошлое глядеть.

Петрович вернулся в кабину УАЗа. Буран к полудню начинал понемногу стихать, ярость ветра сменилась спокойным, густым снегопадом, и небо на востоке едва заметно, прозрачно посветлело. Он ехал обратно на автобазу по своей же колее и думал о том, сколько еще таких одиноких, потерянных душ стоят сейчас на своих заброшенных «остановках», ожидая того, что уже никогда, ни при каких обстоятельствах не вернется. И как это важно — не побояться, нарушить инструкцию, пробить свою колею сквозь любую метель, чтобы просто забрать человека из холода и довезти до теплого дома.

Он молча сдал ключи механику, зашел в пропахшую табаком раздевалку и долго, неподвижно смотрел на свои натруженные, испачканные маслом руки. Завтра снова в пять утра. Снова прогрев, снова первый круг по маршруту. Но теперь, проезжая мимо мертвых ворот «Заводской», он точно знал, что будет смотреть на пустую деревянную скамейку не с привычным раздражением, а с каким-то новым для него, горьким и светлым облегчением.