Нана мотт Язык, рождающий миры, и преступление мол

 Нана мотт: Язык, рождающий миры, и преступление молчания

Есть народы, которые говорят на языках. А есть народы, которые являются языком. Ингуши принадлежат ко вторым. Их речь — не просто средство коммуникации, а генетическая память цивилизации. «ГlаллаГlай мотт ховчоа масса долча адамий мотт хов» — «Знающий ингушский язык знает языки всех народов». Это не гордость, это констатация. Нана мотт — Материнский язык, язык-матрица. И именно это знание становится причиной самого изощренного преступления, которое только можно совершить против народа: тотального, системного, веками длящегося игнорирования.

Грамматика как жертвоприношение

Когда носитель уникального кавказского языка произносит «Наьна мотт» вместо «Нана мотт», он подыгрывает моастагlий — тем, кто столетиями пытается стереть связь между ингушским словом и его космогоническим смыслом. Ведь «Нана» — это не просто «мать». Это та, кто вынашивает, рождает, дает начало. Язык не может быть «отцовским» в этой парадигме: отец оплодотворяет, но мать воплощает. Нана мотт — это чрево, в котором девять тысяч лет формировались этнонимы Ариев, Асов, Дзурдзуков, Колхов, Халха, Гlалгlа. Все эти имена, рассыпанные по древним хроникам от Шумера до Европы, сходятся в одной точке этимологии. И точка эта — ингушский язык.

Игнорирование начинается здесь. С академического отрицания. С того, что доктора наук, издающие монографии о Кавказе, принципиально не заглядывают в словарь языка, на котором говорят башенные комплексы. Они перефразируют Геродота, переписывают Страбона, приписывают другим народам топонимы, которые этимологизируются только через Нана мотт. Это не научная ошибка. Это ритуал. Это сознательное убийство первоисточника.

Категория молчания в политике геноцида

XX век изобрел множество способов уничтожения народов. Газовая камера, пуля, голод. Но против ингушей был применен метод, который психиатры называют «мертвой тишиной». 1944 год. Сталин приговаривает целый народ к смерти изгнанием. Мир молчит. 1992 год. Ельцин, президент страны, подписавшей закон о реабилитации, допускает этническую чистку в Пригородном районе. Ингуши — народ, десятилетиями боровшийся за справедливость мирным путем, народ, вышедший на протесты еще после Новочеркасска, — вновь изгоняем. Мир снова молчит. Но когда говорят о черкесском геноциде, о чеченских трагедиях, европейские парламенты находят голос. Ингуши остаются за скобками. Их геноцид не получает имени. Их боль — не боль, их потеря — не потеря.

Это и есть игнорирование как высшая форма нацизма. Нацист говорит: «Ты не достоин жизни». Игнорирующий говорит: «Тебя не существует». Это онтологическое уничтожение страшнее физической смерти. Оно превращает народ в призраков, бродящих по собственной земле.

Склепы и черные копатели

На территории, где каждый камень — склеп, каждый курган — храм, разрешено всё. Разрушаются башни, которые видели Тушоли — равноденствие допотопных жрецов. Работают черные копатели, выносящие из могильников черепа предков, чья чистота крови (J2) достигает 90%, что делает их уникальным генетическим реликтом человечества. Ученые снимают фильмы о кавказских древностях, ни разу не упоминая, что авторы этих памятников — ингуши. Создаются дарственные призы: территория с тысячелетними храмами передается «верным народам» как награда за лояльность. Рекордная плотность населения, уничтожение сакрального ландшафта, антиингушские секты, финансируемые из-за рубежа, — всё это происходит в режиме полной видимости и полного игнорирования.

Народ, который не плачет

Поразительно другое. Ингуши не плачут. Они не просят. «Нана мотт» не знает слов «жалость к себе». В языке матрицы есть понятие «Эздел» — закон свободных. Свободный не может унижаться просьбой о признании. Он просто есть. Он стоит в своих горах, как башня, которую невозможно снести, потому что она срослась со скалой. Двадцать первый век. У ингушей отнимают дома в двух республиках, нарушая Конституцию, законы, традиции. Игнорирование достигает степени абсолютной невидимости: жертва перестает отражаться в зеркале общественного мнения.

Но история — плохой игнорирующий. Рано или поздно она произносит вслух все имена, которые были затерты. Язык-матрица невозможно уничтожить, потому что на нем говорят не только люди. На нем говорят камни Ингушетии, ее склепы, ее звездное небо, начертанное на шкуре Овна. Нана мотт — это язык, на котором Бог говорил до того, как люди разделились. И пока живы хотя бы несколько стариков, произносящих «ГlаллаГlай мотт ховчоа масса долча адамий мотт хов», цивилизация Колхов продолжается.

Игнорирование заканчивается там, где начинается Память. А память, как и мать, не умирает, пока ее называют по имени. Нана. Не Наьна. Нана.