На борту Бегущей. 1. Капитан

Среди уродливых отражений жизненного закона и его тяжбы с духом моим я искал, сам долго не подозревая того, внезапное отчётливое создание: рисунок или венок событий, естественно свитых и столь же неуязвимых подозрительному взгляду духовной ревности, как четыре наиболее глубоко поразившие нас строчки любимого стихотворения.

                Александр Грин. «Бегущая по волнам»

1. Капитан

Иногда мне случалось видеть парусные суда, пришвартованные к причалам. Обычно они появлялись в пассажирском морском порту по праздникам, и всякий желающий мог подняться по трапу на их палубу и постоять в капитанской рубке. Мог даже позвонить в медную рынду, не вызывая негодования у корабельной команды, одетой в старинную парадную форму.
Однако в то памятное летнее утро не намечалось никаких торжеств, и я был немало удивлён, увидев около одного из свайных пирсов белоснежный трёхмачтовый барк, притянутый мощными канатами к чугунным кнехтам. Возле штурвала на юте корабля стоял плотный мужчина в капитанской фуражке и курил трубку.
«Всё как в плохом романе», – подумалось мне. Но моё мнение об увиденном резко поменялось, когда я разглядел название парусника. А оно мне было хорошо известно, поскольку корабль назывался «Бегущая по волнам».
«Поднимайтесь-ка на борт, Гарвей», – сказал мне капитан и подал жест рукой, чтобы я отошёл от бетонной сходни. Тотчас закрутилась лебёдка, трап-балка пришла в движение и на широкой траверзе к моим ногам был подан изящный трап с поручнями из красного дерева.
Конечно, я всегда мечтал оказаться на месте Гарвея, хотя у меня с ним было исключительно мало общего. Впрочем, это неважно. Если я приглашён на такой красивый корабль, значит, есть резон меня так называть. Тем более что я, неоднократно возвращаясь к роману Грина, много раз проделывал путь от Лисса до Гель-Гью и обратно вместе с его главным героем.
– Тогда, я полагаю, вы капитан Вильям Гез? – вопросил я хозяина белоснежного барка.
Плотный человек в капитанской фуражке согласно кивнул.
– Пойдёмте, я покажу вам вашу каюту, – капитан взял меня под руку и повёл вдоль фальшборта к надстройке на кормовом участке палубы.
Каюта была предназначена явно не для гостей. Большие наклонные окна, расположенные на оконечности полуюта, только в верхней части имели прозрачные стёкла, собранные в изысканный переплёт. А внизу, в половину окна, размещался ажурный витраж, отчего под моими ногами красовались яркие цветные пятна, дополнявшие звонкие краски старинного восточного ковра. Вся мебель, очевидно, была сделана из дикого черешневого дерева, поскольку в помещении стоял тонкий цветочный аромат, в котором угадывался чарующий запах весеннего сада.
Вкус у капитана был безупречен. Стены украшали искусно выполненные картины венецианской школы в глубоких деревянных рамах, цвет и профиль которых органично вписывался в декоративное убранство всей каюты. Массивные шкафы со створками из затемнённого стекла на поверку оказались вместилищем хорошо подобранной библиотеки, что меня несказанно удивило, поскольку она мало в чём уступала по количеству раритетов известным мне прежде читальным залам. Здесь, наряду с прижизненными изданиями знаменитых и позабытых литераторов, я обнаружил внушительную подборку книг по искусству, что выдавало в капитане человека не только хорошо образованного, но и натуру весьма утончённую, вопреки его грубоватому виду бывалого морехода.
– Что вас там так заинтересовало? – спросил меня капитан, когда я разглядывал первое издание гадальной книги товарищества Маврикия Вольфа.
Капитан вошёл совершенно бесшумно, что было вполне объяснимо, поскольку по всей каюте были разостланы мягкие персидские ковры.
– Меня удивила её коллекционная сохранность, в то время как подобные книги бывают сильно зачитаны.
Капитан ничего не ответил, взял книгу и наугад прочёл первый абзац, который случайным образом попался ему на глаза.
«Там, куда ты привык уходить от своих несчастий, тебя обычно ожидают ещё большие разочарования. Потому что ты идёшь к какой-то неразличимой далёкой цели, ничего не замечая вокруг себя. Теперь же тебе выпала возможность вырваться из злосчастного круга твоих неудач. И это случится, если ты…»
Капитан замолчал и перевёл свой удивлённый взгляд на соседнюю страницу.
– Давно не держал в руках эту книгу, – произнёс капитан, – но даже не догадывался, что она включает в себя фрагменты на незнакомом мне языке. Вот, взгляните.
И он протянул мне книгу, указав на только что прочитанный текст. Я пробежался по пожелтевшим от времени строчкам, однако не обнаружил в выбранном предсказании никаких иностранных слов. Продолжение фразы, после неопределённого «если», было вполне предсказуемым, поскольку содержало рекомендацию внимательнее смотреть по сторонам и не упускать счастливого случая, который неизбежно должен объявиться следом за полосой отчаянного невезения и горьких разочарований.
– Наверное, прочитать предвестие способен только тот, кому оно предназначено. Давайте-ка проверим книгу, и я прочту предсказание, адресованное вам.
Я наугад открыл книгу и озвучил строчки, находящиеся в нижней части страницы:
«Ты не любишь смотреться в зеркало из опасений привлечь в этот мир свою тень. Однако если…»
Дальше шли какие-то непонятные символы, которые определённо не могли быть текстом, поскольку не подчинялись никакой логически выстроенной системе.
– Так как это предначертано не для меня, то я также не могу прочесть этот абзац до конца, но уверен, что у вас это получится.
Капитан взял книгу и произнёс вслух:
– Ты не любишь смотреться в зеркало из опасений привлечь в этот мир свою тень. Однако если… ты позволишь случиться такому, то лишь пожалеешь о том, что не сделал этого раньше.
– А вам не кажется, что адресованные нам предсказания причинно связаны? – спросил я капитана. – Вот почему вы позвали меня на корабль, ведь согласитесь, что подобное предложение можно сделать далеко не всякому?
– Пожалуй затем, что посмотрев на вас, я словно бы взглянул в зеркало и увидел нам самого себя…
– Ну мы с вами столь несхожи, что вправе почесть нас за антиподов.
– Из-за частности можно не разглядеть целого. Мне сложно объяснить, откуда всё знает о нас эта старинная книга, но я думаю, что все люди неизъяснимым образом связаны в единое множественное существо с сознанием, находящимся вовне, полное сомнений и противоречий.
– Вот как? Тогда несложно давать предсказания, поскольку мы, подобно сценическим героям, сюжетно связаны волением нашего режиссера, а сами знаете, насколько ограничен перечень всех известных нам бытийных сюжетов. Но почему же вы окликнули именно меня?
– Потому, что вы проходили так близко к бетонной сходне, что я опасался, что вы можете упасть в воду. Но, скорее всего, потому, что человек, который идёт, ничего не замечая вокруг себя, устремлён к некоей далёкой цели и пришёл в порт совсем неслучайно.
– Не могу подтвердить, что это так, ибо сам не знаю, как и зачем я оказался в порту.
– Пожалуй, и я не могу ручаться за осмысленность своих действий. Возможно, сказанное мной прозвучало из суфлёрской будки.
– Тогда мы вправе поставить под сомнение наличие нашей субъектности. Однако из древесной чащобы невозможно увидеть леса, поэтому, вполне может статься, что ваша мысль о вторичности нашего заботливо обустраиваемого внутреннего пространства не столь уж далека от истины.
– Честно говоря, я полагаю, что какой-то уголок приватности в нашей душе всё-таки остаётся.
– Пожалуй затем, чтобы наше своеволие не позволило потерять интерес к нам у нашего режиссёра! – поддержал я капитана с явной иронией в голосе.
Капитан же отнёсся к моей шутке совершенно серьёзно.
– Мне представляется, что он озабочен совершенно иным, а именно – не позволить нам обнаружить эту неуловимую связь всех со всеми. Ведь только представьте, что тогда может произойти с его неисповедимым замыслом. Из него исчезнет всё содержание и ничего не останется кроме формы.
– Наша гордыня никогда не позволит нам осознать это. Хотя «гордыня» – какое-то уж многослойное слово, и в нём можно обнаружить немало разнородных оттенков. Там сокрыт не только громадный разрушительный потенциал, но и мощная сила отталкивания, нас обособляющая, создающая у людей иллюзию индивидуального мира, независимого от забот остальных.
– Мне тоже не нравится это слово, – сказал капитан и окинул взглядом шкафы с книгами. – Некоторые считают, что именно гордыня даёт движение авторскому перу. Но если и соглашаться с таким посылом, то лишь с оговоркой, что слово «гордыня» не всегда синонимично «тщеславию» или «фатовству». Как я вижу, вы любите книги. Поэтому сейчас я отставлю вас с ними, чтобы вы могли внимательно ознакомиться с этой частью моей личной библиотеки. Потом вы, надеюсь, приобщитесь и к остальным книгам моего собрания, рассредоточенного по всем каютам.
Я не удивился словам капитана. Прежде мне приходилось слышать о любви моряков к печатному слову, но я не подозревал, что эта любовь способна вылиться в создание такой замечательной книжной коллекции. Мне осталось поблагодарить капитана за его заманчивое предложение, и я с интересом обратился к полкам с притягательными кожаными корешками.