Музы Иосифа 1981

Мнемозина олицетворяет память – титанида, дочь то ли Урана и Геи, то ли Зевса и Климены, данные расходятся.

Урания – древнегреческая муза астрономии, одна из девяти муз, дочерей бога Зевса и титаниды Мнемозины. Девушка с глобусом и указательной палочкой в руке, так её представляли.

Мнемозины работа – помню, у Иосифа Бродского есть стихотворение «К Урании» (1981).

     Пустота раздвигается, как портьера.
     Да и что вообще есть пространство, если
     не отсутствие в каждой точке тела?
     Оттого-то Урания старше Клио.

Кого старше? Изыскания в податливом пространстве Интернета проясняют – муза истории, ударение на "о". Клеос переводится как слава. Чтобы остаться в памяти и попасть в историю, надо прославиться.

Слово клеос связано со словом «слышать» или «то, что другие слышат о вас». Греческий герой зарабатывает kleos через совершение великих дел.

Смутно упоминаются источники, в которых греческое kleos происходит от чего-то протоиндоевропейского той поры, когда у людей не было понятия о продолжении личности после жизни, можно было только надеяться лишь достичь «славы, которая не распадется».

Любопытный фрагмент, обрывок из протопыли подбираю, отряхивая:
«Во вселенной, где безличная материя вечна, а личное «Я» гаснет при смерти, выжить можно только обратив «Я» в слух или репутацию. Человек жаждал бессмертия – состояния богов, противоположное человеческому существованию, и это состояние полностью зависело от поэтов и поэзии».

Вот оно! Поэты и поэзия! Жаждал ли Бродский бессмертия, нет ли, сделал достаточно, чтобы, мир живых оставив, в памяти живущих пребывать.

Итак, музы по старшинству: Мнемозина – Урания – Клио; Память – Астрономия – История.

Астрономы год за годом, столетие за столетием наблюдали звёздное небо, становясь предсказателями и провидцами. Астрономия образовала почву для астрологии, проецирующей мифологию на жизнь частную. Со временем и метафизика присоединилась – практическая психология в любую эпоху находит спрос, в любых обличиях.

Чем знаменателен год обращения к Урании (1981) для Бродского?

В течение первых пяти месяцев стипендиат Американской академии в Риме. Начало дружбы с итальянским историком Бенедеттой Кравери, ей посвящены «Римские элегии».

Апрель – знакомство со слависткой Аннелизой Аллева на кафедре славянской филологии Римского университета. Не только музы, но и дамы в личной истории Иосифа значимы и приметны.

Начало июня – переместился из Рима в Лондон. Литературный фестиваль в Кембридже.

Лето – поездка в Шотландию. Месяц у друзей на ферме недалеко от городка Анструтера. («В северной части мира я отыскал приют…»).

Август – вернулся в Нью-Йорк.

10 сентября – уехал в Массачусетс преподавать в «Пяти колледжах».

Осень – в Торонто на Конгрессе писателей по правам человека. Присуждена «премия гениев» – стипендия Фонда Макартуров (40 тысяч долларов в год в течение пяти лет).

Рим, Лондон, Шотландия, Нью-Йорк, Массачусетс, Торонто. Два полушария.

Память – присутствия пишущего во времени прошедшем; хорошо, когда не надо сочинять, можно вспоминать, не упускать же повод… на поводу календаря… Весной того года первый раз побывал в Севастополе. Осенью из академического института переместился в ГИВЦ Госкомиздата СССР. В трудовой книжке значится: 30.10.81 – главный инженер проекта АСУ производственного отдела разработки и развития вычислительной сети. Звучит солидно. Командировки и конференции прилагались, но границы Отечества ещё 15 лет будут границами моей планеты. На этой планете была станция Фрезер, рядом Центральная оптовая книжная база, где книг Бродского не было. Завершился год на Пушкинской площади. Семь лет ходил на работу пешком. В ту пору много читал и писал, но не тексты, а программы. Программы канули в космическую пустоту, туда же отправится и то, что пишу сейчас.

Нравится мне Урания. Там, в небесах обетованных… но Иосиф не на звёздную карту смотрит, к Урании обращаясь. Он смотрит в окно и на глобус.

     У всего есть предел: в том числе у печали.
     Взгляд застревает в окне, точно лист – в ограде.
     Можно налить воды. Позвенеть ключами.
     Одиночество есть человек в квадрате.
     Так дромадер нюхает, морщась, рельсы.
     Пустота раздвигается, как портьера.
     Да и что вообще есть пространство, если
     не отсутствие в каждой точке тела?
     Оттого-то Урания старше Клио.
     Днем, и при свете слепых коптилок,
     видишь: она ничего не скрыла,
     и, глядя на глобус, глядишь в затылок.
     Вон они, те леса, где полно черники,
     реки, где ловят рукой белугу,
     либо – город, в чьей телефонной книге
     ты уже не числишься. Дальше, к югу,
     то есть к юго-востоку, коричневеют горы,
     бродят в осоке лошади-пржевали;
     лица желтеют. А дальше – плывут линкоры,
     и простор голубеет, как бельё с кружевами.

Женщина для поэта часть картины мира, оттого на голубом полотне небесном белое становится кружевами. Пространство – отсутствие тела. И отсутствие в телефонной книге.

Отчего одиночество человек в квадрате? Квадрат окна или зеркала? – Нет. Сам с собой – человек на самого себя умноженный. Остальное – пространство, Урания. Одногорбый верблюд нюхает металл. Пустыня.

Леса, где полно черники, реки и горы – мираж работы Иосифа в геологических экспедициях. И не только. Было дело. Недолгая ссылка в северную глушь упоминалась им как самое счастливое время его жизни.

Чернику и реки помню; мимо тех мест, где Иосиф числился ссыльным, пролагала трасса автомобильной поездки в Архангельск. В лесу черничник морем… Белое море рядом… глушь, но не Колыма.

Глядя на глобус, видишь реки и горы знакомые, видишь планету прошлого, время уходящее, в затылок смотришь… уходит… ушла…

Карты мест, где быть довелось, словно черновики книг. То, что пишут и говорят те, кого слышишь и читаешь, тоже карта доступного, узнаваемого Мира.

Надо двигаться дальше.