Потерянное счастье. Девочка из детства

Потерянное счастье. Книга первая: Девочка из детства

Глава 1. Лидочка и «Орлёнок»

Ее звали Лидочка. Сейчас, оглядываясь назад, сквозь толщу лет, я вижу её так ясно, будто это не я, а моя младшая сестра, застывшая на пожелтевшем снимке.

Детство было счастливым. Оно пахло глаженым кашемировым школьным платьем и хлоркой в пионерском лагере, вкусом ирисок «Кис-кис» и сладкой черемухой, до которой она, трусиха, так и не могла дотянуться, как ни подпрыгивала. Оно звенело голосами в «штандер-стоп» и топотом пяток в догонялках. Улица кипела жизнью, и Лидочка была частью этого кипения, но всегда чуть в стороне, в тени. Она не лезла на заборы, не плавала на плоту в затончике — боялась воды, не любила командовать, хотя была председателем совета дружины. Странное дело: там, на сборе, она могла говорить речи, а в жизни — терялась.

Самыми близкими были мама и верная подруга Тайка. И еще была Наташа — старше на год, другая, почти идеальная. Когда Лидочку за отличную учебу наградили путевкой в «Орленок», она писала оттуда письма именно Наташе. Усевшись на подоконник в прохладном корпусе, где пахло морем и мастикой для пола, она выводила красивым, ровным почерком: «Здравствуй, дорогая Наташа!»

В конверт ложились не просто слова. Там было море, которое сверкало на солнце тысячью искр, и горы, уходящие в небо. Там был отрядный костер, от которого по щекам бежал жар, а по спине — мурашки от песен. Там был Андрей — вожатый, студент. Лидочка влюбилась в него так, как умеют влюбляться только в двенадцать лет — тайно, отчаянно и безнадежно. Она боялась поднять на него глаза, а когда он проходил мимо, её сердце билось где-то в горле, мешая дышать. Она знала, что он — из другого мира, взрослого и недосягаемого, а она всего лишь шестиклассница в казенных трусах и майке.

Письма к Наташе получались длинными, с рисунками на полях. Лидочка запечатывала конверт и чувствовала себя почти счастливой. Почти.

В той, прошлой жизни, всё было «почти». Почти счастье, почти любовь.

Глава 2. Аркаша и сапожки-казачки

В школе был Аркаша. Он присылал к ней своего друга с записками, мятыми от волнения. «Лида, давай встретимся после уроков». Он сам при этом прятался за углом, краснел и не решался подойти. Аркаша был скромнее её, тише воды, ниже травы, а Лидочка была занята собой, учебой и дружбой с Тайкой. Любовь к мальчикам тогда не трогала её сердце. Оно было отдано маме, и только маме. На отца и старшую сестру, которая была старше на целых шесть лет и казалась почти взрослой, любви оставалось меньше, но она была нежна и ласкова  с ними.

Потом была учеба в педагогическом. Первые два года прошли в тоске по дому. Летать на маленьком самолетике Ан-2 домой было дорого и муторно, ветер бросал машину из стороны в сторону, но Лидочка терпела, лишь бы увидеть маму. А когда мама мягко сказала: «Часто летать дорого, доченька», Лидочка послушалась. Она вообще умела слушаться и терпеть. Привыкла к общежитию, к четырем койкам в комнате, к вечным чужим разговорам.

На третьем курсе мама сшила ей в ателье серое пальто с модными широкими плечами, купила сапожки-казачки и сделала шляпку-таблетку из каракуля, украсив её брошкой из чешского хрусталя. В этом наряде Лидочка чувствовала себя если не красавицей, то, по крайней мере, «как все». Но внутри, под модным пальто, всё так же жила та самая девочка, которая боялась воды и пряталась от мальчиков.

Глава 3. Нурик

На вечеринке у одноклассницы Нины было шумно, накурено и тесно. Лидочка с Тайкой жались в углу, когда появился Он. Студент политехнического.  Нина представила его по-домашнему:
— А это Нур, можно просто Нурик.

Он был не просто красив. Он был из другого мира, где люди не сутулятся, не говорят слишком громко от волнения и умеют носить самую простую одежду так, будто она сшита в Париже. Темноволосый, статный, с легкой, уверенной улыбкой. Лидочка вскинула на него глаза — и сразу опустила. В груди что-то кольнуло. Страх? Восхищение?

Он пригласил их с Тайкой на дискотеку в свой институт, на «Ваганты». Лидочка не верила своему счастью. Зачем такой парень позвал её? Она же серая, несовременная, простая. Она не знала, что её стеснительность кажется ему загадочной, а глаза, которые она прячет, — невероятно чистыми.

Нурик ухаживал красиво, по-взрослому - Тайка вскоре нашла своего голубоглазого Сашку - и они стали ходить на свидания вдвоем.

Он брал её под руку, и от этого прикосновения у Лидочки кружилась голова. Они гуляли по парку, но аттракционы она не любила, и он это сразу понял. Они заходили в кафе-мороженое «Льдинка». Он покупал ей шоколадное мороженое и песочное кольцо с орешками, себе брал с карамелью, и обязательно два молочных коктейля. У него всегда водились деньги. Он покупал ей цветы. Не магазинные розы, нет. У бабушек у входа в парк — садовые астры, гладиолусы, георгины. Пахнущие осенью, мокрой землей и дымом. Они казались Лидочке живее и роднее любых оранжерейных.

Она была счастлива? Она не знала. Ей было хорошо. Спокойно. Надежно. Но червь сомнения точил её изнутри: «Я не пара ему. Я не понравлюсь его родителям. Мы из разных миров».

И чем сильнее она к нему привязывалась, тем громче шептал внутри этот голос.

Глава 4. Страх

Она начала врать. Придумывать несуществующие контрольные, больную голову, срочные дела в общежитии. Когда Нурик звал гулять, она мялась и говорила: «Сегодня не могу, прости».

Он сначала не понимал, удивлялся, пытался расспрашивать. Но Лидочка замыкалась в себе, опускала глаза в пол — те самые глаза, в которые он так любил смотреть.

Она делала это не со зла. Не потому, что разлюбила. А от дикого, животного страха перед будущим. Страха, что он увидит её настоящую — и разочаруется. Легче было оттолкнуть самой, чем быть отвергнутой.

Нурик понял. Мужчины, даже молодые, чувствуют, когда их не пускают в душу. Однажды он просто не пришел на назначенную встречу. Лидочка прождала его в парке час, кусая губы, накручивая на палец пуговицу пальто. А на следующий день не пришла она. И так — понеслось. Связь оборвалась, как нитка.

Сотовых тогда не было. Адреса она не знала. Спросить у Нины? Но тогда пришлось бы признаться в своем малодушии, в том, что она, дура, сама все испортила. Гордость и стыд сковали её сильнее, чем любовь.

Долго, очень долго потом она будет просыпаться по ночам и прокручивать в голове тот самый парк, те самые астры, тот самый молочный коктейль. Она будет казнить себя за трусость. За то, что не позволила себе быть счастливой.

Но тогда, в восемнадцать лет, ей казалось, что она поступает правильно. Она просто хотела защитить себя. И не знала, что от настоящего счастья защищаться нельзя. Оно уходит. И чаще всего — навсегда.

(Продолжение следует)