Суд над Густавом Флобером

(Драматическое эхо в одном акте)

Действующие лица:
•  ГЮСТАВ ФЛОБЕР — Человек-стекло. Его взгляд — беспристрастный скальпель. В его петлице — засохший цветок провинции.
•  ПРОКУРОР (ГОЛОС ДОБРОДЕТЕЛИ) — Существо из чугуна и нравственных догм. Его голос звучит как скрип колес по булыжной мостовой.
•  ЭММА БОВАРИ (ПРИЗРАК ЖЕЛАНИЯ) — Силуэт из тумана и кружев. Её лицо — всегда вполоборота, ускользающее.
•  ХОР ПОДЪЕЗДНЫХ ШЕПОТОВ — Безликие тени, несущие смрад сплетен и зависти.


 СЦЕНА ПЕРВАЯ: ИСКУШЕНИЕ ПУСТОТЫ

Сцена — полумрачный зал суда, который медленно превращается в душную гостиную. На стенах — обои с банальным орнаментом. В центре — стол, заваленный рукописями. Флобер стоит неподвижно, как изваяние.

ПРОКУРОР: Гюстав! Ты обвиняешься в соучастии! Ты не просто написал роман — ты создал вирус. Ты впустил в скромные дома порок, завернув его в шелка. Твоя Эмма Бовари — это гимн греху, ода супружеской неверности, побег от скуки в объятия лжи. Ты убил нравственность, предложив взамен мишуру страстей! Твой грех не в том, что ты показал мерзость, а в том, что ты сделал её такой манящей!

ФЛОБЕР: (голос его сух, как осенний лист, но с металлической сердцевиной) Мой дорогой Судья, я не создавал вину. Я лишь вдохнул жизнь в воздух, которым вы дышали. Если в нём оказался яд, то это ваш яд, а не мой. Эмма не искала грех. Она искала Жизнь. Она пыталась пробить головой тугую паутину вашей провинциальной скуки, которая была для неё страшнее чумы. Разве не вы, своим равнодушием, заперли её в этой золотой клетке, где единственной дверью оказалась бездна?


 СЦЕНА ВТОРАЯ: АНАТОМИЯ ЖАЖДЫ

Из тумана выступает Эмма Бовари. Она не произносит ни слова, но её движения полны отчаяния и нереализованной красоты.

ПРОКУРОР: (указывая на Эмму) Вот она! Твоё творение! Эта женщина — ходячая трагедия! Она отравила себя не мышьяком, а твоим ядом, твоим презрением к обыденности!

ФЛОБЕР: (с едва заметной болью в голосе) Её трагедия не в том, что она «отравила себя», а в том, что она не смогла дышать вашим воздухом. Моя Эмма — это каждая душа, которая мечтает о балетах и страстях, когда вокруг — лишь кухонный чад и воскресные проповеди. Она — это крик красоты, погребенной под тяжестью обыденности. Она — это не преступление, а приговор вашей эпохе, которая научила мечтать, но не дала крыльев. Я не романтизировал грех. Я анатомировал тоску. И обнаружил, что скука — это самая страшная болезнь, а её лекарство порой смертельно.

ХОР ПОДЪЕЗДНЫХ ШЕПОТОВ: (шурша) Видели её? Слышали? Грешница! Она опозорила... Она жаждала...


 СЦЕНА ТРЕТЬЯ: ВЕРДИКТ БЕССТРАСТИЯ

ПРОКУРОР: Твой приговор — проклятие! Твои книги будут жечь на кострах добродетели!

ФЛОБЕР: (выпрямляясь, его голос — как эхо колокола) Вы можете жечь мои книги, но вы не сожжёте ту истину, которую они несут. Я — стекло, сквозь которое ваш век увидит себя без прикрас. Я не проповедник. Я — художник. И художник обязан быть беспощадным в своём наблюдении. Моя Эмма — это я. Потому что я так же, как она, задыхался в духоте мира, но вместо яда взял перо. И моя единственная вина в том, что я осмелился показать вам ваше собственное лицо, искаженное тоской.


 ФИНАЛ

Флобер медленно исчезает, растворяясь в тумане. Обои гостиной осыпаются, обнажая голые, серые стены. Эмма Бовари замирает, её призрак растворяется в воздухе. Остаются только Хор Шепотов, который постепенно стихает, оставляя звенящую пустоту.

ГОЛОС ФЛОБЕРА: (эхом) Художник должен быть в своём произведении как Бог в мироздании: вездесущим и невидимым.

Занавес падает. Слышен тихий шорох страниц, которые продолжают жить.

ЗАНАВЕС.
(с) Юрий Тубольцев