Чайка. Премьера в Москве и невероятный успех

Ты дал моей «Чайке!» жизнь.
Спасибо!
Ч е х о в

                У этой пьесы была плохая слава.

Первая постановка в Александринском театре в 1896 году, где Нину Заречную играла Вера Комиссаржевская, завершилась полным  провалом.

Причина провала крылась в том, что неподготовленная публика, придя на комедию, как значилось в афише, ждала привычного весёлого водевиля, тем более, что в главной роли была бенефициантка Елизавета Левкеева, известная комическая актриса. Пьесу сыграли как любовную драму и публика не поняла смысла странных полунамёков и ослабленной интриги. Чехов зарёкся больше никогда не писать для сцены: «Если я проживу ещё семьсот лет, — говорил он, — то и тогда не дам на театр ни одной пьесы. Будет! В этой области мне неудача». 

Прошло два года. Осенью 1898-го режиссёры Константин Станиславский и Владимир Немирович-Данченко, открыли в Москве Художественно-общедоступный театр. Спустя три года он сменит название на Московский художественный театр, а ещё через год переедет из сада  «Эрмитаж» в знаменитое здание в Камергерском переулке. Его основатели заявляли, что будут ломать традиции, менять устоявшиеся представления не только о театральном действе как таковом, но и о театральной культуре в целом.

Приступили к поиску современных пьес для молодого интеллигентного зрителя. Владимир Немирович-Данченко хотел, чтобы история Художественного театра началась именно с постановки чеховской «Чайки».

Однако Константин Станиславский его идею не поддержал. Взять в работу эту пьесу было довольно смелой идеей, так как попытка постановки этого произведения уже потерпела фиаско. Ставить «Чайку» так, как задумывал её автор, было рискованно, да и Чехов  о новой постановке даже думать не хотел. 

Немирович-Данченко немало усилий  приложил чтобы убедить Антона Павловича в том, что произведение это после провала не умерло, потому как не было ещё в надлежащем виде показано и поверить писателя в новый театр.

По этому поводу 25-го апреля 1898 года он писал Чехову:

«Ты, конечно, уже знаешь, что я поплыл в театральное дело. Пока что, первый год, мы создаем исключительно художественный театр. Для этой цели нами снят “Эрмитаж”. Намечено к постановке "Царь Фёдор Иоаннович", "Шейлок", "Юлий Цезарь", "Ганнеле", несколько пьес Островского и лучшая часть репертуара Общества искусства и литературы.
Из современных русских авторов я решил особенно культивировать только талантливейших и недостаточно ещё понятых; Шпажинским, Невежиным у нас совсем делать нечего. Немировичи и Сумбатовы довольно поняты. Но вот тебя русская театральная публика ещё не знает. Тебя надо показать так, как может показать только литератор со вкусом, умеющий понять красоты твоих произведений;—;и в то же время сам умелый режиссёр. Таковым я считаю себя. Я задался целью указать на дивные, по-моему, изображения жизни и человеческой души в произведениях "Иванов" и "Чайка". Последняя особенно захватывает меня, и я готов отвечать чем угодно, что эти скрытые драмы и трагедии в каждой фигуре пьесы при умелой, небанальной, чрезвычайно добросовестной постановке захватят и театральную залу. Может быть, пьеса не будет вызывать взрывов аплодисментов, но что настоящая постановка её с свежими дарованиями, избавленными от рутины, будет торжеством искусства,;—;за это я отвечаю.
Остановка за твоим разрешением.
Надо тебе сказать, что я хотел ставить "Чайку" ещё в одном из выпускных спектаклей школы. Это тем более манило меня, что лучшие из моих учеников влюблены в пьесу. <...>
Наш театр начинает возбуждать сильное негодование императорского. Они там понимают, что мы выступаем на борьбу с рутиной, шаблоном, признанными гениями и т.;п. И чуют, что здесь напрягаются все силы к созданию художественного театра. Поэтому было бы очень грустно, если бы я не нашёл поддержки в тебе.

Твой Вл. Немирович-Данченко.
Ответ нужен скорый: простая записка, что ты разрешаешь мне ставить "Чайку", где мне угодно».

Но скорого ответа не последовало. Чехов не решался вновь пережить испытанные им муки автора. А Немирович-Данченко, выбрав для первой постановки  «Чайку», не мог отступиться от задуманного.

12-го мая 1898 года он вновь обращается к Чехову:

«Ты обещаешь через Марью Павловну написать мне, но я боюсь, что ты будешь откладывать, а мне важно знать теперь же, даёшь ты нам "Чайку" или нет. "Иванов" я буду ставить и без твоего разрешения, а "Чайку", как ты знаешь, не смею. А мы с половины июня будем репетировать. За май я должен подробно выработать репертуар.
Если ты не дашь, то зарежешь меня, так как "Чайка";—;единственная современная пьеса, захватывающая меня как режиссёра, а ты;—;единственный современный писатель, который представляет большой интерес для театра с образцовым репертуаром.
Я не разберу, получил ли ты моё письмо, где я объяснял всё подробно. Если хочешь, я до репетиций приеду к тебе переговорить о "Чайке" и моём плане постановки.<...>»

В этот день,12-го мая, Немирович-Данченко пишет Чехову ещё одно письмо:

«Милый Антон Павлович!
Только сегодня отправил тебе письмо и вот получил твоё.
Ты не разрешаешь постановки?
Но ведь "Чайка" идёт повсюду. Отчего же её не поставить в Москве? И у пьесы уже множество поклонников: я их знаю. О ней были бесподобные отзывы в харьковских и одесских газетах.

Что тебя беспокоит? Не приезжай к первым представлениям;—;вот и всё. Не запрещаешь же ты навсегда ставить пьесу в одной Москве, так как её могут играть повсюду без твоего разрешения? Даже по всему Петербургу. Если ты так относишься к пьесе,;—;махни на неё рукой и пришли мне записку, что ничего не имеешь против постановки "Чайки" на сцене "“Товарищества для учреждения Общедоступного театра". Больше мне ничего и не надо.
Зачем же одну Москву так обижать?
Твои доводы вообще недействительны, если ты не скрываешь самого простого,;—;что ты не веришь в хорошую постановку пьесы мною. Если же веришь,;—;не можешь отказать мне.
Извести, ради бога, скорее, т.;е., вернее, перемени ответ. Мне надо выдумывать макетки и заказывать декорацию первого акта скорее.

Как же твое здоровье? Поклон всем.
Твой Вл. Немирович-Данченко».

Немирович-Данченко всё же уговорил Чехова и согласие на постановку «Чайки» было, наконец, получено.

                Во второй раз «Чайка» расправила крылья и взлетела.

Влюбленный в «Чайку», Немирович-Данченко начал работу над ней как режиссёр: распределял роли, проводил читки и репетиции, заразил актёров настроениями чеховской пьесы, доставал нужную бутафорию;—;всё это в театре, где не было, как он писал Чехову, ни одного гвоздя.

Репетировали летом в Пушкине под Москвой, в просторном, но жарком из-за железной крыши сарае. Станиславский, уехав в имение брата Андреевку под Харьковом, писал режиссёрский план «Чайки».

В первых числах сентября Немирович-Данченко получив от Станиславского мизансцену первых трёх актов писал ему:

«Вы позволите мне кое-что не проводить на сцену? Многое бесподобно, до чего я не додумался бы. И смело, и интересно, и оживляет пьесу. Но кое-что, по-моему, должно резать общий тон и мешать тонкости настроения, которое и без того трудно поддержать.
Видите ли, "Чайка" написана тонким карандашом и требует, по-моему, при постановке необыкновенной осторожности. Есть места, которые легко могут вызвать неловкое впечатление. Я думал убрать всё, что может расположить зрителя к излишним смешкам, дабы он был готов к восприятию лучших мест пьесы. Поэтому, например, при исполнении пьесы Треплева надо, чтобы лица вели себя в полутонах. Иначе публика легче пойдет за слушающими, чем за Треплевым и Ниной. Треплев и Нина должны здесь доминировать со своим нервным, декадентским мрачным настроением над шаловливым настроением остальных лиц. Если же случится наоборот, то произойдёт именно та неловкость, которая провалила пьесу в П-бурге».

На репетициях «Чайки» Чехов впервые побывал 9-го и 11-го сентября в помещении Охотничьего клуба на Воздвиженке в Романовом переулке. Здесь он познакомился с будущей своей женой Ольгой Книппер, игравшей Аркадину. «... И с той встречи начал медленно затягиваться тонкий и сложный узел моей жизни» — вспоминала сама Ольга Леонардовна.

12-го сентября Немирович-Данченко пишет Станиславскому о репетициях «Чайки», на которых присутствовал Чехов:
«Приехал Чехов. Привел я его дня три назад на репетицию. Он быстро понял, как усиливает впечатление Ваша mise en scene. Прослушал два первых акта, высказал мне, а потом артистам свои замечания. Они очень волновались. Он нашел, что у нас на репетициях приятно, славная компания и отлично работает».

15-го сентября Чехов уехал в Ялту.

В октябре и ноябре, ввиду одновременного выпуска нескольких спектаклей, репетиции «Чайки» были приостановлены и возобновились в декабре.

Уверенности в успехе не было ни у кого, публика могла не принять нового спектакля. В театре царила напряжённая атмосфера; вся труппа испытывала неимоверное волнение и тревогу, осознавая степень ответственности перед автором и будущим своего театра. Большинство актёров слегка успокаивали себя валериановыми каплями.

Константин Сергеевич Станиславский вспоминал:

«Все понимали, что от исхода спектакля зависела судьба театра.
Но этого мало. Прибавилась ещё гораздо большая ответственность. Накануне спектакля, по окончании малоудачной генеральной репетиции в театр явилась сестра Антона Павловича — Мария Павловна Чехова.
Она была очень встревожена дурными известиями из Ялты.
Мысль о вторичном неуспехе "Чайки" при тогдашнем положении больного приводила её в ужас, и она не могла примириться с тем риском, который мы брали на себя.
Мы тоже испугались и заговорили даже об отмене спектакля, что было равносильно закрытию театра.
Нелегко подписать приговор своему собственному созданию и обречь труппу на голодовку».


           В публике успех был огромный, а на сцене была настоящая пасха.

Премьера «Чайки» состоялась 17-го декабря 1898 года.

Среди исполнителей: О.Л. Книппер (Аркадина), К. С. Станиславский (Тригорин), В. Э. Мейерхольд (Треплев), М. Л. Роксанова (Нина Заречная), М.Н. Лилина (Маша), И.А. Тихомиров (Медведенко), В.В. Лужский (Сорин).

Декорации писал В.А. Симов. Стилизованный силуэт чеховской чайки по эскизу Фёдора Шехтеля в последствии стал эмблемой Московского Художественного театра.

«На следующий день, в 8 часов, занавес раздвинулся, — пишет в своих воспоминаниях Станиславский. — Публики было мало. Как шёл первый акт — не знаю. Помню только, что от всех актёров пахло валериановыми каплями. Помню, что мне было страшно сидеть в темноте и спиной к публике во время монолога Заречной и что я незаметно придерживал ногу, которая нервно тряслась.
Казалось, что мы проваливались. Занавес закрылся при гробовом молчании. Актёры пугливо прижались друг к другу и прислушивались к публике.
Гробовая тишина.
Из кулис тянулись головы мастеров и тоже прислушивались.
Молчание.
Кто-то заплакал. Книппер подавляла истерическое рыдание. Мы молча двинулись за кулисы.
В этот момент публика разразилась стоном и аплодисментами. Бросились давать занавес.
Говорят, что мы стояли на сцене вполоборота к публике, что у нас были страшные лица, что никто не догадался поклониться в сторону залы и что кто-то из нас даже сидел. Очевидно, мы не отдавали себе отчёта в происходившем.
В публике успех был огромный, а на сцене была настоящая пасха. Целовались все, не исключая посторонних, которые ворвались за кулисы. Кто-то валялся в истерике. Многие, и я в том числе, от радости и возбуждения танцевали дикий танец.
В конце вечера публика потребовала посылки телеграммы автору».

В ночь с 17-го на 18-е декабря Немирович-Данченко послал Чехову следующую телеграмму:
«Только что сыграли "Чайку", успех колоссальный. С первого акта пьеса так захватила, что потом следовал ряд триумфов. Вызовы бесконечные. Моё заявление после третьего акта, что автора в театре нет, публика потребовала послать тебе от неё телеграмму. Мы сумасшедшие от счастья».

Особый успех в день премьеры выпал на долю двух актрис — Ольги Книппер, игравшей Аркадину, и Марии Лилиной, исполнившей роль Маши. Как сказала позже Ольга Книппер-Чехова: «И "Чайка", и Чехов-драматург были реабилитированы!»

Критики были восхищены не меньше зрителей и признали, что спектакль поражает своей новизной, отсутствием шаблонов и великолепным актёрским ансамблем. «Это совершенно новая пьеса, по-новому задуманная, написанная и исполненная как раз в том тоне, в каком автору желательно», — написала одна из московских газет.

Немировича-Данченко посылает Чехову ещё одну телеграмму:
«Все газеты с удивительным единодушием называют успех "Чайки" блестящим, шумным, огромным. Отзывы о пьесе восторженные. По нашему театру успех "Чайки" превышает успех «Фёдора». Я счастлив, как никогда не был при постановке собственных пьес».

Чехов телеграфирует Немировичу-Данченко:
«Передайте всем: бесконечно и всей душой благодарен. Сижу в Ялте, как Дрейфус па острове Диавола. Тоскую, что не с вами. Ваша телеграмма сделала меня здоровым и счастливым. Чехов».