Зрелая личность

— Слушай, а почему мы сидим в этом сквозняке? — спросил Серёга, мой старинный приятель, а теперь по факту закоренелый москвич, вжимая голову в плечи и с подозрением оглядывая сводчатую кирпичную стену петербургского кафе, с которой, казалось, вот-вот закапает вода. — У вас тут что, специально климат-контроль «Промозглый подвал середины XIX века»?

— Это не сквозняк, — лениво отозвался я, помешивая кофе. — Это «исторический бриз». Он способствует рефлексии. В Москве у вас ветер гоняет пыль и челночные амбиции, а у нас — он выдувает из головы всё лишнее, оставляя только чистое, возвышенное... и насморк с кашлем.

Серёга фыркнул, но от комментария воздержался, только глубже залез в своё худи с надписью «Nuclear McMorning 2023». За окном, в просвете между колодцами двора, сеял морось тот самый питерский дождь, который не то, чтобы насыщает влагой всё подряд, а философски намекает.

— Ты вчера в «ВК» какую-то цитату кинул, — начал он, отхлебнув, наконец, обжигающий американо. — Про то, что зрелая личность — это та, которой плевать на мнение окружающих. Я всю ночь думал. Чушь же собачья, а?

— С чего бы это? — я приподнял бровь.

— А с того, дорогой ты мой петербургский интроверт, — Серёга оживился, его московская энергия начала пробивать питерскую меланхолию. — Если бы мне при рождении было плевать на мнение окружающих, я бы сейчас не в кафе с тобой сидел, а в берлоге где-нибудь под Лыткарино, сырыми зайцами питался и восхищался собой, своей ловкостью и умениями. Личность — это же конструктор! Тебя собрали родители со своими «надень шапку» и «не дружи с этим Васькой», друзья, которые приучили к дурацкой музыке, и даже недруги, из-за которых ты, например, пошёл на физмат, чтобы доказать одному уродливому физруку, что ты не лох.

— О, ты заговорил как настоящий продукт среды, — усмехнулся я. — Типичный московский детерминист. Считаешь, что мы — просто биомасса, слепленная обстоятельствами?

— А ты считаешь, что мы — свободные орлы, парящие над болотом? — парировал он. — Ты вообще в зеркало смотришься? Ты — коренной питерский житель. Твоя речь, твоя медлительность, твоя привычка искать подвох в любом солнечном дне и видеть прекрасное в гнилых парапетах — это не твой осознанный выбор! Это город тебя вылепил. Погода вылепила: полгода темно, полгода сыро. В такой атмосфере либо сопьёшься, либо начнёшь писать стихи про одиночество. Экология, блин! Воздух тяжёлый от истории, вода в Неве — сплошная рефлексия. Ты — продукт!

— Допустим, — не стал спорить я. — Но как тогда быть с тараканами?

— С какими ещё тараканами? — насторожился Серёга. — У тебя в квартире тараканы? Это уже не экология, это антисанитария.

— Да нет. С внутренними. С теми, с которыми родился. Вот смотри. У одного человека способности к музыке, у другого — к тому, чтобы бить морду. Родители у них одни и те же, школа одна, двор один, дождь один. А один становится Бетховеном, а другой — просто хулиганом с проспекта Просвещения. Среда — средой, но семена разные.

Серёга задумался, покрутил в руках салфетку.

— Ну, это стартовый капитал, — нашелся он. — Талант. Но и талант без среды зачахнет. Как дерево без солнца. Или, наоборот, среда может такой талант развить, что мама не горюй. Ты про амёбу вчера писал? Какую-то странную амёбу.

— А, это я к тому, — я отставил чашку. — Что даже амёба, простейший одноклеточный организм, и то не просто пассивно плывёт по течению. У неё есть выбор. Она двигается туда, где еда, и уползает оттуда, где кислота. Она меняет среду своим движением. А есть такие, которые присасываются к одной травинке и ждут, пока течение само принесёт им обед. И те, и те выживают. Но стратегии разные.

— О, Господи, — Серёга театрально закатил глаза. — Мы до амёб договорились. Хочешь сказать, я — московская амёба, которая присасывается к деньгам и тусовкам и ждет, пока само приплывёт? А ты — питерская амёба, которая рефлексирует и переползает с места на место в поисках смыслов?

— Ну, грубо говоря, да, — улыбнулся я. — Среда создает условия. Питер — это такое болото с медленным течением. Тут выгодно быть амёбой-философом, которая умеет ждать и наблюдать. Москва — это быстрый ручей с водопадом. Там нужно быть амёбой-спринтером, у которой щупальца-хваталки. Но способность выбирать тип движения заложена в нас изначально. Это наш характер, наш генетический код, наши «внутренние тараканы».

— А как же изменение среды? — не унимался Серёга. — Вот пришёл, допустим, Пётр Первый и, допустим, построил этот город на болоте. Изменил среду кардинально. Он был амёбой или уже чем-то покрупнее?

— Пётр был ураганом, — рассмеялся я. — Но даже ураган — это продукт атмосферных явлений. Его среда — Московия, европейские путешествия, боярская косность — сформировала в нём этот бешеный позыв всё перекроить. Он не из вакуума возник.

Мы замолчали. За соседним столиком какой-то бородач в тельняшке убеждал девушку в берете, что Достоевский — это приговор, а не писатель. Исторический бриз слегка усилился.

— Так что же делает личность жизнеспособной и целостной? — вдруг спросил Серёга тихо. — Если всё так сложно? Если я — продукт московской суеты, родительских амбиций и собственного умения быстро бегать, то где тут я настоящий?

Я долго смотрел на то, как дождь рисует узоры на стекле. Вспомнил своё детство во дворах-колодцах, школьную травлю, первую девушку, которая уехала в Москву и стала «амёбой-спринтером», университетскую скамью, где нас учили сомневаться во всём.

— Наверное, целостность — это когда ты перестаёшь винить среду и начинаешь использовать её как материал, — сказал я наконец. — Когда ты понимаешь: да, я слеплен из питерского теста, из маминых нотаций, из подлости друга детства, из этой серости за окном. Но я — тот самый повар, который решает, печь ли из этого теста кулебяку или запустить им в стену. Или, как та амёба, я могу либо плыть по Неве, пока не вынесет в Финский залив, либо прилепиться к камню и наблюдать за проплывающими кораблями. Выбор реакции — это и есть наша свобода.

— А реакция на реакцию? — прищурился Серёга. — Вот среда давит, ты реагируешь, потом среда меняется от твоей реакции, ты снова реагируешь... Это ж бесконечный танец.

— Танец, — согласился я. — Именно. Жизнеспособность — в умении танцевать, а не в том, чтобы топать ногой и кричать «я независим от оркестра!». Потому что оркестр — это и есть твоя жизнь. Родители, друзья, враги, погода, политика. И даже если ты выйдешь на площадь и начнешь солировать, ты всё равно будешь отталкиваться от того, что играют они.

Серёга допил кофе и подозвал официантку, молодую девушку с бледным лицом и усталыми глазами.

— Скажите, — вдруг обратился он к ней. — Вы — зрелая личность?

Девушка замерла с подносом в руках, перевела взгляд с него на меня, потом на потолок, с которого всё-таки капнуло.

— Я? — переспросила она. — Я — продукт несовершенной системы образования, кредита за микроскопическую студию на Васильевском и того факта, что мой парень вчера ушел к подруге. Но десерт вам я сейчас принесу, не сомневайтесь. Это мой сознательный выбор — работать, несмотря на личную драму и унылый пейзаж за окном.

Мы переглянулись с Серёгой и расхохотались.

— Вот, — сказал я, когда она ушла. — Самый зрелый человек в этом кафе. Она и от мнения окружающих не зависит, и при этом прекрасно осознаёт, что она — их продукт. И даже использует погоду как оправдание для своей меланхолии. Истинная петербурженка.

— Ладно, — вздохнул Серёга. — Чёрт с вами, с вашей философией. Поехали лучше к тебе, посидим в тишине. А то этот ваш «исторический бриз» уже до костей пробрал. Хотя, может, это я просто одет не по погоде. А оделся я так, потому что в Москве вчера было +10, и я, как продукт московского информпространства, тупо не поверил прогнозу по Петербургу. Видишь, я признаю свою обусловленность!

— Вижу, — улыбнулся я, расплачиваясь. — Прогресс налицо. Ты на пути к зрелости, Серёга. Ты начал анализировать среду, которая тебя поломала. А значит, скоро научишься использовать её в своих интересах. Например, купишь себе нормальный непромокаемый плащ.