Истома. Глава 4

 Я стояла чуть в стороне, наблюдая за ними: Антон присел на корточки перед Настей, что то тихо ей объяснял, показывая на уток у кромки воды, а она, запыхавшись от восторга, кивала и то и дело оборачивалась ко мне с сияющей улыбкой В груди разливалось странное тепло — не только от того, как легко они нашли общий язык, но и от осознания: он не разочаровался. Когда я позвонила и вместо ожидаемого «приезжай» сказала: «Давай встретимся в парке — с дочкой», он не стал задавать лишних вопросов, не скрывал досады, не пытался перевести разговор в другое русло. Просто ответил: «Конечно. Что ей нравится? Куплю угощение для уток». И вот теперь он стоял перед ней — высокий, стройный, в простой светлой куртке, с этим своим спокойным взглядом и мягкой улыбкой — и казался… правильным. Не в смысле «как надо», не в смысле «по шаблону», а в смысле — таким, каким должен быть человек, когда рядом ребёнок.

«Он даже не задумался, — мелькнуло у меня. — Не попытался отговориться, не показал, что это не его уровень, не его сценарий. Он просто принял. Принял меня — вместе с моей жизнью, с её сложностями, с её грузом». Я скрестила руки на груди, невольно вслушиваясь в их разговор. Антон рассказывал Насте, как отличить селезня от утки, а она, широко раскрыв глаза, переспрашивала: «А почему у него клюв ярче?», «А они ссорятся?», «А можно их погладить?» Он отвечал терпеливо, без снисходительности, без этой взрослой привычки «подыграть ребёнку». Он говорил с ней — как с человеком.

И от этого внутри что то дрогнуло. «Он взрослый, — подумала я. — Не по годам. Не по паспорту. По сути». В нём не было той юношеской легкомысленности, которая так часто прячется за внешней привлекательностью. Не было и тени эгоизма, не было желания «взять своё» и уйти. Всё в нём говорило о природной доброте — в жестах, в тоне голоса, в том, как он смотрел на неё, на мою дочь, без раздражения, без усталости, без «когда же это закончится». Но… Но одно всё таки гложило. Воспоминания. Резкие, как вспышки. Десять лет назад. Тот же парк. Тот же пруд. Тот же смех уток, тот же шелест листьев. И он — мой коллега, Андрей. Такой же высокий, такой же спокойный, с тем же мягким взглядом и тихим голосом. Он тоже умел слушать. Тоже умел говорить с детьми — у него была младшая сестра, он знал, как найти подход. Я помню, как мы стояли у воды, как он протянул мне руку, когда я чуть не поскользнулась на мокрых камнях. Помню его улыбку — тёплую, без намёка на пошлость. Помню, как внутри всё сжималось от мысли: «А что, если?..»

Но тогда я не решилась. Не потому, что не хотела. А потому, что боялась. Боялась осуждения. Боялась разрушить «правильное». Боялась, что это будет предательством. Боялась, что потом буду жалеть. И я отступила. Сказала себе: «Это не моё. Это не для меня. Это — ошибка». А теперь смотрю на Антона и понимаю: всё могло быть иначе.
Если бы тогда я позволила себе хотя бы подумать о возможности, если бы дала себе право на сомнение, если бы не загнала чувства в угол под грузом «так надо»… «Но сейчас — не тогда», — твёрдо сказала я себе. — Сейчас я знаю, чего хочу. Сейчас я не убегаю. Сейчас я выбираю». Антон поднял голову, поймал мой взгляд. Его глаза — спокойные, глубокие, с искоркой — словно спросили: «Всё хорошо?» Я кивнула.

Мне было 25. Я носила под сердцем нашего среднего сына — уже чувствовала, как он тихонько толкается, будто проверяет: «Я здесь. Ты помнишь?» Помню, я тогда всё время невольно клала руку на живот — словно хотела убедиться, что он действительно есть, что это не сон. Старшему, Артёму, только-только исполнилось пять. Он уже ходил в садик, был бойким, разговорчивым, вечно что то мастерил из кубиков и требовал: «Мама, посмотри!» А денег… денег всё равно не хватало. Влад работал без выходных, но цены росли быстрее, чем зарплаты. И я решила: пора выходить на работу. Выбрала бухгалтерию — это было знакомо, привычно, надёжно. Цифры меня успокаивали: они не обманывали, не меняли правила на ходу. Прихожу утром, включаю компьютер, открываю таблицы — и мир становится чуть понятнее.

Тот день я запомнила до мелочей.

Было начало октября. За окном моросило, листья прилипали к мокрому асфальту, а в офисе пахло кофе и бумагой. Я сидела за своим столом, проверяла накладные, когда дверь распахнулась и в помещение вбежал он — с пакетом в руках, в промокшей куртке, с каплями дождя на ресницах. Я подняла глаза. Двадцать лет. Не больше. Высокий, худощавый, с этими ещё по юношески острыми плечами и взглядом, в котором смешались смущение и решимость.

- Простите, — сказал он, оглядываясь. — Мне сказали сюда отнести документы…

- Положи тут, — я указала на край стола, стараясь не выдать, как меня зацепило это его «простите» — не формальное, а искреннее, будто он действительно боялся помешать.
- А вы не подскажете, куда дальше? Мне сказали, что тут кто то должен подписать…-Он поставил пакет, но не ушёл. Замялся.

Я взглянула на него внимательнее. На безымянном пальце — кольцо. Женат? Нет, скорее студенческое — простое, металлическое. На запястье — потрёпанный ремешок часов, такие носят те, кому они действительно нужны, а не для красоты.

- Давай посмотрим, — сказала я, беря документы. — Ага, это к Наталье Ивановне. Она в соседнем кабинете.

Он кивнул, поблагодарил и уже шагнул к двери, но вдруг обернулся.

- А вы…вы же в бухгалтерии? Я видел, вы цифры считали. Это сложно?
- Сложно — когда сроки горят.-Я невольно улыбнулась.- А так — просто работа.
- Я бы хотел научиться.

И в этом «хочу» было столько искренности, что я вдруг почувствовала, как внутри что то дрогнуло. Не влечение — нет. Что то другое. Узнавание. Как будто я увидела в нём то, что когда то было во мне: желание не просто «перебиться», а понять, освоить, стать лучше.
С тех пор он стал заходить чаще. То с документами, то просто спросить: «А вот это как считается?» Я показывала, объясняла, иногда даже задерживалась после работы, чтобы разобрать с ним проводки. Он слушал внимательно, переспрашивал, записывал. В его глазах не было скуки — только интерес, жадный, живой.

Однажды он принёс кофе.

- Это вам, — сказал, ставя стаканчик на мой стол.

Я хотела отказаться, но он уже ушёл, оставив после себя запах дождя и этот тёплый, терпкий аромат. А потом… потом были те самые прогулки у пруда. Он ждал меня после работы — «случайно», конечно, но я понимала, что не случайно. Мы шли медленно, разговаривали. Он рассказывал про учёбу, про то, как хочет открыть своё дело, про то, что «деньги — это не цель, а инструмент». Я слушала и думала: «Вот человек, который не боится мечтать». И тогда впервые — впервые за все годы брака — я задумалась: «А что, если?..» Что, если жизнь может быть не только «как надо»? Что, если можно хотеть не только «чтобы было стабильно», а ещё — чтобы было интересно? Чтобы рядом был кто то, кто смотрит на тебя не как на жену, мать, работницу, а как на женщину, которая умеет удивляться, смеяться, мечтать?

В наших прогулках никогда не было ничего двусмысленного. Ни намёка на интимность, ни скрытых посланий — только разговоры, только искренний интерес друг к другу. Андрей не пытался произвести впечатление дорогими подарками или пышными жестами. Он просто был. И этого хватало. Забавно, но даже когда мы заходили в маленькую кофейню у парка — он никогда не предлагал разделить счёт. Не из жадности, нет. Скорее из какого то внутреннего благородства: будто считал, что если пригласил — значит, отвечает. А я не спорила. Принимала этот нехитрый ритуал как знак внимания, как тихий, почти незаметный жест заботы.

В тот ноябрьский день небо висело низко, серое, тяжёлое, будто собиралось выдохнуть зиму раньше срока. Мы шли по нашему привычному маршруту — мимо пруда, где утки уже сбивались в кучки у берега, мимо скамейки, на которой мы обычно останавливались передохнуть. Воздух пах морозом и чем то сладковатым — то ли дымком из ближайшей пекарни, то ли предчувствием снега. В руках у нас были стаканы с горячим чаем — я взяла с имбирём и лимоном, он — с мятой. Мы говорили о работе: о моих предстоящих новогодних отчётах, о его сессии, о том, как он планирует совмещать учёбу и подработку. Его голос звучал спокойно, размеренно, а я слушала и думала: «Как легко с ним. Как… безопасно».

И вдруг — будто небо решило отметить этот момент — с высоты сорвалась первая снежинка. Она упала прямо на край моего стакана, тут же растаяла, оставив крошечную каплю. Я улыбнулась, подняла глаза к небу, а когда опустила взгляд — увидела, что Андрей смотрит на меня. Не мимолётно, не рассеянно, а намеренно. Так, будто впервые увидел по настоящему. Он сделал шаг ближе.

- Холодно? — спросил тихо, будто боялся спугнуть тишину между нами.
- Немного. - Я пожала плечами, чувствуя, как внутри что то дрогнуло.

Он кивнул, а потом — так же неспешно, будто взвешивая каждое движение — протянул руку и аккуратно взял меня за ладонь. Не сжал, не потянул к себе. Просто держал. И от этого простого прикосновения по спине пробежали мурашки — не от холода, нет. От чего то гораздо более глубокого, более древнего. От осознания, что это не просто дружеский жест. Что за ним — чувство. Я не отняла руку. Не нашла в себе сил. Да и не хотела. Мы стояли так — посреди парка, под первыми снежинками, среди прохожих, спешащих по своим делам, — и мир будто замер. Только его пальцы на моей ладони, только тепло, которое растекалось от запястья вверх, к сердцу, только его взгляд, в котором вдруг вспыхнуло что то новое. И в эту секунду я поняла: я влюбляюсь.

Не планировала. Не хотела. Старалась отгонять мысли о какой либо привязанности, убеждала себя, что это просто дружба, что это просто благодарность за внимание, за разговоры, за то, что он есть. Но теперь — теперь всё стало ясно. Это было не просто. Это было настоящим. Я медленно выдохнула, чувствуя, как снежинки падают на ресницы, как сердце бьётся чуть быстрее, чем обычно. И впервые за долгое время — не испугалась. Приняла это чувство. Позволила ему жить.

Я вернулась домой как обычно — сняла обувь в прихожей, повесила пальто, прислушалась к звукам квартиры. Из кухни доносился запах тушёной капусты и приглушённый гул телевизора: Влад, как всегда, смотрел новости перед ужином. Всё было на своих местах. Но внутри меня бушевал ураган. Я медленно прошла в гостиную, стараясь не встречаться с ним взглядом. Каждое движение давалось с усилием, будто воздух стал густым, вязким, пропитанным воспоминаниями. В памяти вспыхивали зелёные глаза Андрея, тепло его руки, то лёгкое, почти невесомое прикосновение у парка… И от этого контраста — между тем, что было там, и тем, что ждало здесь — по спине пробегали мурашки.

- Ты сегодня поздно, — бросил Влад, не отрываясь от экрана.
- Да, — ответила я, не оборачиваясь. — На работе завал.

Он не спросил подробностей. Не спросил, устала ли я. Просто кивнул, будто отмечая факт, и снова погрузился в репортаж о ценах на нефть. Я села на край кровати, сняла заколку, провела рукой по волосам. В пальцах ещё будто жило тепло — то самое, которое передалось мне от руки Андрея. Я сжала ладонь, пытаясь удержать это ощущение, но оно ускользало, как дым. Влад вошёл в спальню, выключил верхний свет, оставив лишь тусклый ночник. Лёг на свою сторону, привычно отодвинулся, как делал уже много месяцев подряд. Я протянула руку, коснулась его плеча — просто чтобы проверить, есть ли он ещё, чтобы почувствовать хоть какую то связь. Но он аккуратно убрал мою ладонь.

- Спокойной ночи, — сказал ровно, без раздражения, без злости. Без всего.

И повернулся на бок. Я осталась лежать, глядя в потолок. В темноте комната казалась чужой — стены, тени, очертания мебели. Всё было знакомо, но будто не моё. Будто я смотрела на это через стекло, отделявшее меня от прежней жизни. А в голове — только он.
Андрей. Его взгляд. Его голос. Его рука, которая не оттолкнула, а приняла. Я закрыла глаза, и тут же перед внутренним взором вспыхнула картина: мы идём по парку, падает первый снег, а он берёт меня за руку — осторожно, будто боится спугнуть. И в этом жесте было больше тепла, чем во всех наших с Владом годах вместе. Почему? Почему так? Почему я чувствую это именно сейчас? Почему его прикосновение оставило во мне след, а прикосновение мужа — нет?

Я лежала в темноте, слушая ровное дыхание Влада, и внутри всё сжималось от тоски. Тишина между нами стала такой густой, что её можно было резать ножом. И в этой тишине я вдруг почувствовала отчаянную потребность — прикоснуться. Хоть как то напомнить себе, что я не одна в этой постели, что где то под этой оболочкой отчуждения ещё живёт наш общий мир. Сдерживая слёзы — они уже стояли в горле, горячие, колючие, — я медленно приподнялась на локте и осторожно придвинулась к нему. Он лежал на боку, спиной ко мне, такой далёкий, будто за тысячу миль. Я обняла его, прижавшись щекой к его плечу, пытаясь уловить хоть отголосок того тепла, которое когда то согревало нас обоих. Потом, почти робко, опустила руку ниже — не с желанием, нет, а скорее с отчаянной надеждой: может, это вернёт нас? Может, он почувствует, как мне нужно его внимание? Но вместо отклика — лишь тяжёлый, недовольный вздох.

-Аль, ты что, не устала? — его голос звучал сухо, без тени нежности.

Я замерла, пальцы сжались на его рубашке. Хотелось закричать: «Устала! Устала от этого молчания, от этой пустоты, от того, что ты больше не смотришь на меня!». Но вместо этого я лишь уткнулась носом в его плечо, пытаясь вдохнуть его запах — тот самый, знакомый до боли, который когда то успокаивал меня, как колыбельная. Но его не было. Только запах стирального порошка и чего то чужого, будто он уже давно перестал быть моим Владом.

- Ты не пробовала работать на работе, чтобы уставать? — бросил он, не оборачиваясь.
- Влад, — прошептала я, и голос дрогнул, — я скучаю по тебе. Скучаю по твоим прикосновениям… по ласке… А ещё…-Я сглотнула, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Но не заплакала. Просто шмыгнула носом, пытаясь удержать себя в руках.
- Какой ласке? — он резко перебил меня, повернулся, и в его глазах было не раздражение даже, а искреннее недоумение. — Ты беременна, Аль. Ты же знаешь, как я к этому отношусь. Хватит баловаться. Ложись давай спать.

Его слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Я замерла, чувствуя, как внутри что то ломается — не громко, не с треском, а тихо, почти незаметно, как тонкая нить, которая долго держалась, но теперь наконец оборвалась. Медленно убрала руку, отодвинулась. Постель вдруг показалась ледяной, хотя одеяло было тёплым. Я легла на спину, глядя в потолок, где в темноте плясали размытые пятна света от уличных фонарей. Он не понимает. Не понимает, что мне не нужна «ласка» в его понимании. Мне нужно просто знать, что я есть для него. Что я не просто жена, не просто беременная женщина, не просто «обязанность». Что я — женщина, которую любят, которую хотят, которую замечают. Слеза всё же скатилась по виску, но я не стала её вытирать. Просто лежала, слушая, как Влад переворачивается на другой бок, как его дыхание становится ровным, будто ничего не произошло. А я… я лежала и думала: когда всё это началось? Когда мы перестали говорить? Когда перестали слышать друг друга? И самое страшное — я уже знала ответ. Просто не хотела признавать.

Утро наступило серым и безрадостным. Небо за окном затянуло плотной пеленой облаков, и даже рассвет не принёс привычного мягкого света — только приглушённый полумрак, будто мир решил поддержать моё настроение. Мы с Владом не обменялись ни словом. Молча поднялись, молча прошли на кухню. Он налил себе кофе, даже не взглянув в мою сторону. Я заварила чай, прислушиваясь к каждому его движению: как он ставит чашку на стол, как листает газету, как шумно отпивает — всё это звучало как набор сигналов, говорящих: «Между нами — стена». Я хотела что то сказать. Хоть что то. «Как ты спал?», «Что планируешь на сегодня?», «Может, поможешь с Артемом?» — но слова застревали в горле, превращаясь в тяжёлый комок.

- Мам, а мы пойдём в садик? — раздался голос Артема из комнаты.
- Конечно, солнышко, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сейчас позавтракаем и пойдём.

Влад даже не поднял глаз от газеты. Артем, как всегда, болтал без умолку. Он сидел за столом, болтая ногами, и с энтузиазмом рассказывал о том, что в садике они репетируют стихи к Новому году. Его глаза горели, а в голосе звучало столько восторга, что мне невольно захотелось улыбнуться.

- А я хочу быть мушкетёром! — заявил он, размахивая ложкой. — У меня будет шпага, и я буду говорить: «Один за всех и все за одного!»
- Звучит здорово, Артёмка. Ты будешь самым храбрым мушкетёром.
- Только папа сказал, что я буду медведем. Говорит, что мушкетёры — это ерунда, а медведь — это серьёзно. И что не надо выдумывать.

Его голос дрогнул, и в этой дрожи я почувствовала то же, что и сама испытывала последние дни: разочарование. Негромкое, но болезненное. Мне захотелось развернуться, посмотреть на Влада, спросить: «Почему ты так? Почему лишаешь его мечты? Почему не видишь, как ему важно это?» Но он уже встал, поставил чашку в раковину и направился к двери.

- Я поехал, — бросил он, не глядя на нас. — Вечером буду.

И ушёл. А я осталась стоять посреди кухни, сжимая в руке ложку, которую только что вытерла о салфетку.

- Мам? — позвал Артем, заглядывая мне в лицо. — А почему папа не сказал «пока»?
- Он просто торопится, сынок.- Я присела перед ним на корточки, взяла его ладошки в свои.
- Ладно, — вздохнул он. — Пойдём в садик.

По дороге я держала его за руку, слушала, как он снова начинает рассказывать о своём мушкетёрском костюме, который он сам придумал — с перьями на шляпе, с бархатным плащом, с игрушечной шпагой, которую можно сделать из картона. Я улыбалась, кивала, но внутри всё сжималось. Почему мы так легко лишаем их мечты? Почему вместо того, чтобы поддержать, сказать: «Ты можешь быть кем хочешь», мы говорим: «Это несерьёзно. Это не для тебя». Мы подошли к садику. Артем, уже забыв о минутой грусти, побежал к своим друзьям. Я смотрела, как он смеётся, как его глаза снова загораются, и думала: пусть хотя бы он не теряет веру в то, что может быть тем, кем мечтает.

Я подошла к офису, и с каждым шагом тяжесть в теле ощущалась всё сильнее. Четвёртый месяц беременности выдался непростым: постоянная усталость, утренняя тошнота, которая порой настигала и днём, и это странное, выматывающее ощущение, будто силы утекают сквозь пальцы. Врач строго настрого велел больше отдыхать, но где взять этот отдых, когда дома —быт, на работе — отчёты, а в голове — бесконечный список «надо»? Переступив порог кабинета, я на секунду замерла. На моём столе — три белые большеголовые розы. Свежие, с каплями воды на лепестках, с нежным, едва уловимым ароматом, который тут же наполнил пространство чем то светлым, почти невесомым. Рядом — маленький конверт, аккуратно прислонённый к вазе. Сердце дрогнуло. Я оглянулась — никого. Только тишина, только утренний свет, пробивающийся сквозь жалюзи. И эти цветы. Как сон. Как напоминание, что где то за пределами моей рутины ещё есть чудо. Дрожащими пальцами взяла конверт. Почерк — неровный, чуть угловатый, будто писал человек, который редко доверяет бумаге свои мысли. Внутри — сложенный вдвое листок с короткими, но такими тёплыми словами:

«Привет.
Я хотел сделать тебе приятно, но с фантазией у меня всё плохо.
Надеюсь, цветы тебе понравятся.
А ещё я приготовил небольшой подарок — он в ящике твоего стола.
Будь сегодня хоть немного счастливее.
Андрей».

Я улыбнулась. Не сдержалась. В груди разлилось что то тёплое, мягкое, как солнечный луч сквозь тучи. «С фантазией плохо…» — а ведь вышло трогательно. По мальчишески искренне. Так, что сразу видно: писал не из вежливости, а потому, что действительно хотел. Осторожно выдвинула ящик. Там, на самом виду, лежала небольшая коробочка, перевязанная тонкой бечёвкой. Я развязала её, подняла крышку — и на губах снова расцвела улыбка. Шоколадное сердце. Не магазинное, не шаблонное — видно, что сделано вручную. Поверхность чуть неровная, края слегка оплавлены, будто его отливали в спешке, боясь, что шоколад застынет раньше времени. Но главное — запах. Тот самый, мой любимый: с нотками ванили и чуть горьковатой какао основой. Я коснулась его пальцем — оно оказалось прохладным, плотным, но при этом каким то… живым. Как будто Андрей вложил в него не только ингредиенты, а ещё и частичку своего тепла, своего желания увидеть мою улыбку.

В горле встал комок.

Не от радости даже — от странного, острого чувства незаслуженности. Как будто я не должна была получать это: ни цветы, ни записку, ни шоколадное сердце, которое сейчас лежит у меня на ладони, тяжёлое, настоящее, его. Я села за стол, прижала шоколад к груди, закрыла глаза. И вдруг поняла: я давно не чувствовала себя женщиной. Не матерью, не работницей, не женой, которая тянет на себе всё, а просто — женщиной, которой кто то хочет подарить улыбку.

Неделя пролетела, как один вздох. Мы виделись с Андреем урывками — то на часок после работы, то в обеденный перерыв, то случайно днём, когда он привозил документы или забирал их. Эти встречи были короткими, почти мимолётно незаметными для окружающих, но для меня они становились островками тепла в бесконечной череде серых будней. Он не говорил громких слов, не делал пышных жестов. Просто приносил кофе, когда знал, что у меня сложный день. Или оставлял на столе маленькую записку с шуткой, от которой я невольно улыбалась. Иногда мы просто стояли у окна и разговаривали — ни о чём и обо всём сразу. О погоде, о книгах, о его планах на будущее. И в этих простых моментах я чувствовала, как внутри меня что то оживает — то, что давно казалось уснувшим.

Но всё внутри меня кричало: «Нельзя. Не должно. Это неправильно».

Я знала, что не должна принимать его ухаживания. Не должна ловить себя на мысли, что жду его появления. Не должна чувствовать это сладкое замирание сердца, когда слышу его голос. Но… это было так приятно. Так легко. Так по настоящему. И всё же я держалась за эту тонкую грань — между «хочу» и «нельзя». Между чувством и долгом. Между тем, кем я была, и тем, кем начинала становиться. А потом, в конце ноября, всё изменилось. Я пришла на работу, привычно проверила стол — ни записки, ни кофе, ни его силуэта у дверей. В обед тоже не появился. На следующий день — то же самое. Я пыталась убедить себя, что это ничего не значит, что он просто занят, но внутри уже нарастала тревога. На третий день я не выдержала и спросила у коллеги:

- А Андрей… он больше не работает здесь?
- А, курьер? — та даже не подняла головы от монитора. — Да, уволился. Сказал, что нашёл что то по специальности.

Эти слова ударили меня, как холодный ветер в лицо. Уволился. Просто. Без предупреждения. Без прощального слова. Без «до свидания». Я села за стол, сжала пальцы в кулаки, пытаясь унять дрожь. Внутри всё рухнуло — будто из под ног выдернули опору, а я даже не успела схватиться за что то. Почему так больно? Ведь это же просто… просто человек, который иногда приносил мне кофе. Просто парень, с которым мы разговаривали у окна. Просто Андрей. Но нет. Не просто. Потому что он стал тем, кто напомнил мне, что я — живая. Что я могу улыбаться не через силу, могу чувствовать тепло не только от чашки чая, могу слышать голос, от которого внутри всё замирает.

Теперь этого не было. И я вдруг осознала, как много он для меня значил — даже в этих коротких, почти незаметных встречах. Собрать себя в руки оказалось невероятно трудно.
Дома я механически выполняла привычные действия: кормила семью, проверяла домашние задания, убирала. Говорила с Владом — но наши разговоры стали ещё более формальными, ещё более пустыми. Он спрашивал: «Как день?», я отвечала: «Нормально». Он говорил: «Устал», я кивала: «Да, понимаю». И всё. Никаких «а помнишь?», никаких «давай сделаем что нибудь вместе», никаких даже намёков на то, что мы — семья.

Это пугало.

Пугало, потому что я понимала: если раньше между нами была хотя бы видимость тепла, то теперь осталась только оболочка. Пустая, холодная, как дом, в котором давно не зажигали огонь. Вечером, когда домочадцы уснули, я сидела на кухне, глядя в чашку с остывшим чаем, и думала: «Куда всё ушло? Почему я чувствую себя такой… потерянной?» И самое страшное — я не знала, как это исправить. Ни с Владом. Ни с собой. Ни с тем, что осталось после Андрея.

Я вышла из офиса, втянув голову в плечи от резкого ноябрьского ветра. Сумерки уже сгустились, фонари зажглись неровным дрожащим светом, а в воздухе витал запах приближающегося снега. Я торопливо застегнула пальто, достала телефон — и вдруг замерла. У входа, чуть в стороне от освещённой арки, стоял Андрей. Он не прятался, но и не бросался в глаза — просто стоял, засунув руки в карманы, глядя куда то в сторону. Когда заметил меня, шагнул навстречу, и в его глазах было столько волнения, что у меня внутри всё сжалось.

- Привет, — сказал он, голос чуть дрогнул. — Я… хотел с тобой поговорить. Если ты не против.

Я не ответила сразу. Смотрела на него — на его покрасневшие от холода щёки, на то, как он нервно сжимает и разжимает пальцы, на то, как взгляд мечется между моим лицом и тротуаром. И вдруг поняла: он боится.

- Пойдём в кафе? — предложила я, сама не зная, зачем. — Тут рядом есть тёплое место.

Он кивнул, будто боялся, что я передумаю. В кафе было уютно: мягкий свет ламп, запах кофе и свежей выпечки, приглушённая музыка. Мы сели за дальний столик, заказали чай. Я держала чашку в руках, грела пальцы, но тепло не доходило до сердца — оно билось где то в горле, мешая дышать. Мы молчали долго. Слишком долго. Он смотрел на меня, потом отводил взгляд, снова смотрел. Я пыталась найти слова, но они рассыпались, как песок. И вдруг он заговорил — быстро, сбивчиво, будто боялся не успеть...Я смотрела на него, и мир вокруг будто растворялся — оставались только его глаза, полные отчаянной надежды, и эти холодные, дрожащие пальцы, сжимающие мои руки так, словно от этого зависела его жизнь.

- Андрей… — снова попыталась я, но голос предательски дрогнул.

Он не дал мне договорить. Слова полились из него потоком — сбивчивые, неровные, но такие настоящие, что каждое проникало прямо в сердце.

- Послушай, я понимаю, насколько всё это… неправильно. Понимаю, что не имею права. Но я не могу молчать. Не могу делать вид, что ничего не чувствую. Ты стала для меня… всем. Даже не знаю, как объяснить. Просто… когда тебя нет рядом, всё становится серым. Будто выключают свет.-Он запнулся, сглотнул, провёл свободной рукой по лицу, будто пытаясь собраться с мыслями.- Я знаю, что у тебя семья. Знаю, что ты ждёшь ребёнка. Знаю, что это не просто «какая то женщина» — это твоя жизнь, твои дети, твой муж. И я не прошу тебя всё бросить. Не прошу. Я просто… хочу, чтобы ты знала: если вдруг, когда нибудь… если ты почувствуешь, что тоже хочешь попробовать… Я буду здесь. Я буду ждать.-Его голос дрогнул, но он тут же выпрямился, сжал мои пальцы ещё крепче.- У меня есть планы, правда. Я уже договорился о подработке по специальности — это временно, пока учусь. Потом найду постоянную работу. Снимаю комнату, но скоро смогу снять квартиру. Я понимаю, что сейчас я… не тот, кого можно назвать «надёжным». Но я стану таким. Обещаю. Я сделаю всё, чтобы ты могла на меня положиться. Чтобы твои дети могли на меня положиться.-Он замолчал на секунду, а потом вдруг тихо, почти шёпотом, добавил.-Я никогда никого так не любил. Никогда. И это пугает. Потому что я не знаю, что делать с этим чувством. Оно как огонь — жжёт изнутри, но я не хочу его тушить.-Андрей глубоко вдохнул и продолжил, уже твёрже.- Я не жду ответа сегодня. Не жду, что ты сразу решишься. Но прошу — не отталкивай меня. Даже если скажешь «нет», дай мне знать. Потому что не знать… это хуже всего. Хуже, чем услышать «нет». - Он снова запнулся, улыбнулся криво, почти виновато.- Прости, я, наверное, говорю глупости. Я вообще не умею… вот так. Но я хотел, чтобы ты поняла: это не мимолётно. Не увлечение. Это… это всерьёз. Навсегда. Если ты позволишь.- В его глазах я увидела то, чего давно не видела в глазах мужа: огонь. Не страсть, не похоть, а именно огонь — живой, горячий, настоящий. Огонь, который не гаснет, а разгорается сильнее.- Я буду ждать, — повторил он, и в его голосе прозвучала такая непоколебимая решимость, что у меня задрожали ресницы. — Сколько нужно. Год, два, десять лет. Пока ты не скажешь «да» или «нет». Но только не молчи. Пожалуйста.-Он наконец отпустил мои руки — медленно, будто не хотел разрывать эту связь, — но тут же снова накрыл их своими, словно боялся, что я уберу их.-Просто скажи что нибудь. Хоть слово.

Я смотрела на него, и слова, которые копились внутри, рвались наружу — сбивчивые, горькие, пропитанные страхом и чувством вины. Голос дрожал, а в глазах уже щипало от слёз, которые я больше не могла сдерживать.

- Андрей… — начала я, но голос сорвался. Сглотнула, попыталась снова: — Я не могу. Правда не могу. Ты не понимаешь… или, может, понимаешь, но не хочешь видеть. У меня дети. У меня семья. Да, сейчас всё… не так, как должно быть, но это моя жизнь. Мой выбор. И они — Артём и малыш, которого я жду — они нуждаются в стабильности. Им нужен отец. Даже такой, какой он есть сейчас.-Слёзы всё же прорвались — горячие, жгучие, они катились по щекам, оставляя солёный след. Я не стала их вытирать. Просто позволила им течь, потому что они были частью правды, которую я не могла скрыть.- Я не могу взять и всё разрушить. Не могу. Это безответственно. Это… эгоистично. Они не виноваты в том, что я… что мне стало тяжело. Что я начала чувствовать что то другое.-Я опустила взгляд на наши руки — его пальцы всё ещё мягко, но настойчиво держали мои. И это прикосновение жгло, потому что было правильным — в тот самый момент, когда всё остальное казалось неправильным.- И ещё… — я запнулась, чувствуя, как горло сжимается от нового приступа боли, — ты моложе. Намного моложе. У тебя впереди вся жизнь, ты можешь найти… настоящую любовь. Девушку, которая будет свободна. Чистую. Любящую. Без багажа. Без обязательств. Без… меня. -Последние слова прозвучали почти шёпотом, но в них было столько горечи, что даже мне стало больно их слышать.- Я не та женщина, которая тебе нужна, Андрей. Я… я уже сломалась где то внутри. Я не смогу дать тебе то, что ты заслуживаешь.

Я наконец подняла глаза — и увидела, как его лицо меняется. В его взгляде больше не было мольбы — только твёрдость, почти гнев, но не на меня, а на мои слова.

- Откуда тебе знать, какая женщина мне нужна? — резко сказал он, сжимая мои руки сильнее, но не больно — так, чтобы я почувствовала: он не отпустит. — Ты думаешь, я не понимаю, что это сложно? Думаешь, я не вижу, что у тебя семья, дети, обязательства? Я вижу. Но это не значит, что я должен отказаться. Ты говоришь «не сможешь дать», но ты даже не попробовала. Ты сразу решила, что не достойна. Что я не достоин. Что мы не достойны. Но кто дал тебе право решать за нас обоих? Я люблю тебя. И это не изменится, даже если ты скажешь «нет». Но я не позволю тебе просто взять и отказаться от нас, не дав нам шанса.

В его глазах я увидела то, чего давно не видела ни в чьих — решимость. Не мальчишескую горячность, а твёрдое, осознанное желание бороться. За меня. За нас. А я… я просто сидела, заливаясь слезами, потому что понимала: если я сейчас скажу «да», всё изменится.
Но если скажу «нет» — тоже. И оба варианта пугали меня до дрожи.

Я сидела, всё ещё сжимая в руках его руку , а внутри разрасталась тупая, тягучая боль — сначала едва заметная, как отдалённый раскат грома, потом всё сильнее, резче, будто кто то медленно затягивал невидимую петлю внизу живота.

-Андрей… — прошептала я, невольно хватаясь за бок.

Он сразу заметил перемену — его лицо дрогнуло, глаза расширились.

- Что? Что случилось?

Я не ответила. Не могла. Только втянула воздух сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как волна спазма прокатывается от поясницы к лобку, заставляя согнуться чуть вперёд.

-Больно? — его голос звучал где то на грани паники, но он старался держать себя в руках. — Где? Скажи!
-Живот… — выдавила я, сжимая пальцами край стола. — Сильно… тянет.

В этот момент мир будто сузился до размеров одного ощущения — боли, которая пульсировала в такт сердцебиению, становясь всё настойчивее, всё безжалостнее. Я инстинктивно обхватила живот обеими руками, будто пытаясь защитить то, что было внутри.

- Сейчас, сейчас… — Андрей вскочил, метнулся к официанту, что то быстро сказал, потом вернулся ко мне. — Скорую вызываю. Держись.

Я кивнула, но взгляд расплывался. В ушах зашумело, и на секунду показалось, что я теряю сознание. Холодный пот выступил на лбу, ладони стали влажными, дрожали.

- Дыши, Аля, дыши! — его голос доносился будто издалека, но я цеплялась за него, как за ниточку. — Глубоко. Вдохни. Выдохни.

Я попыталась. Но каждый вдох давался с трудом — страх сжимал грудь сильнее, чем боль. Перед глазами мелькали картинки: Артём, ожидающий меня дома, маленький комочек под сердцем, который уже стал частью меня, Андрей, бледный, с трясущимися руками, набирающий номер скорой…

-Они едут, — сказал он, опустившись рядом на корточки, схватив мои ледяные пальцы. — Всё будет хорошо. Слышишь?

Но я не могла ответить. Внутри всё кричало: «Не дай бог…» — и этот крик заглушал все остальные мысли. Боль накатила новой волной — резкой, острой, такой, что я вскрикнула и согнулась почти вдвое.

-Тише, тише… — он прижал мою голову к своему плечу, гладил по спине, но я чувствовала, как его собственное тело дрожит. — Всё. Уже едут. Ты сильная. Ты справишься. Мы справимся.

Когда в кафе ворвались медики с носилками, я уже почти не могла двигаться. Меня накрыло волной слабости — такой, что даже веки казались непосильной тяжестью.

- Беременность, третий месяц… — сбивчиво объяснял Андрей, пока меня укладывали. — Тянет живот, резкие боли, головокружение.

Кто то приложил холодный компресс к запястью, другой мерил давление. Я пыталась сосредоточиться на их лицах, но всё плыло.

- Мамочка, держитесь, — мягко сказала женщина врач, проверяя пульс. — Сейчас повезём вас в стационар. Надо понаблюдать.
- Я с тобой. Куда бы тебя ни повезли — я с тобой, — прошептал он, и в его глазах я увидела то, чего боялась больше всего: страх. Настоящий, животный страх за меня и за то, что внутри.

Я открыла глаза — белый потолок, приглушённый свет, запах антисептиков. Боль отступила, оставив после себя лишь тягучую слабость и ощущение, будто всё тело набили ватой. Рядом — капельница, монитор, тихо пищащий, отсчитывающий удары моего сердца.
Андрей сидел у кровати. Склонив голову, он спал, сжимая в руке край моего одеяла. Его лицо в полумраке палаты выглядело измученным — тени под глазами, напряжённая складка между бровей, пальцы, до сих пор не отпускающие мою простыню. В груди что то сжалось. Он остался. Несмотря ни на что. Но именно это заставило меня принять решение. Я осторожно высвободила руку и тихо позвала:

- Андрей…
- Ты как? Болит?-Он вздрогнул, поднял голову. В его глазах — сразу, без перехода — вспыхнула тревога.
- Нет. Уже лучше. Но… тебе нужно уйти.-Я покачала головой.
- Что? Почему?-Его лицо дрогнуло.
- Потому что… — я сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает комок. — Потому что так надо. Сейчас приедет Влад. Он будет… он не поймёт. И я не хочу, чтобы ты… чтобы всё стало ещё сложнее.-Слова давались тяжело. Каждое — как осколок стекла, который я сама загоняла себе в грудь.
- Аля, — он потянулся к моей руке, но я отстранилась. — Я не уйду. Я буду здесь, пока ты не поправишься.
- Уйди, — повторила я, и голос дрогнул. — Пожалуйста.
- Хорошо. Но я буду рядом. За дверью. Или у входа. Где скажешь.

На секунду мне показалось, что он не послушает. Что он останется, несмотря ни на что. Но потом он медленно поднялся, сжал кулаки, будто боролся с самим собой, и наконец кивнул.

- Не надо, — я закрыла глаза, чтобы не видеть его боли. — Просто… уходи.

Он постоял ещё мгновение, а потом тихо вышел. И как только дверь закрылась, я разрыдалась. Беззвучно, судорожно, впиваясь пальцами в простыню, чтобы не закричать. Потому что знала: я только что оттолкнула человека, который был готов остаться. Человека, который смотрел на меня так, как давно уже не смотрел никто. А через час в палату ворвался Влад.

 - Ну что, устроила представление? — его голос резанул, как нож. — Ты вообще думаешь, что делаешь? Беременная, а носишься, как… как не знаю кто!-Я попыталась что то сказать, но он не дал.-Эгоистичная ты дура! — выпалил он, и в его глазах не было ни капли сочувствия, только раздражение. — Тебе что, мало было предупреждений? Врач сказал — покой, а ты? Опять куда то ходила, нервничала, теперь вот...
- Я не… — попыталась я, но он перебил...
- Да без разницы, что ты! Ты даже беременную пройти нормально не можешь! Всё у тебя через одно место. То работа, то непонятные прогулки, то вот это всё…

Каждое слово било больнее, чем схватки. Потому что это была правда. Моя правда. Правда женщины, которая пыталась удержать на плечах весь мир, но не удержала даже себя. Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы текут по щекам, но не стала их вытирать. Пусть видит. Пусть знает, что ему удалось — раздавить.

- Молчишь? — усмехнулся он. — Ну и молчи. Врач сказал, лежать минимум неделю. Так что никаких «я устала», никаких «мне надо». Будешь лежать. И думать. О том, что ты делаешь со своей жизнью. И с нашей семьёй.

Он развернулся и вышел, даже не оглянувшись. А я осталась. Одна. С болью, которая вернулась — не физическая, а та, что глубже, что разъедает изнутри. С чувством, что я потеряла что то важное. То ли шанс на счастье. То ли саму себя.