Солдатские будни

БУДНИ МИРНОЙ ПОРЫ

Негодование 
     На пересыльном пункте в военных билетах нам сделали отметки с датой начала службы. Вечером на автобусах довезли до железнодорожного вокзала, а там разместили по вагонам. Так, уже в поезде, началось наше официальное служение Отечеству. Со всех новобранцев сразу собрали деньги на возмещение предполагаемых затрат железной дороги: разбитые оконные и дверные стёкла, зеркала, сломанные унитазы, исчезнувшие стаканы. Насчитали немало, но обещали вернуть деньги при высадке, если всё окажется в целости.
     Беззаботная толпа соскакивала с подножек, не дожидаясь полной остановки поезда. Очень спешили пополнить запасы жидкости, расслабляющей тело и разум. Чтобы не отстать от поезда, приходилось бежать, и не близко. Оказывается, узнав о приближении эшелона с новобранцами, продавцы магазинов и ларьков навешивали на свои заведения внушительного вида замки и разбегались.
     Сопровождающие нас офицеры и сержанты срочной службы, чтобы избежать пьяных разборок необычных пассажиров, дежурили у входов в вагоны. Спиртное вносить в поезд запрещалось. Но пока одни отвлекали блюстителей армейской дисциплины, другие пролазили с запретным грузом под вагонами и передавали трофеи магазинных «набегов» через раскрытые окна. Были и курьёзы.
     На одной из станций, сбегав «за тридевять земель», запыхавшиеся новобранцы подбежали к тамбуру своего вагона в тот момент, когда поезд уже набирал ход. Кто-то в вагоне сорвал стоп-кран, остановив эшелон. С площадки к портфелю потянулась рука. Разгорячённая бегом доверчивая молодёжь, не имеющая горького опыта, подала то, что для парней в те дни было равноценно сокровищу. Из остановившегося поезда на шпалы вышли сопровождающие. Выходы из остальных вагонов проводники успели закрыть до торможения. Во всех вагонных окнах виднелись по несколько пар любопытных глаз, ожидающих развязки экстренной остановки.
     Бутылки из портфеля доставались офицером одна за другой и… с грохотом разбивались о рельсы. После уничтожения второй нераспечатанной поллитровки раздалась протяжная, будто стон, неодобрительная фраза негодования: «У-у-у, га-а-ды!». С каждой следующей разбитой бутылкой многоголосие негодования росло и крепло. Чтобы ещё больше не разозлить толпу, а она могла бы наброситься на погромщиков, оставшийся груз сопровождающие внесли в вагон для собственного потребления. Это было воспринято парнями более достойным поступком, чем уже совершённый акт «вандализма». Некоторые тогда впервые познали, что в армии «тот прав, у кого больше прав». Нет, не какие-нибудь алкоголики, а обыкновенные ребята ехали в том поезде. Пили про запас. Впереди всех ожидал «сезон спиртной засухи» продолжительностью в два года.

Переросток
     В поезде мы ехали в гражданской одежде. В Спасске-Дальнем, после помывки в армейской бане, новобранцы друг за другом проходили вдоль длинного стола-стеллажа. Там несколько прапорщиков, лишь бросив на парня взгляд, подавали форменную одежду. Спрашивали только размер обуви. Всё остальное всем пришлось впору без лишних вопросов. А вот Саше Громову, гиганту из Сорска, сапог по размеру не нашлось. При росте два метра и три сантиметра обувь у него сорок девятого размера. Переглянулись мастера по переодеванию новобранцев, засуетились. Один из прапорщиков даже отошёл и позвонил куда-то. Оказалось, что и на складах самые большие сапоги только сорок шестого размера.
     В строю Громов выглядел экзотично: всё форменное, а на ногах тапочки, в которых он ехал в поезде. Сопровождающий тут же сообщил о «переростке» в воинскую часть, куда попал наш Саша. В учебной роте за два дня до принятия присяги появился ещё незнакомый нам ротный старшина в звании прапорщика. Он прервал занятия по изучению уставов и объявил общее построение.
     –;Рядовой Громов, выйти из строя, – скомандовал приезжий.
     –;Есть выйти из строя, – отозвался солдат в тапочках.
     –;Вручаю тебе сапоги сорок девятого размера. Будешь носить их год, как все. Раньше не получишь. Такая обувь шьётся на заказ. Чтобы не оставить подошвы на плацу, строевой подготовкой не занимайся. Отцы-командиры, все слышали мой приказ? – обратился хозяйственник к командирам взводов и отделений.
     –;Так точно, товарищ «капитан», – полушутя, взяв под козырёк, ответил командир взвода, тоже прапорщик.
     На следующее утро, после команды «Подъём!», в роте возникла неразбериха. Громов, спрыгнув с верхнего яруса двухъярусной кровати, не нашёл свои сапоги. Он суетливо метнулся между кроватями, распластался под ними на полу, всматриваясь, нет ли его сокровищ где-то дальше, между мелькающими ногами сослуживцев. Перескакивая через пыхтящую от напряжения громаду, все спешили встать в строй раньше, чем потухнет спичка в руке взводного, отдавшего приказ на построение.
     Когда все обулись, свободной оказалась обувь ровно на десять размеров меньше той, которая невероятным образом исчезла в первую же ночь. Пунцово-красный от пережитого волнения «переросток» втиснул свои стопы в голенища и, как в ластах, побежал в строй. Маленькому Мише Сазанакову достались сапоги Громова. В них он бежал перед великаном, как на лыжах. Солдаты учебной роты, успевшие встать в строй, увидев это комическое представление, разразились хохотом. По команде, уже в строю, парни обменялись обувью.
     Шутника, ночью переставившего сапоги, найти не удалось. За шалость того юмориста учебная рота вместо отдыха в наказание совершила пятикилометровый марш-бросок в противогазах. Ах, как не смешно бежать в противогазе сквозь зной палящего солнца! 

Присяга
     Присяга для военнослужащих – один из самых торжественных и ответственных моментов. Проехав в открытых кузовах грузовых машин более часа, в новенькой парадной форме мы построились около памятника герою-комсомольцу Виталию Бонивуру, установленному вблизи места его гибели, у деревни Кондратеновка. Ещё в учебной роте нам рассказали о нём. По одной версии белогвардейцы, а по другой – казаки-дальневосточники, разрезали грудь и вырвали юное сердце подпольщика времён гражданской войны.
     В тот день внутреннее напряжение, влажность и жара были такими, что казалось, через мгновение пот закапает с козырька фуражки. С безоблачного неба щедрое солнце не просто ласкало своими невидимыми лучами – оно раскалило воздух за тридцать. Не спасала и тень густых древесных крон разнообразной приморской флоры, окруживших мемориальный комплекс. В субботний день туда приехали туристы, отдыхающие и немногочисленные родственники принимающих присягу защитников Отечества. Всем им была интересна торжественная армейская церемония.
     Мы выучили присягу наизусть, но чтобы от волнения не сбиться, присягающий перед строем держал текст и чеканил каждое её слово. Остальные стояли в строю по команде «Смирно!». Черёд присягать подходил к Серёге Босычу, а он побелел, будто припудренный, ноги подкосились. Упал бы, но стоящие в строю товарищи подхватили парня под обе руки. По команде (в армии всё делается по команде) молодого бойца отвели в сторону для оказания медицинской помощи. Предобморочное состояние – не шутка, но через пару минут Босыч присягал Отечеству.
     Этот случай говорит не о хлипкости молодого солдата, а о том физическом и моральном напряжении, которое сопутствует присяге. В череде солдатских будней день принятия присяги – праздник для военнослужащего. С этого момента начинается настоящая солдатская служба с её маленькими радостями и неприятностями, с редкими благодарностями и неминуемыми взысканиями.

Армейская проверка
     В обычной воинской части в мирное время будни протекают вполне обыденно. Весь личный состав, от рядового до командира полка, несёт службу размеренно, по отлаженному за десятилетия распорядку. Лишь иногда случаются авралы по случаю предстоящей проверки воинской части. А проверяющие – представители командования военным округом. К их прибытию полы натираются мастикой тщательнее обычного. Латунные краны в умывальной комнате чистятся зубными щётками до блеска. С дорожек и плаца сметается каждая пылинка. Дежурными по ротам и дневальными ставят тех, кого ни разу не заподозрили в халатности, или, по армейским меркам, в разгильдяйстве.
     Порядок везде: от казармы до курилки, от столовой до спортивной площадки. И в солдатской столовой, если она не гарнизонная, в дни проверки всё не так, как обычно: и щи наваристее, и сдоба, как в праздничные дни. А, кроме косметических мероприятий, все, как в обычные дни, несут основную службу. О личном оружии не может быть речи – оно, почищенное и смазанное, всегда готово к применению.
     Мы делали всё, что приказывали командиры. Приказы в армии не обсуждаются, а выполняются. Даже обжалуется приказ лишь после его выполнения. Молодое пополнение всё выполняло, но роптало:
     – Армейская показуха. Лизоблюдство перед высшими чинами.
     Старослужащие на наши роптания отвечали просто и доходчиво:
     –;Зелёные вы ещё. Прослужите с наше, тогда будете знать, что проверка – это тогда, когда приезжает военная прокуратура. С ними и показуха не «прокатит». По сравнению с теми – это гости.
     – А как вы сами встречали гостей, когда были на гражданке? Вот то-то! Гостям приятно и на гражданке, и в армии, когда к их приезду готовятся.
    –  Знайте, зеленцы, прописные истины солдатской жизни. Эти приехали сверить, всё ли в полку так хорошо, как показано в отчётной документации. Коль приехали они, то всё у нас замечательно!
     Но не обошлось тогда без казуса. Наш командир полка – низкорослый крепыш лет пятидесяти пяти. Проверяющий из штаба округа – высокий и стройный, лет на двенадцать моложе нашего «бати». Оба они – полковники. Не знал молодой проверяющий, что наш комполка имеет привычку дёргать вниз пожимаемую руку. Потому-то и не был готов к этому. Наш полковник после рапорта пожал поданную ему руку так, что молодой проверяющий не устоял и коленом коснулся плаца. Если бы не полковой замполит и его кулак, вовремя показанный перед строем, то не миновать бы хохота. А так всё было обставлено как случайность.
     Но мы всё равно были горды за нашего «батю» – поставил-таки на колени проверяющего из округа!

Тоннель
     В каждой воинской части есть то, что следует охранять. И это не только знамя воинской части. Полк, в котором я на первом году проходил службу, не исключение из правила. Под нашей охраной были объекты, расположенные на большой территории. По периметру между заграждениями из колючей проволоки кинологи выставляли несколько сторожевых собак. Внутри ограждений, вдоль всего периметра, тропа натоптана часовыми.
     Один участок периметра проходил через сопку, заросшую орешником, диким виноградником и молодыми дубками. Нависая над тропой, кроны сплелись так, что часовой шёл как по тоннелю. Звёзд не видно, а в траве зеленоватыми огоньками мерцали светлячки. Поневоле приходилось прислушиваться к каждому постороннему шороху.   
     В те предрассветные часы по жутковатому участку проходил ефрейтор Гаджиев, старослужащий не из робкого десятка. Вдруг со стороны колючки послышался шорох.
     – Стой! Кто идёт? – скомандовал часовой-обходчик.
     В ответ только тишина. Сделал ефрейтор пару шагов, шорох повторился.
     – Стой! Стрелять буду! – снова скомандовал Гаджиев и передёрнул затвор карабина.
     И вновь тишина. Кто-то словно выжидал, когда продвижение по тропе продолжится. Нет, не мышка тогда шуршала прошлогодней листвой. Нешуточно в зарослях, карабин на изготовке к стрельбе. По уставу, в случае повторения опасности, после команд полагается сделать предупредительный выстрел вверх, а второй – на поражение. Так ли это было у Гаджиева, только в караульном помещении услышали два выстрела, а до ефрейтора в тоннель донеслось:
     – Мму-у-у.
     События разворачивались по-солдатски споро. С ближайшего оповещателя часовой сообщил начальнику караула о причине и месте стрельбы. Караульные свободной смены, бежавшие за внешней колючкой, в зарослях обнаружили убитую наповал корову. Дежурный по роте, услышавший выстрелы, узнал от караульных причину и разбудил повара. Тот топором для рубки мяса ловко «отстегнул» не только стегно, а всю коровью ногу. Утренняя каша сварилась со свежей говядиной. Оперативно быстро сработал повар! И все довольны!
     Всё бы хорошо, да вот незадача – полковая казна выплатила хозяину заплутавшей коровки стоимость ноги и испорченной шкуры той бурёнки. А Гаджиев, уложивший животное одним патроном, ориентируясь только по шороху, отбыл в краткосрочный отпуск на родину. Десять суток, не считая времени в пути, равносильно награде для любого военнослужащего-срочника. Вот так командование полка оценило меткость, бдительность и действия по уставу.

Белый якут
     Большинству из россиян известно, что волосы у якутов как смоль чёрные. Не все знают, что фамилии у них русские. Призывались они ровно на год раньше нас – опытные служаки, не под стать нам. Коренастые или худенькие, но в нашем полку все они были невысокого роста. Многие имели спортивные разряды по вольной борьбе. Но это так, для сведения, к слову пришлось.
     Осенью дело было. Сменил тогда разводящий часовых, зашли все в караульное помещение, а Егора Ануфриева не узнать. Над смуглым лицом ершатся белёсые как весенний снег волосы. Всем стало интересно, что случилось за те два часа, пока Егор нёс караульную службу, проходил по образованному кронами тоннелю на сопке. Сменивший его часовой в темноте не заметил седину товарища, иначе неизвестно, как бы он повёл себя. На вопросы начальника караула по оповещателю ответил, что ничего необычного на посту не обнаружено.
     К расспросам друзей и земляков подключился начальник караула, офицер. Сначала при всех, потом в комнате начальника караула лицом к лицу с белёсым караульным пытался выведать начальник причину поседения. Тщетными были усилия. Крепким орешком оказался Егор. Пришлось Ануфриева заменить, не ставить на пост со следующей сменой.
     Утром другой офицер сопроводил Егора в особый отдел при штабе полка. Пришлось седовласому солдату беседовать с самим капитаном Магницким. Голос у капитана-особиста такой, что даже при телефонном разговоре непроизвольно встаёшь так, будто прозвучала команда «Смирно!», вытягиваешься в струну. Мурашки пробегали по коже от его сильного металлического голоса.
     До конца моей службы в полку было неизвестно ни землякам, ни друзьям, солдатам срочной службы, как прошла беседа в особом отделе, выведал ли Магницкий правду о поседении. Но на загадочном посту с тоннелем, даже после возвращения Егора из штаба, никаких изменений не произошло. По-прежнему тропа часового проходит через сопку. Так же переплетаются над головой кроны орешника, дикого виноградника и молодых дубков. И, как прежде, несут службу на этом посту часовые.

Три капитана
     Этот рассказ не о капитанах дальнего плавания, не о путешественниках по неизведанным морям и океанам. Он о трёх обычных сухопутных капитанах Советской Армии. Необычное в них только то, что всем троим было под пятьдесят, все ростом выше ста восьмидесяти сантиметров, а триста с лишним килограммов веса делили примерно поровну. Расслабиться душой и телом хотелось трём капитанам. Потому-то и выбрали они ресторан не в гарнизонном городке, а в Уссурийске, отмечая день любимого ими рода войск.
     Время шло к закрытию заведения. Те, кто приходили просто поужинать, успели разойтись. Остались изрядно выпившие посетители, которым что-то не понравилось в трёх «богатырях». Вот и решили они показать друг другу свою удаль, надеясь увидеть поверженными этих нехилых мужиков в гражданской одежде. Задирам не спустили, слово за слово, и завязалась драка.
     Как-то случилось, что все ввязавшиеся в кулачные разборки, оказались на стороне задир. Крепко держали оборону три капитана. Отбивались не только от кулаков и пинков, но и от летящих в них бутылок, фужеров, стульев и столов. Вызванный работниками ресторана наряд милиции оказался бессилен утихомирить озлобленную толпу. Им на помощь подоспел патруль. Патрульным три «богатыря» подчинились, а с остальными справилась милиция. Патрульные не позволили милиции задержать военнослужащих, предъявивших свои удостоверения личности. Задержание повлекло бы очень серьёзные последствия, бросило тень на родную армию.
     О происшествии патруль сообщил в полковой штаб. На следующее утро наши капитаны получили по выговору. Об этом уведомили милицию и директора ресторана. Но руководство заведения, понёсшего от разбоя убытки, вышло с судебным иском на возмещение ущерба. Весь ущерб суд поделил на четырнадцать погромщиков поровну. В финотдел полка поступила доля выплаты трёх капитанов. Решением командира полка причитающаяся сумма была переведена истцу, то есть ресторану, с последующим удержанием из денежного довольствия провинившихся офицеров. Памятно отметили они свой праздник.
     Двое из наказанных офицеров мне хорошо знакомы. Капитан Зенцов ещё до происшествия в ресторане переведён из замполитов нашей роты в техотдел. Капитан Магницкий до моей переброски на фронт продолжал службу начальником особого отдела полка.
     Так-то капитаны сдержали натиск разъярённых мужиков и наряда милиции.

Женитьба замполита
     Лейтенант Подвольский после окончания военного училища оказался в нашем полку. До вступления в должность ему полагался отпуск, и он отбыл в Украину. Не знаю, какой бурный роман был у него на малой родине, но финал оказался комичный для одних и трагичный для других. В полку о романе узнали, когда лейтенант сдал отпускное удостоверение. Оказалось, что он вскружил голову землячке так, что та настояла на регистрации брака.
     Высокий, статный симпатичный балагур с погонами лейтенанта, он не мог не понравиться провинциальной девушке. Влюбилась. И это факт уже потому, что украинками обожаемы парни с погонами даже ефрейтора. А он – лейтенант. Молодым сыграли свадьбу по местным обычаям, а в сельсовете брачующимся поставили штамп о регистрации брака.
     Да вот неувязочка вышла: у невесты штамп оказался в паспорте, а у жениха – в отпускном удостоверении. Не удостоверение военнослужащего вооружённых сил СССР, заменяющее паспорт, подал Подвольский, а документ, действительный только во время отпуска.
     Как решала потом свои проблемы невеста, можно только предполагать. Неизвестно, какие претензии предъявила она работникам сельсовета за их непрофессионализм. В сельсовете узнали о незаконности регистрации брака из письма за подписью командира полка. Смешной случай? Да, можно посмеяться над доверчивостью невесты и над неосмотрительностью работников сельсовета. Но стоит ли? Судьба девушки надломлена. Возможно, что она стала посмешищем не только в своём селе, но и во всей округе.
     Не все офицеры отдыхают так. «Шутников», подобных Подвольскому, в армии по пальцам пересчитаешь. Большинство офицеров – люди добропорядочные, добросовестно исполняющие свой воинский и гражданский долг.
     Мы, солдаты, тогда не думали о возможной трагедии невесты. Нас захлёстывали эмоции от комедии молодого замполита нашей роты, лейтенанта Подвольского.

Лысый дембель
     Вступив после «женитьбы» в должность замполита роты, лейтенант Подвольский приступил к «закручиванию гаек». Прежний замполит Зенцов дорабатывал с нами срок до перевода и мог на что-то не обращать внимания или просто делать замечания. У Подвольского же можно было получить наряд вне очереди за небрежно подшитый подворотничок или расстегнутую верхнюю пуговицу гимнастёрки. За плохо начищенные сапоги он не скупился «наградить» неопрятного солдата тремя нарядами вне очереди.
     Осенью, незадолго до демобилизации, в строю на его глаза попал Газмагомедов, нёсший службу в хозяйственном взводе полка.
     – Это что за чубатый махновец? – обратился он к сержантам. – Чей? Почему неуставная причёска? Чтоб я больше не видел этого басмача. Тебе, Сазанаков, работа. Ясно?
     – Так точно, – ответил рядовой Сазанаков, по совместительству исполняющий обязанности ротного цирюльника.
     Горделивый ингуш Газмагомедов старался не показываться в поле зрения замполита. Через несколько дней, будто вспомнив что-то или кого-то, лейтенант на утреннем построении спросил у прапорщика:
      –;Почему в строю не все? Где остальные?
     –;Нет только караула, собаководов и хозяйственного взвода, – ответил взводный.
     Кинологи – привилегированная каста, всегда ссылались на то, что они круглые сутки с собаками и на построения не приходили. Ребята действительно хлопотали: выставляли собак на посты, готовили пищу и кормили питомцев, убирали после них, чистили и мыли. По требованию в строй прибыли все, кроме караульных. Щеголеватый сержант Соболев, командир отделения собаководов, сам был всегда начищен, отглажен и наодеколонен. То же он требовал от подчинённых.
     –;На всех любо-дорого посмотреть. Благодарю за службу, сержант! – сказал замполит и перевёл взгляд на встающего в строй «махновца».
     – Рядовой Сазанаков, выйти из строя. Почему не выполнил приказ?
     – Так я… Так он… Не мог же я насильно, – оправдывался низкорослый Миша Сазанаков.
     –;Бегом в роту за табуретом и ножницами. Газмагомедов ко мне. Садись, – скомандовал лейтенант дембелю.
     Указав на табурет, взял у Сазанакова ножницы. Ото лба до затылка выстриг полосу так, что стрижка под ноль оказалась неизбежной. Цирюльник Миша после построения так и сделал. Видели бы вы того горделивого ингуша, когда лейтенант орудовал ножницами. Желваки ходили как жернова, а на глазах навернулись слёзы. Такое унижение он не простил бы, но в армии тот прав, у кого больше прав. Не пожелав укоротить шевелюру, дембель лишился её.
     Всем стало ясно, что Подвольский дважды замечаний не делает.

Многостаночники 
     Накануне гарнизонного спортивного праздника прошли полковые легкоатлетические соревнования. После состязаний в нескольких спортивных дисциплинах выявились два претендента на участие в гарнизонных баталиях – дагестанец Али Гаджиев, у которого срок службы заканчивается предстоящей осенью, и Володя Тимофеев, сибиряк из Черногорска, нёсший службу первые полгода. Заявили их в гарнизон по всем дисциплинам, кроме спортивной ходьбы, длящейся почти всё время состязаний.
     Если в полку Али и Володя оспаривали первые места только между собой, то там у них появились серьёзные соперники. И это лишь потому, что те готовились к участию в одной, максимум в трёх дисциплинах. О них не было слышно. Зато рупор разрывался от криков:
     – Гаджиев, в сектор метания копья!
     –;Тимофеев, на старт четырёхсотметровки!
     – Тимофеев, к молоту!
     – Гаджиев, в сектор тройного прыжка!
     Гаджиева и Тимофеева приглашали то в один, то в другой сектора. Они едва поспевали. Можно только поражаться выносливости наших парней. Когда выступал кто-нибудь из них, мы, не жалея глоток, кричали: «Га-джи-ев, Га-джи-ев, Ти-мо-ха, Ти-мо-ха». К нам присоединялись те болельщики, чьи спортсмены успели выбыть из борьбы. Накал страстей был таким, что солдаты-болельщики неистовствовали, срывали голоса, соскакивали с трибун…
     –;Ти-мо-ха! Га-джи-ев! – скандировали почти все парням, не пропускавшим ни одного сектора и забега.
     И парни старались, выкладывались, концентрировали волю и силы, видя и слыша, как за них болеют. Не помню, сколько первых, вторых и третьих мест они завоевали. Редкая дисциплина или дистанция проходила при награждении без кого-то из наших ребят на пьедестале почёта. Володя молот метал впервые, но даже там оказался третьим. В прыжках в высоту он начал выступление, когда перед планкой остались двое с последней попыткой. Закончил черногорец с большим отрывом от соперников.
     На этом празднике лучший в гарнизоне прыгун в длину при последней, рекордной попытке, растянул связки в стопе толчковой ноги. К пьедесталу он подходил, опираясь на сук вместо костыля. На соревнования в округ можно было подать заявку для участия в смежных дисциплинах: бег на несколько дистанций, либо метание и толкание спортивных снарядов, или прыжки. Первенство Дальневосточного военного округа проводилось на декаду позже гарнизонного. Али был заявлен на толкание ядра и метание копья. Володе пришлось выбирать между прыжками и бегом. Выбрал прыжки.
     В округе нашим спортсменам составили конкуренцию не только солдаты обычных воинских частей, но и военнослужащие Хабаровской спортивной роты. Там, в секторе прыжков в высоту, все три призёра преодолели одну отметку. Места достались по попыткам. Тимофеев не сбил планку во второй попытке, один из его соперников оказался удачливее. Гаджиев в Хабаровске метнул копьё с третьим результатом. Два призёра округа из одной роты! Здорово! Но для нас незабываемы гарнизонные соревнования, а на них: «Гаджиев, в сектор! Тимофеев, на дистанцию!» – И почти несмолкаемые скандирования множества болельщиков: «Га-джи-ев, мо-ло-дец! Ти-мо-ха, мо-ло-дец!»
     После гарнизонного праздника своих прославившихся парней мы стали называть спортивными многостаночниками.

Промиловался
     Был в полку случай, связанный с растяжением связок у спортсмена. Но то растяжение ефрейтор Егор Шеломов получил не на соревнованиях и даже не на тренировке. В соседнем с войсковой частью селе была у Егора девушка. Как уже бывало не раз, после отбоя Шеломов оставил часть без разрешения. А это в армии называется самовольной отлучкой, самоволкой. Можно и под трибунал угодить.
     На машине, огибая поле, до села было девять километров. Напрямую, по тропе в поле, всего-то три километра. Только не тропа это, а полоска примятых посевов на неровностях пахоты. Промиловался Егор с любимой, потому и пришлось бежать, чтобы успеть до подъёма. На одном из ухабов оступился. Растяжение. Дальше, вместо бега, получилось скаканье на одной ноге. Но успел, избежал наказания. Дневальный не выдал товарища.
     Случилась травма у ефрейтора накануне гарнизонных соревнований по вольной борьбе. В предыдущем году Егор был чемпионом округа в своей весовой категории. Здесь, перебинтовав стопу, он выигрывал поединок за поединком. В финале ему достался непростой соперник. Тот солдат, родом из Армении, был штангистом. Сослуживцы показали ему несколько приёмов – получился борец вольного стиля.
     Принцип: «сила есть – ума не надо» до финала срабатывал. В бараний рог гнул силач-армянин соперников. Непросто досталась Шеломову победа над штангистом. Победить экзотического борца помогло мастерство, полученное в детской школе борьбы в Чурапче – районном центре в Якутии. Победил, несмотря на бурные симпатии болельщиков к борцу-штангисту.
     Но на соревнованиях в округе одного мастерства оказалось недостаточно. Там пригодилась бы прочная опора на вторую ногу. Экс-чемпион приехал с округа с третьим местом. Но случившееся не изменишь, не отвратишь.

Кровавая самоволка
     Всякое случалось в армии. И в самоволках не всегда всё было тихо да гладко. Мус; Гелаев, стройный красивый горец из Чечни, дружил с девушкой из соседнего села. К горцам у жителей села отношение негативное. Свежи воспоминания, когда кавказец-кабардинец увёз девушку в жёны к себе на родину. Увёз, да не одобрили родители и земляки выбор солдата, настояли жениться на подобной себе – на кабардинке. Сильны горские традиции, по которым сын не вправе ослушаться родителей. Пришлось отвергнутой любимой вернуться в село к родителям, где родился плод кабардинской любви.
     Но нашлась девушка, перешагнувшая все запреты, встречаясь с кавказцем. Сельские ребята сочли своим долгом постоять за честь очередной жертвы кавказцев. Предупреждали они Мусу забыть тропинку в их село и к Марусе-М;се, как стали называть девушку. Но чеченцы – народ гордый, не трусливый. Особенно, когда противостоят толпе не с голыми руками. В самоволках складной нож был спутником Гелаева. Не прекратились встречи с любимой.
     Поджидали тогда парни ненадёжного жениха односельчанки или просто прохаживались на окраине села, как сказали следователю военной прокуратуры, но повстречался с ними Муса. Вида складного ножа оказалось недостаточно, чтобы запугать и остановить парней, вот и резанул самовольщик одного из них. Увидев кровь друга, толпа рассвирепела, крепко попинала преступившего закон недруга и сдала участковому.
     Судил Гелаева не гражданский суд, а военный трибунал. Два года дисциплинарного батальона получил гордый горец, а дисбат – наказание хуже тюрьмы. К тому же, после дисбата, наказуемому предстояло пройти остаток срока службы в одной из воинских частей. О дальнейшей судьбе Мусы мне неизвестно.
     Любимая поехала в чеченскую семью, но там, видя в ней причину несчастья их Мусы, девушку не приняли. Ещё одна любовь к кавказцу стала уроком для селянок, но не для неё самой. Отвергнутую в Чечне Марусю местные ребята стали провожать пренебрежительными взглядами. А она не замечала ситуацию – сердце её принадлежало любимому чеченцу. Так Маруся-Муся оказалась отвергнутой и односельчанами.

Цыган
     У всех нас свои представления о цыганах и разные мнения о них. Одни вспоминают Будулая и его друзей из кинофильма «Цыган». Кому-то они представляются гадалками, обирающими доверчивых женщин, желающих знать о превратностях и радостях своей судьбы. У кого-то цыгане ассоциируются со знаменитым цыганским театром «Ромэн», руководит которым народный артист Николай Сличенко. Есть ещё кто-то и кто-нибудь с иными представлениями о народе, не имеющем своего государства и бытующем среди жителей многих стран. Был и у нас цыган.
     Редкостный якутский цыган оказался в полку на год раньше нас. Каждый раз, когда мы отдыхали или были на перекуре, его просили:
     – А ну-ка, цыган, сбацай что-нибудь.
     Даже если просил более молодой боец, просьба сплясать не воспринималась им ни унижением, ни оскорблением. Наоборот, при этом он ощущал свою значимость и необходимость. Щуплый и невысокого роста, он был лёгок на ногу. Мог плясать и перед завтраком, и после обеда – где угодно и в любое время. Делал он это всегда от души и, как нам казалось, мастерски.
     Может быть, от всеобщего внимания к нему и его способностям или то было желанием с детства, мечтал он стать артистом в цыганском коллективе. Театр «Ромэн» – вершина тех мечтаний. Знали о мечте парня даже офицеры. Потому-то, когда увидели афишу о концерте «Ромэн» в гарнизонном городке, Николаю Васильеву приобрели билет на концерт и оформили увольнительную. Наш якутский цыган Николай летал на крыльях счастья от предстоящей встречи со знаменитостью, Николаем Сличенко. Глаза его излучали столько света и тепла, что могли бы растопить айсберг.
     За кулисы после концерта пробиться сложнее, чем без билета в зрительный зал. Но у Васильева есть зрительский билет и цыганистость – пробился. Чтобы солдат мог показать свои способности сполна, ему дали специальные сапоги. Зажигательная цыганская чечётка в них была великолепна. Сапоги на ногах нашего сослуживца не просто выбивали из пола звуки чечётки, они будто выговаривали слова жизнеутверждающего стихотворения. Коля надеялся, что его непременно пригласят и его будущее неразрывно от театра.
     Из увольнения полковой любимец вернулся поникшим, словно цветок в пору засухи. Он объяснил причину упавшего настроения:
     –;Видели мою пляску многие. Смотрели так, будто перед ними появился экзотический фрукт. Встретить цыгана на самом дальнем от их Москвы востоке они не ожидали. Вердикт вынесла неприятная на вид тётка, которой под полсотни лет. Она, может быть, плясала когда-то, но теперь её держат в коллективе за былые заслуги какой-нибудь администраторшей. Ярко напомаженные не по-цыгански толстые губы, растянутые в самодовольную ухмылку, озвучили тот вердикт: «Наш цыганский театр, молодой человек, несёт в массы цыганскую культуру. Вас, юноша, никто ни в чём не винит. Так обычно и бывает, соприкасаясь, культуры разных народов проникают друг в друга, ассимилируют, усредняются. Вот и три танца, показанные солдатом, – она обратилась к окружающим, – это не цыганские, а какие-то цыгано-якутские, поскольку паренёк родом из Якутии».
     –;У этих цыган есть на примете цыгане, поцыганистее якутского цыгана. И Николая Сличенко я видел только из зрительного зала. К нему меня не пустили, сослались на усталость великого мастера, – с грустью добавил наш Васильев.

Грузинское вино
     Осень тогда выдалась на редкость тёплая даже для Приморья. Седьмого ноября, в день празднования Октябрьской революции, мы играли в волейбол на открытой площадке с голыми торсами. Полковой киномеханик оказался в госпитале. Он до наступления отопительного сезона решил испытать клубную кочегарку. Для быстроты растопки плеснул в топку солярки или бензина. От воспламенившихся паров пламя вылетело из топки и обожгло истопника. Всё лето во время киносеансов я провёл в киноаппаратной и оказался единственным, кто мог заменить пострадавшего однополчанина.
     «Война войной, а обед по расписанию», – гласит пословица. Примерно так же обстояло в армии с кинофильмами: их показывали дважды в неделю. Снарядили УАЗ, на котором офицеры поехали решать полковые вопросы. Меня, уже не впервой, взяли для обмена кинолент. К нам подсадили молодого бойца из учебной роты ближайшего осеннего призыва. Грузин Чилишвили до призыва не вступил в комсомол – небывалый случай. Мне, ориентирующемуся в Уссурийске, предстояло после обмена кинолент провести бойца в фотоателье, где он сфотографируется для комсомольского билета. Договорились, что в назначенное время офицеры заберут нас на кинобазе. На дела времени ушло немного, всё спорилось по-солдатски быстро. Новый друг попросил сходить на рынок. Я возразил:
     –;Что там делать с трёшкой солдатского денежного довольствия?
     – Пойдём, просто посмотрим. На окраине рынка друг увидел киоск с вывеской «Грузинское вино». Заказали. Я только взял свой стакан, а молодой боец уже цинично выпускал сквозь зубы купленное и набранное в рот содержимое прямо перед глазами киоскёра. Молча, взял мой стакан и вместе со своим выплеснул в трёх шагах от ларька. Вернулся и в окошечко сказал что-то по-грузински. Было нетрудно догадаться, что купленный напиток он сравнил с ослиной мочой. Грузин, хозяин киоска, спросил на родном языке. Я из ответа бойца понял только «Кутаиси». Пожилой грузин в ответ что-то воскликнул на родном языке. Чилишвили ответил по-русски:
     – Я не один, с другом.
     –;Заходи с другом! Заходи, дорогой! – обратился киоскёр и ко мне.
     И теперь чувствую неподдельное гостеприимство и радушие в отношении ко мне, незнакомому для киоскёра армейскому другу земляка из Кутаиси. Продавец налил по гранёному стакану из своего бурдюка, вернул деньги за выплеснутое вино, сказав, что солдатам они ещё пригодятся. Потом грузины минут двадцать разговаривали на родном языке. За разговором приняли ещё по паре стаканов. Земляки были довольны встречей вдали от родины. Ещё по полстакана хозяин налил со словами:
     – Вы на службе, много нельзя.
     Я ощущал, что у обоих ни в одном глазу и сказал об этом сослуживцу.
     –;А ты встань, – предложил армейский друг.
     Сознание было незамутнённым, но ноги немногим отличались от тех, что у ватной куклы, а в сапоги, будто свинца подлили.
     – Вот это настоящее грузинское вино, – горделиво сказал Чилишвили по пути на кинобазу.
     Пить такое вино мне больше не приходилось до поездки в Абхазию.

Спасатель
     Сергей Босыч призывался из Минусинска. До призыва в армию успел поработать спасателем на лодочной станции. Боец рассказал друзьям, что рядом, на берегу Енисейской протоки, обустроен городской пляж. Чаще спасать приходилось не тех отдыхающих, которые брали в прокат лодки или гидроцикл, а купальщиков. Высокий, стройный, интеллигентный, красивый лицом, он не мог не нравиться девушкам. Мы шутили над ним:
     – Девчата, видя такого симпатичного спасателя, наверное, специально тонули, чтобы быть спасёнными тобой.
     Он отшучивался:
     –;Когда я впервые пришёл на работу, коллеги напели мне поучительный куплет: «Наш Серёга – центроспас – утопающую спас. А когда на ней женился, сам заплыл и утопился».
     – Знакомства с девушками были, но я не придавал им значения, не увлекался всерьёз.
     Компанейский парень, из которого сквозь форменную одежду проступала интеллигентность, хороший гитарист и певец, знающий немало песен, он в минуты солдатского отдыха оказывался в центре внимания. Играл он и плясовые мелодии – благо плясать у нас было кому. Служба у Сергея проходила «без сучка и задоринки».
     Когда мы дослуживали первый год, ему предложили ехать на учёбу в школу прапорщиков. Босыч принял решение делать военную карьеру. Перед поездкой на медкомиссию его поставили дневальным по роте. От бессонной ночи глаза воспалились. Окулист «забраковал» нашего друга. После объяснения ситуации Сергею разрешили пройти комиссию повторно. В этот раз зрение оказалось безупречным, но у парня обнаружили плеврит – заболевание лёгких. Вместо поездки в школу прапорщиков он три недели пролечился в госпитале.
     Пока друга лечили, мы узнали у полкового доктора, что плеврит не приводит к инвалидности, полностью излечивается. На гражданке наш Сергей сможет работать, иметь жену и детей, радоваться жизни. Сникшего друга мы поддерживали до его отъезда из армии.
     Оставшиеся дослуживать в полку, наверное, долго скучали по гитаристу и хорошему другу Серёге Босычу. Меня самого армейская круговерть вскоре закрутила так, что Серёгина проблема показалась мелочью жизни. Фронт… Афган…

РАССКАЗ ЗЕМЛЯКА-СОСЛУЖИВЦА
Первая медаль
     Пятый год работает Любомир в школе и семь лет пролетели после его демобилизации. Столько же минуло и после первого Дня Великой Победы над вероломным и беспощадным врагом. И до сих пор, словом не обмолвился учитель о своих наградах. Чтобы узнать о военном прошлом дважды награждённого земляка, перед двадцать третьим февраля в школу пригласили Олега. Работающий теперь в райкоме, он призывался в армию в один день с Любомиром. Год отслужить Отчизне землякам предстояло в разных военных округах, на разных фронтах, но, волей судеб, оказались они в одном полку.
     Любомир Семёнович знал, что рассказ друга будет о том, о чём он сам не рассказывал на переменках своим ученикам-непоседам. Окружённый любознательными мальчишками, учитель не хвастал, не выпячивал свою роль в сражениях, обходил стороной военную тему. Он не захотел слушать и рассказ сослуживца о своём вкладе в успех военных операций. На встречу с боевым товарищем в актовом зале школы Любомир не пришёл. Олегу рассказывать не о себе, а о друге проще. Но от волнения и захлестнувших воспоминаний рассказ его оказался сбивчивым. Эмоции рассказчика ещё сильнее воспламенили воображение слушателей.
     – По путям-дорогам Польши шло лето военного сорок четвёртого года. Дорога пролегла по равнине, а по обе стороны от неё, кое-где виднелись возвышенности. Те невысокие холмики не остались бы в памяти, если бы не случай. Их-то и огибала искалеченная бомбёжками автотрасса. Колонна машин подвозила на линию фронта боеприпасы, продовольствие, обмундирование для солдат и офицеров, вступивших на территорию другой страны. Наступали освободители в форменной одежде, успевшей изрядно износиться и обтрепаться за время ратных будней. Командование решило, что в глазах братских народов освободители не должны выглядеть нищими.
     Любомир вёл трофейный бронетранспортёр, один из трёх, сопровождавших колонну полуторок, ЗИСов и студебеккеров, полученных по ленд-лизу из США. На участке дороги между двумя сопками вражеская лёгкая артиллерия открыла по колонне плотный огонь. Хоть и была та артиллерия лёгкая, да нам от того легче не становилось. Глубокие кюветы не давали съехать с трассы. Образовалась пробка и вся колонна превратилась в стоящие под прицельным огнём мишени. Мы приняли бой, но гружёные машины загорались одна за другой. Ни спастись от вражеского огня, ни подавить его невозможно – враги, а это не только немцы, стреляли с выпуклостей обеих сопок, из-за созданных природой укрытий. А наши ребята у них на виду, как на ладони.
     И тогда Любомир на своём БТРе столкнул в придорожные кюветы горящие боевые и грузовые машины. Колонна прорвалась, а младшего сержанта, получившего в том бою осколочное ранение, нашего Любомира и вашего учителя, в госпитале нашла первая медаль.
     В сорок четвёртом наше командование уже не скупилось на награды. Но к орденам и медалям представляли только особо отличившихся бойцов и командиров. А это не умаляет значимости награды!

С любимцем мира во главе
     – Были и другие военные дороги, много дорог, – продолжал рассказчик. – На одной из них, проходящей в той же Польше, вдоль петляющей небольшой равнинной реки, завязалось сражение. Враги, просочившиеся в наш ближний тыл, избегали боёв на открытой местности, делали засады там, где оказывались менее уязвимыми. А мы – в тесноте. С одной стороны от дороги течёт река, с другой – глубокий кювет, непреодолимый даже для полноприводных студебеккеров. Положение казалось безвыходным.
     Необстрелянный лейтенант в возникшей суматохе не смог возглавить окруженцев. С поднятыми руками он бросился в воду, поплыл, пытаясь избежать гиблое место. Врагами ли, для которых был отличной мишенью, или кем-то из своих подчинённых, но лишён трус самого дорогого – жизни. Любомир взял командование бойцами колонны на себя, хоть были те, кто по званию старше нашего сержанта. По рации в штаб сообщили о засаде.
     Оставив десяток товарищей отстреливаться с прежних позиций, остальных, в дыму горящих машин, повёл к концу колонны. Оттуда по кювету, скрываясь за бугорки, ребята вышли за поворот недоступный обзору врагов, устроивших засаду. Форсировали речку, и вышли на позиции, где вражеский десант перестал быть недосягаемым. Помог нашим парням и фактор неожиданности. Во главе с сержантом в том бою ребята отправили в лютеранский и католический рай половину десантников. Прибывшие самолёты завершили уничтожение просочившегося вражеского воинства. Чтобы уберечь своих ребят, раненый Любомир по рации корректировал огонь нашей авиации. По единственной в колонне рации.
     Снова полевой госпиталь. Рана зажила быстро. Вторую награду находчивому инициативному сержанту начальник штаба вручал перед строем.
     По-армейски скупой на похвалы, он и в тот раз был немногословен. Но за краткостью старший офицер не мог бы скрыть доброжелательность и уважение к опытному воину, проявившему себя сержанту. «Отваги и находчивости тебе не занимать! Здоровья тебе, сынок! Будь любимцем мира, как нарекли тебя родители», – сказал и на прощание по-отечески обнял награждённого седой подполковник.
     И он любим! Я вижу это по вашим глазам, мои неравнодушные слушатели, – отметил рассказчик.

Последний бой
     – Не устали ещё слушать? Хорошо, я расскажу об очень важном бое, хоть и нет за него наград. Со времён неизвестно какой войны бытует мнение, что «Последний бой – он трудный самый». Войне не было видно конца, а тот бой для Любомира оказался последним. Среди множества традиций есть касающаяся людей военных – в бою спасай знамя, командира и боевого товарища. Каждый солдат со времён Российской империи, или более ранних, свято чтит эту традицию по сей день. В тот раз в колонне с продовольствием и боеприпасами ехали заместители командиров по политической части – замполиты. В освобождённой части территории Германии надо было организовать мирную жизнь, с оглядкой на необходимость защищать отвоёванное.
     Фронт ушёл вперёд. Там, ещё сильные и технически хорошо оснащённые, группировки гитлеровцев успешно противостояли натиску наших войск.  Вдруг здесь, в нашем тылу, засада. Недобитые в разных местах фашисты, собрались на одном из участков дороги. Позиции для боя у них были превосходные, а оружие отменное. Когда подбитый БТР Любомира загорелся, экипаж успел выгрузить остатки боекомплекта – рвущиеся в огне снаряды – не меньшая опасность, чем прилетевшие. От горящей боевой машины снег таял даже в придорожной канаве. По её склону стекали грязные от сажи ручьи. Укрыться за БТР невозможно от жары. На виду у врагов все становились лёгкими мишенями. Из засады на близком взгорке били по всему, что двигалось.
     Парни гибли как утки на чистой воде во время охоты. От плотного огня нас не спасали даже клубы дыма от горящей техники. В этом земном аду оборонцами командовал полковник. Любомир был близко от него и слышал голос командира, прорывающийся между разрывами снарядов. Когда команды прекратились, Любомир, перебежками от машины к машине, по кювету добрался до полковника. Крикнув, что замполит ранен, стал его перевязывать.
     Одним осколком снаряда была перебита ключица – рука казалась пришитой к тряпичной кукле. Другой осколок, пробив рёбра, скрылся где-то в области сердца. Кровь стекала медленно, значит, крупные артерии не повреждены. Боец заканчивал перевязку, когда к раненому вернулось сознание. «Сержант, не отвлекайся на меня, продолжай держать оборону. Я приказываю»! «Помолчи, побереги силы, полковник. Они пригодятся при транспортировке. Санитары уже едут», – вселил надежду Любомир.
     В бою такое общение сержанта и старшего офицера не панибратство, а обыденность. Перед лицом смерти все становились равными, независимо от звания и возраста. От неквалифицированного движения перевязывающего полковник вновь потерял сознание. Очнувшись, увидел бойца пытающимся перевязать рану на собственной груди. Выдохи сержанта были с кровью. «Прости, я тебе не помощник. Скажи хоть, как зовут тебя, сержант»? «Любомир, любимец мира. Война, как видно, если не любит, то щадит меня. Мы оба живы, а я готов послать в лютеранский рай или ад ещё нескольких гитлеровцев, пока подлетит бомбардировщик».
   Не успел. На вражеские позиции полетел смерч авиабомб. В подъехавшие следом ЗИС-5 грузили в один раненых, в другой – погибших. Полковник выжил. Мой однополчанин и земляк демобилизован после госпиталя, месяцем позже нас, без половинки правого лёгкого. Такой вот он, мой однополчанин!
***
     Не забыл полковник то сражение. И спасителя-сержанта с редким именем не забыл. Через восемь лет после боя, в День Победы, военком вручил Любомиру Семёновичу третью боевую награду – орден. Позднее, с юбилейными медалями наград стало много, но первые три фронтовик ценил более других.
     Как и в прежние годы, на переменках учитель труда рассказывал мальчишкам сказки и забавные были-небылицы из жизни односельчан. Отличить в тех «рассказках» Любомира правду от вымысла никто и никогда не пытался. Складно да ладно ложились в его повествованиях слово за словом, история за историей. Но о боевом прошлом самого Любомира есть только один рассказ, Олега, прозвучавший в том пятьдесят третьем.

ПО СТОПАМ УЧИТЕЛЯ
     Ещё тогда, когда он был просто Вовкой Кокориным, а в лучшем случае – Володей, он с нетерпением ждал день с уроками труда. И было отчего. На переменках, между сдвоенными уроками, самый классный учитель школы рассказывал мальчишкам то сказки, то были и небылицы об односельчанах. Как у всех мальчишек школы, уроки труда и у него, у Вовки, были самыми любимыми. Никто уже и не помнит теперь, о чём именно рассказывал Любомир Семёнович. Но и повзрослевшие ученики с любовью вспоминают о своём учителе.
     Высокий, немного сутуловатый, но крепкий, как сибирский кедр, со светло-русыми волосами и с голубыми, как весеннее небо, глазами – это всё о нём, о их Любомире. Учитель труда притягивал к себе мальчишеские сердца не только захватывающими внимание и воображение рассказами, но и своей размеренной неспешностью, умением превращать деревянную заготовку в нужную вещь. И что самое главное – после пилений, стесываний, сверлений, строганий и шлифований наждачной бумагой, что-то стоящее получалось и у Любомировых учеников.
     По завершении школы-десятилетки, районный военкомат отправил Володю на курсы для получения профессии водителя. Получив удостоверение и категорию на управление грузовым автотранспортом, Владимир призван в Советскую армию. Некоторые односельчане уже отмеряли километры по опалённым войной дорогам Афганистана. Было такое понятие – «ограниченный контингент советских войск в дружественной стране». Свой первый год деревенский парень служил в обычной воинской части в Союзе.
     На долю Кокорина Афган пришёлся на второй год службы. На горных дорогах не миновали его и засады жестоких душманов. Отслужил достойно – с ранениями и наградами. Вот только рассказывать о своих воинских подвигах и он не любит. Совсем, как когда-то любимый учитель.
     В то лето Любомир Семёнович покинул наш мир.
     Тогда-то, после демобилизации, Владимир поступил на заочное обучение  в Канское педучилище, чтобы стать учителем трудового обучения у мальчишек, в своей родной школе.    
     Владимир Петрович Кокорин, не пытаясь изобретать что-то новое, своё, продолжил привычную традицию. Как и у его учителя, Любомира Семёновича, на переменках между сдвоенными уроками мальчишеское внимание обращено к рассказчику. В то же здание школьных мастерских, но теперь уже на его уроки, бегут мальчишки. Точно так, как когда-то бегали его сверстники и он сам. И не беда, что этот коренастый, молодой и энергичный рассказчик внешне не походит на прежнего и всеми любимого Любомира Семёновича.
   Воин-афганец и тогда, и до сей поры считает, что война – это не то, о чём стоит рассказывать мальчишкам. Даже в кинофильмах, кажущихся очень реалистичными, показывается не настоящая война с её кровью, и ужасами смерти. Что-то в них причесано, приглажено, завуалировано. Правда о любой войне была бы стрессом для мальчишеской психики. Потому-то и рассказывает он своим ученикам об армейских буднях мирного времени.

ВЕТЕРАН
     Пётр Алексеевич Каргопольцев. Высокий и статный он не походил на ветерана Великой Отечественной – выглядел моложе. На рубеже тысячелетий на вид ему было лет под семьдесят. Неспешная нешаркающая походка без палочки, прямая спина, уверенный открытый взгляд глаз цвета чёрной смородины и ни единого седого волоса в чёрных, как смоль, волосах: всё это казалось удивительным во внешности ветерана.
     В наш посёлок они приехали вслед за сыном, успевшим обосноваться на новом месте. Пётр Алексеевич с женой Надеждой Ивановной, потому-то они, а не он. Если главу семьи выдавали только цвет глаз и волос, то его жена выглядела чистокровной буряткой. Да, они приехали из Бурятии. Общительность и простота характеров этих пожилых людей быстро сблизили их с односельчанами. И я, давно поддерживающий дружеские отношения с Николаем Петровичем, быстро сблизился с его родителями.
     Мои сомнения в том, как мог оказаться ветераном войны этот пожилой мужчина – назвать его стариком язык не поворачивается – рассеялись, когда узнал некоторые подробности. Оказалось, что Пётр Алексеевич ветеран корейской войны, а не какой-нибудь сын полка, как я предполагал раньше. Но это оказалось лишь частью вскрывшейся правды.
     Стать и уверенность человека, знающего себе цену – это то, что могли видеть односельчане, новые земляки Петра Алексеевича. Не надменность и не высокомерие, а именно самоуверенность. В тайне от мужа Надежда Ивановна рассказала мне такое, что не оставило меня равнодушным. Придя домой, я записал суть услышанного мною в рифмованные строки.
ПРОДОЛЖЕНИЕ БОЯ
Немало  лет  прошло  с  поры  той  давней,
И  столько  лет  стоял  войне  заслон,
Но  знаем  мы,  что  на  войне, не  главной,
Три  года  шёл  тогда к  победе  он.

Он – чей-то  дед,  кому  уже  прапрадед.
Сегодня  он  и  немощен,  и  стар.
А  вот  тогда,  счастливой  жизни  ради,
Дед  за  ударом  наносил  удар.

Он  видит  всё  в  кошмарах  и  сегодня,
Вперёд  зовёт  в  бреду  атаки  той.
Юнцом дед  был  не раз  в  атаку  поднят,
А  вот  сегодня  продолжает  бой.

Вокруг  него  снаряды,  мины  рвутся.
Он  сам  идёт,  других ведёт вперёд.
Быть  может,  кто  над  дедом  посмеются,
Его  родным  такое  не  взбредёт.

Весь  наизусть  они  сценарий  знают,
Бывает  мочи  нет  стоять  вблизи.
Помочь  ему  они  давно  желают.
И  не  жалеют  собственной  слезы.

Не  много  их,  бойцов  в  ночной  постели.
Их  с  каждым  днём  всё  меньше  среди  нас.
Не  знаем  мы,  того  ль  они  хотели,
Что  мы  имеем  в  этот  мирный  час.
     При встрече в домашней обстановке я прочитал эти строки Петру Алексеевичу. Привычный к вниманию только родных, ветеран засмущался. Возможно, его смущение было связано и с тем, что о войне в его кошмарных снах теперь знаю и я, а не только родственники.
     Такой вот он, ветеран Пётр Алексеевич Каргопольцев! К моему сожалению их, ветеранов, остаётся всё меньше и меньше.