Рекс

Маленькое Витькино сердечко разрывалось от непереносимой боли... Нет,  мальчишка был абсолютно здоров, подвижен  и, как всегда,  фонтанировал той неиссякаемой энергией,  которая переполняет  человека   только  в юном возрасте. Боль была  какая-то непривычная, незнакомая, щемящая изнутри. Это была... тоска... Витькины родители  переехали на новое место  жительства, и мальчугану  всё вокруг казалось   чужим, незнакомым, равнодушным.

Ещё вчера он  вприпрыжку безмятежно скакал по улицам военного городка Восточный, расположенного недалеко от   станции Ашулук.  Участвовал с друзьями  в грандиозных баталиях, каковые ежедневно  разворачивались между играющими в "войнушку" пацанами.  Бесплатно  поужинав в  стройбатовской столовой,   смотрел фильмы, которые показывали солдатам перед отбоем.  Весной  с такими же, как и он непоседами,  предпринимал вылазки  далеко в степь за тюльпанами, трепетно-терпкий, сладковатый  аромат которых навсегда  остался  для  Витьки  символом красоты, целомудрия и бесконечной нежности. Можно было уткнуть нос в охапку тюльпанов и дышать, дышать, поглощая неповторимую  прелесть  бесконечной астраханской степи...

Ловил на донку судаков с наплавного понтонного моста через   речку,  носившую  такое же название,  как и у  местной железнодорожной станции. Вообще-то, Витькины родители жили в Тамбовке - огромном селе с трёхэтажной кирпичной школой на  центральной и самой широкой  улице "Ленина". Витька    перешёл в шестой класс, и  самым запоминающимся событием  для любознательного  пятиклашки было начало изучения иностранного. Грамматика родного  языка  Оноре-де-Бальзака почему-то не очень заинтересовала мальчишку, зато он с превеликим удовольствием начал  коллекционировать французские  фразы, услышанные где-нибудь в фильмах или вычитанные в художественных произведениях: " Cherchez la femme", "Je ne mange pas six jours!".   К большому  Витькиному разочарованию,    демонстрация "глубоких "познаний в этой области   среди взрослых частенько   заканчивалась смачными  подзатыльниками,  и это  окончательно отвернуло юного полиглота от изучения  закордонных   средств  человеческого общения.

Жизнь была насыщена приключениями. Каждый день происходило что-то необычное.
Юные сорванцы  под предводительством восьмиклассника Кости Пяткина,  разломав деревянную решётку на окне, залезли в колхозный склад, расположенный на окраине села, за бугром, "позаимствовали" две уздечки, 
изготовленных из  пахучей сыромятной кожи. Пошли в поле.
Поймали двух стреноженных, мирно пасущихся лошадей, обуздали их, и, возомнив  себя  североамериканскими индейцами, типа, "Чунгачгук", по- очереди скакали на  смиренных колхозных Rocinant(ах).   Не знали, вероятно, мальчишки  о том, что цивилизованные европейцы использовали при этом кожаные сёдла, а  полудикие  североамериканские  индейцы придумали нечто попроще  - толстые штаны из шкуры  бизона. Результаты игнорирования мирового опыта в области  взаимодействия промежности  человека с лошадиным хребтом оказались плачевными. Вечером в раскоряку приковылявший домой Витька был обследован матерью, которая обнаружила  на месте   ягодиц сплошное  кровавое  месиво, какое  бывает, когда в дневнике слишком усердно  удаляешь  стирательной резинкой ненавистную двойку. Отец в тот вечер пообещал пройтись по пострадавшему месту  кожаным офицерским ремешком,  как только заживут боевые раны, однако,  в водовороте житейских  проблем  совсем  скоро  забыл о своём обещании...

Кто в детстве не пробовал голубиного мяса - много потерял, это не какая-то там курица-гриль или копчёная краковская колбаса,  это - охотничий трофей,  ощипанный и запечённый на костре собственными руками, утоляющий  высшую степень  звериного  аппетита мальчугана,  с утра до вечера  отсутствующего в пределах  родительского  огорода. Голубей добывали под сводами   склада, хранившего в своих  бетонированных недрах огромное количество минеральных удобрений.  Склад был высоченный. В тот момент, когда Витька нагнулся за очередным боеприпасом в виде обломка кирпича,  откуда-то сверху прилетел кусок гравия размером с   грейпфрут, и, уподобившись возвращаемой части космического корабля,  удачно приземлился прямо  Витьке на черепную коробку... Домой  сорванец  явился с перебинтованной, как у героя Гражданской войны, головой. Но самое интересное произошло неделей позже: Толик Петров - один из Витькиных приятелей,   исчерпав аргументы в кулачном споре, метким броском куска угольного шлака оставил ещё одну отметину на Витькином черепе. Получилось очень симметрично.  Пришедший с работы отец, увидев жену,  промывающую рану на голове сына,  сначала испуганно посмотрел, а потом, выяснив, что рана не совсем смертельная, саркастически рассмеялся:
- Нет, Витька,  ты  бесёнок, а не пацан! Слева шрам на голове, справа - тоже шрам! Что  людям говорить будешь, если спросят, ведь, словно рога на этом месте были, как же чертёнку-то  без рогов!?..

Однажды в сельском клубе крутили фильм  "Триста спартанцев". Детского сеанса за пятачок не было. Нужно было идти на вечерний,   но - за двадцать копеек.
Попытка выклянчить деньги у матери закончилась провалом. Удручённый неудачей, Витька бродил  по улице возле продуктового магазина. Непонятно почему, он вдруг  пристроился  в фарватер к презентабельного вида даме.  Очень хорошо одетая, она, скорее всего,  была  жёной какого-нибудь майора, а, может, и подполковника, из соседней воинской части.  Женщина, кустодиевского типа, изнывая от зноя, обмахивалась  огромным кожаным кошельком...
- Эх, вот бы..,-
и, не успев довести мысль до конца, Витька увидел, как из сокровищницы почтенной дамы, описав триумфальную дугу,  блеснув серебристыми рёбрами, выпала  монета и исчезла во взбитой множеством человеческих ног перине дорожной пыли. Витька, конечно же, был добропорядочным  пацаном и в любой другой ситуации окликнул бы тётеньку, но здесь на кону стояла возможность  увидеть фильм, о котором он слышал столько  восторженных отзывов... И Витька не устоял перед соблазном. Голодной пантерой бросился он туда, где только что  ступали женские  каблучки, перелопатил пятернёй полкубометра раскалённого песка. И, о чудо! На его ладони засверкала  солнцем  новенькая  двадцатикопеечная   мельхиоровая монета...

Львиную часть свободного от школьных занятий  времени Витька и его приятели проводили  в военном городке. Там было гораздо интереснее, чем в Тамбовке. Однажды в стройбатовском гараже    нашли целую фляжку  ртути. Овальная зелёная  посудина, предназначенная для воды,   была непривычно  тяжелой.  Маленькие шалопаи и слыхом не слыхивали об опасности, таящейся в парах жидкого металла, поэтому, не страшась, открутили крышку  и  выплеснули  добрых полстакана ртути на землю. 
Разбрызганная серебристая масса волшебным образом, совсем как в американском фильме про терминатора, снова соединилась в единый  пружинистый комок.  Прутиками  исследователи "отламывали"  от  бесформенной блямбы непослушные  шарики, катали их по земле, соединяли друг с другом, натирали медные монетки ртутью, и медь,  волшебным образом, как в опытах алхимиков, превращалась в сверкающее на солнце  серебро. Наигравшись,  разлитую ртуть забросали глиной а фляжку перепрятали - не домой же тащить такую тяжеленную. Больше ребятишки её не видели, видимо,  ещё кто-нибудь нашёл.
В другой раз возле небольшого продуктового магазинчика мальчишки обнаружили несколько ящиков с жестяными литровыми банками сока манго, скорее всего, подготовленных к вывозу на свалку.  Банки  были вздутые,  про такие обычно говорят: "бомбаж".  Витька нашёл ржавый гвоздь, проткнул одну из банок, оттуда в конопатое лицо стремительно, со свистом, как вода из брандспойта,  хлынула струя прокисшего сока. Витька сначала начал отплёвываться, потом облизнулся  и затем -  глотнул сока из пробитой, уже переставшей шипеть банки. Содержимое  продырявленной ёмкости  было похоже на кисловатый тыквенный сок. Витьке понравилось. Глядя на довольное лицо первооткрывателя,  дегустацией  напитка   занялись и другие мальчишки. Самое забавное в этой истории было то,  что желудки экспериментаторов  достаточно благосклонно  отреагировали
на  маленькую шалость владельцев. Проще говоря, никто не пострадал и не бегал в укромный уголок.
 
На берегу Ашулука, недалеко от Тамбовки, росла  небольшая ясеневая  роща,    такая тенистая, что летом  под деревьями почти не было  видно солнца.  Накупавшись до синих  губ, мальчишки грелись на обжигающем  рыжем песке. Витька решил осмотреть  манящие прохладой заросли. Картина, которую он увидел, пройдя пару десятков метров,   ошеломила его: под огромным ясенем    лежала громадная куча рогатых сайгачьих голов  вперемешку с   белыми  пушистыми, только что ободранными  шкурами.
Вечером отец, выслушав сбивчивый Витькин рассказ, пояснил, что   ночью  в степи  браконьеры на УАЗиках, ослепляя антилоп фарами, охотятся на них, забирают выпотрошенные тушки, а остальное  просто выбрасывают. Витька в тот раз, памятуя въедливое  чувство голода во время долгих отлучек из дома,  подумал:
- Бедные дяденьки, наверно, очень  голодные были.

За год до отъезда Витькиной семьи из Тамбовки, отслужив пару лет    авиационным механиком в  воздушно-десантном полку, расквартированном  под  палящим  среднеазиатским солнцем  Ферганы, вернулся из армии старший Витькин брат  - Генка. 
Витька, в одночасье, стал  обладателем целой кучи  армейских значков,   начиная от "воина-спортсмена", кончая "парашютистом" с  латунной подвеской в виде  цифры "10".  Значков  у юного коллекционера накопилось уже штук пятьдесят. Добывались они самыми разнообразными способами,  чаще всего посредством обмена: десять стеклянных шариков -  " Ударник коммунистического труда";  перочинный ножичек и замасленная тысячами рук  бумажная ассигнация времён Николая Первого - "Отличник Советской армии". Иногда  мальчишки наведывались  к   "партнёрам"  по социализму. На полигон под Ашулуком в начале семидесятых годов постоянно  приезжали египтяне, венгры, немцы, болгары. Благодушные "камрады" в качестве сувениров дарили  любопытствующим пацанам монетки , значки,  миниатюрные флажки. Самыми жадными оказались поляки, если болгары  или венгры с радостной улыбкой расставались со своими стотинками и форинтами, то польские "жолнежи"  отдавали что-то только в обмен. Так Витьке удалось обменять наш гривенник на десять польских  грошей, а за полтора советских рубля, добытых посредством сдачи бутылок  из- под лимонада, по сути дела, купить у бравого польского  парня в с конфедераткой на верхней части туловища, увесистый  значок, представляющий из себя  прямоугольник  с  отрубленной  головой в каске на фоне польского  государственного красно-белого  флага и надписью     "Wzorowy ;o;nierz"  (образцовый солдат). 
Конечно же, возвращению  Генки Витька был  несказанно рад не  из-за значков, а из-за того что снова обрёл в лице старшего брата надёжного друга и напарника в  странствиях.  Генка, неутомимый и вечный искатель приключений, сам  предлагал то сходить на рыбалку с ночёвкой в стогу сена, то  зимой поставить петли в колхозном саду на зайцев.

Витька в классе был самым низкорослым, в свои одиннадцать лет - всего метр сорок пять. Генка, с его  метром  восемьюдесятью,  казался великаном. Чтобы глядеть глаза в глаза, Витьке нужно было встать на деревянную табуретку... Но однажды Генка вырос в Витькиных глазах ещё больше. Отец,  Михаил,  как всякий талантливый человек ( а умел отец очень и очень много: и тапочки шить,  и  строить дома, и выделывать  шкуры, и ладить деревянную резную мебель...)  любил выпить, а выпив, становился  похожим на бешеного стодвадцатикилограммового бегемота - всё сметал на своём пути. И мать, и Витька, и Генка  всегда разбегались в разные стороны. Иногда приходилось ночевать где-нибудь у соседей. Так было раньше. Но не теперь. Генка - не побежал. Отец,  опешив от неожиданности, остановился, но затем бронетранспортёром  попёр  на старшего  сына. Тот, схватив одной рукой  руку отца, второй - за сатиновые шаровары где-то за спиной пьяного  дебошира, провёл молниеносный  бросок через бедро...  Дня три отец не разговаривал с  Генкой. Потом брат исчез.  Оказалось, что он  сел на товарняк и, со множеством пересадок, добрался аж до станции Кинель Куйбышевской (ныне Самарской) области. Почти без денег. Почти без еды. Был задержан милицией как  незаконно путешествующий "заяц", и, через некоторое время вернулся
домой. С отцом Генка помирился и устроился работать плотником в воинскую часть.

В начале весны  Витькины родители продали маленький домик в Тамбовке и временно переселились к материному брату Георгию в небольшую квартиру на окраине военного городка.  Мать -  Екатерина временно работала прачкой   в детском  садике, который находился  буквально за забором дома, где они поселились. Мать частенько приносила домой "образцы" того, чем питались детишки военнослужащих. Самым вкусным блюдом была манная каша, сваренная на сладком  сгущённом молоке с изюмом. Нежные бараньи сосиски - тоже были ничего. Витька, чрезвычайно довольный сменой места жительства, получив табель с отметками за пятый класс, наслаждался полной  каникулярной свободой и возросшим количеством приятелей.

Отец, бросив работу в колхозе, уговорил уволиться и  старшего сына, чтобы перед переездом подзаработать, занявшись    строительством жилья   для  чабанов на окраине Тамбовки.  Генка помогал отцу. Технология была отработана до совершенства,  и за три  месяца плотники  соорудили из просмоленных железнодорожных шпал  несколько   домов. Заработали неплохо - больше пяти тысяч рублей и в начале августа воплотили в жизнь решение вернуться в Ново-Урусовку - село, в котором жили раньше,  и где Витька учился первые три  школьных года.Купить жильё, там, где хотелось,  не удалось, поэтому  приобрели хату  в посёлке с непонятным названием Аллайский.
 Своим появлением  на свет  "аул"  (так с самого начала окрестил его Витька) был обязан  животноводческим фермам  мясосовхоза "Бузанский".  До Ново-Урусовки  и до центральной усадьбы совхоза  -  посёлка Бузан  было километров пять-шесть,   но в разные стороны, соответственно - на восток и на север.

 Закончив формальности,  необходимые при покупке жилья, отец и Генка вернулись в Тамбовку доделывать незаконченную к тому времени работу. Витька с матерью остались обустраивать дом.  Мать целыми днями мыла, отскабливала  внутренности жилища, Витька носил воду и  помогал матери в меру своих возможностей. Иногда Екатерина, присев отдохнуть, начинала вспоминать былое. На глаза наворачивались слёзы. Витька недоумённо пожимал плечами:
-Ма, ты заболела?
-Нет, сынок, просто маму вспомнила, молодость. Всё здесь   прошло.

 Родилась Екатерина  в 1922 году, в селе Пологое Займище на севере Астраханской области.  Ещё не   угасли сполохи гражданской   войны, но крестьяне уже получили от советской власти  обещанную  землю. Те семьи, где было достаточно рабочих рук,  и кто не ленился, довольно быстро стали зажиточными. Сеяли пшеницу, жито, чечевицу. У каждой семьи  была своя бахча, где росли тыквы, арбузы, дыни, горох.  Маленькая Катя с малолетства привыкала к нелёгкой крестьянской доле. Получить образование ей, увы, не  удалось.  В двадцать девятом году умер отец. Рабочих рук не хватало. На её  мать, Арину,  свалилась вся мужская часть крестьянской работы, а  Кате пришлось нянчиться с малолетним братишкой Георгием, готовить на всю семью еду.

Шло время. Страну простые работяги превращали в индустриальную  державу. Город нужно было кормить. Частники не могли обеспечить ни   объёмы производства, ни приемлемые цены на провиант для рабочих. Было принято решение о ликвидации кулачества как класса. Началась коллективизация. Неизвестно, почему,  но,  середняцкую по достатку, семью Крамаревых в  1934 году  занесли в список раскулачиваемых.  Воспользовавшись услугами родственника, работавшего в сельсовете, Арина выправила нужные документы; оставила колхозу   дом, три коровы, две лошади, два  десятка овец и уехала с детьми в Красноярский район. Екатерину по документам сделали   на три года старше,  и это дало  ей возможность   вместе с матерью устроится      на рыбозаводе в Картубе.  В 1935 году  Катюша  стала  телятницей на третьей ферме мясосовхоза "Бузанский",  а затем  - дояркой   Эта  было привычнее, чем   ловля и обработка рыбы. 
Перед самой войной Екатерина вышла замуж. В первые же дни  войны муж ушёл на фронт,  и жена его больше не видела.  А сама она осенью 1941 года  добровольцем отправилась  на строительство оборонительных  рубежей  вокруг Астрахани,  а затем была зачислена  санитаркой в одно  из воинских подразделений 28 армии.  В начале 1942 года  недалеко  от  Яшкуля  во время бомбёжки  Екатерина  получила тяжёлое ранение головы, была  контужена. После четырёх месяцев  лечения  в госпитале была демобилизована по состоянию здоровья и вернулась  на работу в совхоз . 
На ферме почти не было мужиков,   женщины, выполняли самую тяжёлую физическую работу. Пасли скот. Косили и убирали сено. Ворочали горы  навоза, вывозили его на поля.  Вручную доили коров.  Поднимали на повозки сорокакилограммовые алюминиевые фляги с молоком.  Телеги запрягались быками,  бугаи  передвигались  неторопливо, а успеть за день нужно было  очень много.  Всё же  молодость  брала  своё. Уже поздно  вечером, смертельно уставшие,  девчата-доярки  собирались под  навесом, крытым связками  чакана.  Окрестности оглашались  весёлым смехом,  то  озорными, то неизбывно-печальными частушками,  которые, не умея ни писать, ни читать, Екатерина сочиняла сама. Один день был похож на другой, тяжёлая работа - однообразна, и только одно придавало всему происходящему  великий смысл : всё для Победы.

Сильная, с красивой фигурой,  длинными волнистыми, цвета антрацита, волосами, Екатерина привлекла внимание  управляющего фермой, носившего достойную ситуации фамилию - Жеребцов.  Но она была женою солдата, защищавшего  Родину.  Грубо и решительно Катюша  отшила пришедшего в охоту  ухажёра. Тот, как всякая тыловая крыса,  был чрезвычайно самолюбив  и не простил женщине  своего  унижения.  В сорок четвёртом  году жили голодно. И однажды Екатерина поймалась на воровстве:  из коровника она   несла домой две небольшие кормовые свеклы. Надо было чем-то кормить заболевшую мать. Управляющий написал донос. Екатерину осудили.  От сумы, да от тюрьмы - не зарекайся , и  это было в нелёгкой судьбе никогда неунывающей  Екатерины. Но пришёл великий день - день Победы 1945 года. Екатерина вышла на свободу по амнистии и вернулась  домой. 
После войны Екатерина работала в совхозе. Получала почётные грамоты, но, острая на язык, она всегда язвительно отвечала на поздравления парторга:
- А сверни ты её трубочкой и  засунь себе  куда  поглубже, а мне премию выпиши!
В начале пятидесятых годов   Екатерина со своей коровой-рекордисткой  Субботкой даже в Москве  на ВДНХ побывала...
Выговорившись, мать успокаивалась и снова принималась за работу, придавая привычный уют  своёму новому  жилищу.

Местные жители называли посёлок " Первой фермой". Любопытный Витька выяснил у нового соседа дяди Миши с интересной фамилией Какалов, что есть и  "вторая" - посёлок Тальниковый, и "Третья" - Верхний Бузан , и "Четвёртая" - Бузан, а Ново-Урусовка, оказывается,  - "Пятая  ферма".   
Когда-то,  лет пятнадцать  тому назад, на первой ферме  нашли друг друга и поженились Витькины родители. Екатерина в то время работала телятницей, а Михаила, невесть откуда свалившегося сибиряка с донскими  корнями, определили  к Екатерине на постой. Она была старше его на восемь лет. Разница в возрасте  и  семилетний  сын  Екатерины Генка не помешали  найти  им общий язык  и  создать новую  семью. Вскоре   "молодые" уехали  в Ростовскую область,  где,  на одном из казачьих хуторов под названием Несмеяновка  и родился Витька. После рождения второго  ребёнка семья начала путешествовать по югу России. Ростовская область, Саратовская, Волгоградская; Ставропольский, Краснодарский  края - где только ни жили путешественники. Видно, всё-таки  Михаил искал то место, где  по рассказу его отца Поликарпа   были их  родовые  казачьи  корни.  Не нашёл Мишка своих корней, всю жизнь  так и оставался  неприкаянным.  Но вот теперь  его новая семья  вернулась туда,  откуда начинала  свои бесконечные переезды.

Купленный дом ,  обшитый потемневшими от времени и непогоды  строганными  досками,  стоял на высоком берегу ерика с  симпатичным названием "Есаул".   Перед домом  пролегала   утоптанная грунтовая дорожка шириной метра два, и сразу же за ней  - обрывистый  спуск  к воде.  На берегу был сооружён небольшой мосток, зайдя на него, вёдрами  можно было почерпнуть  чистой воды. По обе стороны ступенчатого спуска  росли громадные  вербы со стволами, покрытыми старой  бугристой корой.  Во дворе, в   огромном саду -  больше пятидесяти деревьев, большинство - яблони, но  были  и айва, и груши, и черешня, и абрикосы с черносливом, а вдоль дома, над дорожкой,  ведущей на хозяйственный двор с базьями и сараями,  кудрявился уже поспевающий  виноград  с крупными янтарными ягодами. Слева от дома находилась большая летняя кухня и  шиферный навес, полностью затеняющий всё пространство перед  домом. В таком громадном  доме Витька ещё не жил, одних печек было две штуки: одна, с плитой, служила для приготовления пищи  зимой на  кухне, другая -  круглая,  одетая в железные доспехи,  "голландка", обогревала большой  зал, спальную и  прихожую.
 
После весеннего половодья Есаул постепенно пересыхал, и воду в него всё лето  закачивали передвижным дизельным насосом из Кривого Бузана, протекавшего в полукилометре от нового Витькиного дома.  Вереница  частных  строений на берегу речушки  называлась почему-то "Хитрым посёлком" и  располагалась вдали от основной массы застроек: коровников, жилых совхозных бараков, клуба, библиотеки, магазина. Архитектурной достопримечательностью  животноводческой фермы являлась  круглая  кирпичная  силосная башня - памятник кукурузной  эпохе Никиты Сергеевича Хрущёва, который в начале шестидесятых  годов  облагодетельствовал своим визитом совхоз "Бузанский" и дал строгий наказ  пастухам и дояркам повышать удои  крупного рогатого скота. Точно такую же башню Витька уже видел на красочном агитационном  плакате с надписью: "Расширяйте посевы кукурузы",   произведением советского агитпропа  была оклеена внутренняя сторона крышки огромного деревянного  родительского  сундука,  поэтому мальчишка  воспринял  башню как давнюю знакомую.

Руководство совхоза, конечно же, серьёзно относилось ко всем начинаниям  Коммунистической партии и Советского правительства. На повестке дня начала семидесятых годов  числилась мелиорация, поэтому почти  на всём протяжении дороги от  станции Дельта и до  самой первой фермы пыхтели  тяжёлые гусеничные машины Челябинского тракторного завода С-100, которые таскали за собой  массивные катки с  круглыми металлическими шипами. Необычно юрко для своих габаритов сновали туда-сюда   огромные колёсные  скрепера, выравнивая грунт на двух десятках  будущих "грядок",  размером с футбольное поле каждая, для посадки тогдашней царицы полей - помидоры. Между выровненными площадками  гусеничные трактора  гигантскими лемехами на громадных металлических колёсах процарапывали глубокие канавы, по которым должна была течь вода для орошения полей. Витька, разинув рот, наблюдал за  торжеством  практического воплощения     решений неведомого начальства. Однако, постоянный гул  и   грохот   механизмов за  речкой  очень скоро надоел,  и Витька каждый день   с нетерпением ожидал окончания землеустроительных  работ.
 
 "Мостовой дом", так его называла Витькина мама ( по всей видимости, по фамилии строителя и первого хозяина
жилья), находился, в аккурат, посередине    улицы на берегу Есаула. Если идти домой  из магазина, куда мать посылала Витьку за хлебом, то проблем не было, а ежели  возвращаться   домой со стороны железнодорожной станции Дельта, то нужно было давать крюк в добрых полкилометра. То есть,  пройти мимо дома по ту сторону Есаула  до плотины через речушку, а потом -  вернуться уже  по этой стороне. Но был  еще один вариант - через "паромную переправу"  у самого дальнего дома  на прибрежной улице.  В качестве парома служил просмолённый чёрный кулас, с двух сторон закреплённый  цепями, если ты находился на противоположном берегу, то не надо было звать паромщика,   достаточно было притянуть  лодку  к себе за цепь. Хозяин куласа - Киселёв дядя Серёжа, не только соорудил  переправу, но ещё и развёл на обрывистом берегу Есаула кроликов. И  большие  и маленькие  ушастики, завидев  опасность,     стремительно разбегались и прятались в отрытых  на склоне правого берега норках. Витьке, затаившемуся  в лодке,  забавно было наблюдать, как  разноцветные  пушистые зверьки, решив что угроза миновала,  сначала высовывали мордочки, затем  осторожно вылезали из убежища и начинали заниматься  делом всей своей жизни - кушать, кушать и кушать,  уморительно работая  при этом  необыкновенно подвижными   маленькими   челюстями.
 
Сначала, буйная зелень, растущих на берегу Есаула вётел, тальника, сама речка, гуси на спокойной  глади воды, кролики, силосная башня  понравились Витьке, но вскоре  он почувствовал  себя не в своей тарелке, ему стало скучно и невероятно тоскливо без всего того, к чему он привык в последние годы.  В голове заезженной  пластинкой крутилась одна и та же мелодия,  с одними и теми же словами, услышанными в фильме,  увиденном в солдатской казарме перед отъездом из Тамбовки: "Видишь гибнет, сердце гибнет в огнедышащей лаве любви". Витька, конечно же, не понимал о какой там  "огнедышащей лаве" идёт речь, но  тот чувственный  надрыв, с которым исполнялась песня, запали в Витькину душу и теперь пульсирующей  басовой струной стучали  в   раскалывающейся от  безысходности голове мальчишки.  Витька, бесцельно  слонялся  по закоулкам огромного,  ещё незнакомого запущенного без хозяйской руки двора...

Прошло две недели после переезда. Время тянулось, как сгущённое молоко из пробитой гвоздиком  банки. Ни с кем из сверстников Витьке так и не удалось подружиться, а вот получить хорошую взбучку от старшего брата  мальчишки,  живущего неподалёку  в кособокой мазанке,  уже успел. Витька никогда не нападал первым, и сейчас долго терпел  не шибко остроумные дразнилки  смуглого пацанёнка, которому почему-то не понравился сам факт  появления незнакомца  в Хитром посёлке. Однако терпение кончилось, и провокатор был вознаграждён за своё  хамоватое творчество  увесистой Витькиной  оплеухой.  Пацанёнок с воплями  убежал, но когда Витька возвращался  из магазина, его уже встречал  старший брат обиженного  - Султан. Витька был лет
на пять младше незнакомого  подростка, которому  не составило большого труда бросить  приезжего нарушителя спокойствия  на землю и несколько раз ударить ногой  по животу,  рёбрам и спине.  Витька не был новичком  в области   кулачного  выяснения отношений,  но его обескуражило  то, что бьют лежачего. Все, с кем когда-либо общался Витька, знали, что лёжа можно было только бороться. До него внезапно дошло, что он попал в чужой, незнакомый и беспощадный мир, где отсутствуют  и правила, и право на справедливый суд. Витька, взвыв от боли,  всё-таки сумел вскочить и, изловчившись, уже на бегу, провел свой коронный удар в нос,   у противника хлынула кровь. Минутное оцепенение  мстителя предоставило Витьке возможность, сверкнув пятками, убежать. Уж тут-то он точно  знал, что "нас не догонят", потому что стометровку быстрее Витьки в четырёх пятых параллельных   классах Тамбовской школы не бегал почти  никто.

Боль, обида, острое чувство вселенского одиночества душили Витьку. Забившись в угол какого-то сарая,  мальчишка, рыдая   взахлёб, проклинал тот день, когда он появился в этой забытой Богом дыре под названием Аллайский. Немного, успокоившись, Витька, воспользовавшись осколками зеркала, осмотрел лицо, спину, руки. Синяки были только на рёбрах, под майкой, поэтому о происшествии   матери решил не говорить... 

На другой день  вернулись отец и  Генка. Теперь можно было не опасаться  расправы недоброжелателей. Витька
был вне себя от радости, без умолку болтал, рассказывая то отцу , то брату о местных достопримечательностях...
Лето клонилось к своему закату,  середина августа давала себя знать предосенней вечерней и утренней прохладой. Вовсю спели летние сорта  яблок, мать с отцом вёдрами таскали  собранные плоды  под навес. Решили делать сухофрукты. Целую неделю, днями напролёт, всей семьёй резали и резали яблоки.  Сушили  на шиферной  крыше дома, которая имела небольшой наклон,  на  крыше  навеса, на брезенте, расстелённом посреди двора. Сморщенные высушенные кусочки яблок складывали в фанерные ящики из под чая, их отец предусмотрительно закупил в магазине. Ящиков, которые были похожи на детские кубики, но   с полуметровой шириной ребра у  каждого из  шести  квадратиков,  оказалось двенадцать штук.

Через неделю после того,  как  упаковали последний ящик, отец отправив  дюжину фанерных  контейнеров  с сухофруктами  почтово-багажным поездом, уехал на свою родину в далёкий Красноярск, проведать  старушку-мать и родственников, а так же  выручить  немного денег  на местном рынке, продав  дефицитный в Сибири, витаминный продукт. Вернувшись через полмесяца, отец рассказал, что проведал уже немолодую матушку, пообщался с родственниками. Торговля на Центральном  рынке Красноярска  не задалась. Пытался в розницу продавать сушёные яблоки, но ведь компот варят из целого набора сухофруктов, поэтому спрос был невелик. Спасибо выручил общительный хохол из  Херсонской области, торговавший той самой смесью: и с копчёными грушами, и вишней, и  черносливом, и абрикосами, и персиками,  но без яблок. У него тоже торговля буксовала, и он решил рискнуть - выкупить у отца   всю партию сушёных яблок оптом,  а затем смешать купленное  со своим товаром. Как только он это сделал, сухофрукты пошли, что называется "на ура",  спрос увеличился в разы и даже с повышением  цены. Удивительная штука торговля...  Отец  внакладе не остался, оправдал расходы на дорогу, привёз домой кучу подарков. Витьке  больше всего понравилась трёхлитровая банка с   кедровыми  орешками, а матери - огромная шерстяная сибирская шаль и  целых триста рублей денег -  остатков от  выручки.

Одного не мог понять Витька : почему отец ни разу не взял его с собой во время поездок  в Красноярский край , ведь это была единственная возможность познакомиться с тётями , с двоюродными сёстрами - Любой и Галей, с дядей Васей, и, самое главное,
с бабушкой Прасковьей...  Так уж случилось в Витькиной судьбе - он никогда не видел своих бабушек и дедушек...

Лето заканчивалось. Витьке   скоро нужно было идти в школу, а  старшему брату -устраиваться на работу, поэтому Генка, зная всеобъемлющую  Витькину любовь к собакам, предложил съездить в Тамбовку за щенком немецкой овчарки. Во время завершения строительства последнего объекта, Генка заприметил, что в соседнем дворе  ощенилась громадная чёрная  немецкая овчарка. Щенкам, по Генкиным расчётам,  должно быть уже месяца два. Как-то, лет пять  назад, первоклассник  Витька под Генкиным руководством уже приобретал  щенка,  доставая его из очень ограниченного  пространства между высоченным деревянным забором и штабелями брёвен, ожидающих своей участи на совхозной пилораме   в "Бузанском". Щенка  из узенькой щели  Витька всё-таки выковырял, но поплатился глубокой рваной раной на правом бедре, напоровшись на огромный ржавый гвоздь, торчащий из  забора. Рана зажила. Щенок давно вырос. А на память остался  шрам и  уверенность в том, что с Генкой лучше не связываться, потому что хорошим это никогда  не заканчивается, так, во всяком случае, убеждала Витьку чрезвычайно огорчённая после этого случая мать.

Но, общеизвестно, что жизненные трудности, по истечении  некоторого времени, начинают  восприниматься людьми как увлекательные приключения. Уж чего-чего, а приключения Витька любил, поэтому с радостью согласился на Генкино предложение. Матери про щенка, естественно, не говорили. Сказали, что решили проведать в Тамбовке дядю  Гору.   На следующий день утром встали пораньше и пешком отправились на Дельту. Пришлось немного подождать. Наконец,  появился железнодорожный состав, заскрипел тормозами и неохотно остановился.  В поезде не было ни купейных, ни плацкартных  вагонов, пришлось ехать в общем. В общем, поехали на товарняке.

 Чтобы не привлекать лишнего внимания,  погрузились  перед самым отправлением. Генка взобрался  сам, а потом  помог брату  вскарабкаться на  открытую платформу,  на которой стояло несколько огромных деревянных ящиков, вероятно, с каким-нибудь промышленным оборудованием. Сели прямо на пол, прислонившись спиною к струганным доскам одного из  ящиков. Впереди была прицеплена совершенно пустая платформа, поэтому ничто не мешало любоваться   великолепной   панорамой  родной природы. Путешественники наслаждались тёплым ветерком, абсолютной свободой и возможностью  созерцать буйную  зелень поймы великой русской реки Волги. Разговаривать было абсолютно бесполезно, так как бесконечные "тудук -тудук, тудук-тудук"  сотен  колёсных пар поезда заглушали всё и вся, а шумоизоляция на товарных поездах, как известно, не предусмотрена. Когда проезжали   железнодорожный  мост через Бузан, увидели закадычного  школьного друга Генки - Женьку Джаналиева, он стоял на посту  возле маленькой железной будочки в обнимку   с карабином. Женька  работал стрелком в военизированной охране моста. Генка что-то прокричал, но  часовой никак не отреагировал, да и что услышишь в этом нескончаемом  железнодорожном грохоте.

После того, как проехали мост через Ахтубу, буйно-зелёные красоты закончились: и справа и слева от  железной дороги  расстилалась унылая желто-серая картина астраханской полупустыни. Изредка можно было увидеть, как, подобно есенинскому жеребёнку, соревноваться в скорости с  бегущим поездом пытались подгоняемые пустынным ветерком  огромные, подпрыгивающие на песчаных бугорках  высохшие шары перекати-поля. Поезд подолгу стоял на  некоторых станциях, а вот в Ашулуке - конечном пункте поездки, зараза, взял и не остановился. Время было уже послеобеденное, а поезд всё стучал и стучал колёсами, проехали Харабали,  проехали Чапчачи, а поезд всё ехал и ехал.  Хотелось есть, хотелось домой. Витька начал хныкать, Генка, как мог, успокаивал его, дескать, колея однопутная, поезду нужно пропускать встречные составы, так что далеко не уедем.

Старший брат оказался прав, и состав скоро остановился на станции Верблюжья.
Железнодорожные "зайцы" спрыгнули на землю, осмотрелись. В составе, на котором они прибыли,  Генка заприметил несколько вагонов с арбузами,  на одном из них  была повреждена  деревянная обшивка  и, видимо, во время погрузки, наскоро заколочена обрезками горбыля.  Генка  отодрал часть заплатки, вытащил пару арбузов и аккуратно прибил доски на то же место  Где-то вдалеке виднелись придорожные строения, вокзал. Туда не пошли -  незачем. Стемнело.  Вскоре  железнодорожные пути опустели. Вдоль насыпи, сложенные шалашиком, стояли  деревянные щиты, которые  зимой использовались для  снегозадержания.  Странники решили немного передохнуть, забравшись в утробу одного  из таких шалашиков. Генка нарвал полусухого ковыля, ещё какой-то травы, постелил внутри шалаша. Такого вкусного арбуза, нарезанного  увесистыми скибками, Витька не ел никогда, хотя, он настолько проголодался, что   и сырая картошка в тот момент  показалась бы ему  сладким апельсином.

Попутных поездов почему-то не было. Устав ждать,  ребята  задремали. Проснулся Витька от того, что кто-то тряс его за плечи. Оказалось  - Генка, он  увидел подошедший  состав. Уже рассвело. В поезде оказались одни цистерны. Устроились на тормозной площадке. Тронулись. Поехали. На сей раз повезло: поезд, пролетев на всех парах   без остановок и мимо  Чапчачей, и  мимо Харабалей,   через некоторое время остановился на станции Ашулук.
Тётя Маша  - жена дяди Горы, удивилась  неожиданному визиту племянников, предложила позавтракать, но Генка, всучив тётке огромный арбуз,  решил не откладывать задуманное в долгий ящик и побежал в сарай за транспортом.
 
 Генка неспешно крутил педали велосипеда, Витька смиренно сидел на раме  и слушал наставления брата. План экспроприации щенка  у законных владельцев был довольно простой, но, как всё простое - гениальный, хотя бы потому, что разработал его Гена. В этом плане трудно было учесть какие-то нюансы, ну да, как говориться: "Кто волков боится, тот не пьёт шампанского", ну и, разумеется, в "лес не ходит". Дом чабанов находился  за бугром, на окраине  Тамбовки.  С него начиналась улица,  окна смотрели  на дорогу, которая по   косой траектории поднималась на  песчаный  бугор.   К дому, к углу задней левой стороны и к углу правой передней, примыкал дощатый  забор. С передней стороны  располагалась калитка, запиравшаяся щеколдой. Рабочий день  уже начался, наверное, поэтому улица была пустынной. На входной  двери дома висел амбарный замок. К жилищу примыкал шиферный навес, под навесом - дощатый настил, на нём - огромная кошма из коричневой овечьей  шерсти с незамысловатым  жёлтым орнаментом. Под  настилом лежала  овчарка и возле неё копошилось четверо щенков. Генка зашёл с задней стороны дома и начал потихонечку царапать палочкой по забору. Собака настороженно повела ушами и, стремительно сорвавшись  с места, помчалась  туда, где на охраняемой территории  происходило что-то  недозволенное. Между разъярённой овчаркой  и Генкой  находилась  только тонкая дощатая перегородка.  Собаке было не понятно, почему незнакомец не испугался и не убежал,   остервенелость её  лая достигла такого предела, что  она уже ничего не слышала и ничего  не видела, кроме  ненавистного противника за забором.

В это время Витька, тихонечко приподнял щеколду, открыл калитку, подбежал к настилу, нагнулся, схватил на руки самого большого чёрного  щенка, развернулся и быстро выбежал на улицу. Щеколда, закрывая калитку, звякнула металлом, и   почти моментально   взбешённая  собака   промелькнула уже  около калитки, она оглушительно лаяла, отчаянно бросалась на забор, но поделать уже  ничего не могла. Через секунду на велосипеде подскочил Генка.   Витька со щенком взгромоздился на раму велосипеда, Генка крутил педали  изо всех сил  - ехать пришлось в гору, было тяжело, но  брат остановился  только в военном городке.

Наконец-то  можно было рассмотреть  щенка. Это был забавный двухмесячный кобелёк, чёрный пушистик, с лапками,  рыжими  изнутри, рыжей манишкой на груди и жёлто-рыжими пятнышками над глазами. Черная  плутовская мордочка, большие,  ещё не поднявшиеся ушки, блестящие  глазёнки-пуговки - всё было настолько умилительным, что нельзя было не влюбиться в этого бесёнка с первого взгляда. Дядя Гора, пришедший к тому времени на обед, не поленился и безменом в авоське  взвесил маленького сорванца, уже взявшегося грызть  хозяйские тапки.  Оказалось девять с половиной килограммов  (дядя Гора работал кладовщиком на военном хозяйственном складе, поэтому во всём любил порядок и определённость).

Надо было отправляться домой.  Все вместе  пообедали. Генка из старого   кожаного ремня,  укоротив его почти наполовину и пробив тупым гвоздём отверстия на нужном месте, соорудил щенку ошейник. По дороге на станцию брат рассказал, что недели три тому назад подходил к хозяину собаки с просьбой подарить или продать щенка, но тот даже и слушать не стал. Вот поэтому и пришлось провернуть  эту диверсионно-воровскую операцию. Витька даже не представлял, что бы случилось, если бы их застукали, или  злобной собаке   удалось бы вырваться за пределы хозяйского забора... Но, к счастью, всё  получилось, и маленький пушистый шарик, весело подпрыгивая,  катился  на верёвочном поводке  впереди Витьки.
 
На  железнодорожной станции путешественников уже поджидал персональный товарный поезд, составленный из одних пустых крытых вагонов.  До станции Аксарайская доехали быстро, но там застряли надолго.  Поезд загнали на  тупиковый путь, отцепили локомотив. Закрапал дождик. Чтобы не промокнуть, спрятались в недрах какой-то лежащей на боку   огромной  ржавой бочки.  Дождь закончился. Нашли  новую товарную попутку. "Попутка" оказалась не совсем таковой: проехала немного, и, не доезжая до бузанского  железнодорожного моста,  свернула  налево, на Бузан-пристань, скорее всего,  разгружать вагоны с углём. Деваться было некуда. Слезли. Пешком побрели назад, на место  развода  путей.

Впереди замаячил поезд, который, отъезжая от станции Бузан,  только-только набирал скорость. Генка на бегу уложил  щенка на настил тормозной площадки вагона-цистерны,  тот, прижавшись к полу, испуганно растопырил  все четыре лапы. Генка запрыгнул на площадку.  Уцепившись  правой рукой за ограждение, левую протянул бегущему братишке. Витька ухватившись за протянутую ладонь, немного подтянулся и поставил ступню правой ноги на нижнюю ступеньку тормозной площадки, но  домашние тапочки на войлочной подошве, ещё и намокшие после дождя, едва не поставили жирную роковую точку  в Витькиной судьбе. Нога соскользнула со ступеньки, и Витька почувствовал, а затем и увидел, что  висит над ускоряющим свой бег вагонным колесом. Какие-то доли секунды связующим звеном между  смертью и жизнью, Витькиной жизнью,  явилась рука старшего брата. Слава Богу, рука оказалась надёжной. Генка выдернул брата на тормозную площадку. Испуганно осмотрев его  с ног до головы, спросил:  -Ничего не болит?

Следующей остановкой оказался разъезд Рычинский, совсем
недалеко от Астрахани.  Пришлось опять возвращаться. На Дельту попали только к вечеру. И только когда уставшие, перепачканные угольной пылью и мазутом  шли теперь уже втроём по дороге, ведущей в посёлок Аллайский, Витька вспомнил   ещё одну фразу, заученную в пору увлечённости французской мудростью, которая в те минуты была, что называется, "не в бровь, а в глаз" : " Tout est bien qui finit bien" -  "Всё хорошо, что хорошо кончается.."
После всего пережитого за время  одной-единственной поездки, дом на берегу Есаула, ещё позавчера казавшийся чужим и  неласковым,  показался  родным и уютным. Всё  вокруг дышало материнским теплом и заботой. Оладышки, только что испечённые мамой, вместе  с кислым молоком показались проголодавшимся авантюристам божественно вкусными. Витька впервые в жизни понял: неважно, где и в каком доме ты живёшь, важно с кем ты живёшь, и -  как к тебе относятся.

Щенка  единогласным решением отца, матери,  и двух братьев решили назвать Рексом. Новоявленный   лохматый принц в упоении носился по  закоулкам   двора, где ему предстояло превратиться    в огромного остроухого красавца.

За неделю до начала учебного года  мать повела Витьку  на центральную усадьбу совхоза. Топать пришлось целых семь километров по укатанной полевой  дороге. Витьку приняли в школу, в шестой класс.  С первого сентября он должен был жить  в интернате на втором этаже трёхэтажного  левого крыла  новой кирпичной Бузанской средней  школы.
Старая недавно сгорела, новую выстроили, буквально, за один год. 

Витька, идя с матерью по улицам посёлка, вспоминал, как они здесь когда-то жили.
Отец устроился работать сапожником. Поселились в многоквартирном  пластинном бараке. Когда-то это была помещичья конюшня, а комнаты - стойлами лошадей. Семья целый год вчетвером ютилась на пятнадцати квадратных метрах. Тогда семиклассник Генка,   учился  в   двухэтажной  деревянной школе, как раз через дорогу от  дома. Здание школы, говорят, когда-то, до революции,  было помещичьей усадьбой. Пятилетний Витька в ту пору мечтал стать милиционером, Генка, балбес, жестоко обманул братишку, сказав, что для этого нужно научиться считать по- немецки до десяти. Витька усиленно постигал  науку:  "айнс, цвай, драй, фир, фюнф, зэкс, зибен, ахт, нойн, цеен".  Осилил, но милиционером почему-то не стал:  ни погонов тебе, ни  кокарды на фуражку. Витька  недоумевал, а Генка вместе с отцом  покатывались со смеху. Назло обманщикам  Витька перестал хотеть стать милиционером  и решил  выучится на профессора, потому что  любил сосиски, а мамка сказала, что колбасу каждый день  едят только профессора...

В то время вся дорога от  берега  Бузана до совхозной пилорамы была завалена брёвнами. Плоты  из брёвен,   откуда-то  с верховьев  реки, приводили буксиры, затем  гусеничный трактор вытаскивал охапки хлыстов на землю сушиться. Совхоз полностью обеспечивал себя и  пиломатериалами, и конечной продукцией в виде дверей, оконных рам, небольших дощатых  домиков  для    полеводческих звеньев, других  полезных и нужных  деревянных вещей.
Мать  в конце недели  посылала Витьку к пилораме надрать лыка для мочалок.  Лыко добывалось под толстой корой липовых  брёвен, от  которых шёл какой-то лесной, ни с чем не сравнимый,  необычайно русский  дух.  В баню мать водила маленького  Витьку с собой, отскабливала накопившуюся за долгую неделю грязь, нещадно тёрла лыковой мочалкой, как будто в её руках был закопчённый  чугунок, а не ребёнок.  Витьке такие тщательные  помывки очень не  нравились, и однажды  он пожаловался Генке.  Генка, в предвкушении очередного прикола, дал брату  ценный совет:
    - Когда придёшь с мамкой в баню, сполоснёшься, и   мать будет  тереть тебя мочалкой,  начинай смотреть на какую-нибудь  молодую тётеньку. Смотри   и смотри. Только на неё.
Витька так и сделал.  "Молодая тётенька", которую облюбовал Витька, сначала не обращала внимания на пристальные взоры мальчугана, затем повернула  голову, и, встретившись взглядом с  голубыми мальчишескими глазами, застеснялась, стала прикрываться, сначала мочалкой, потом -  овальным оцинкованным тазиком  и, в конце концов, не выдержала:
- Катерина, ты чего это мужика с собой в  баню привела? Ты погляди, как он меня обсматривает!!
  - Ну что ты! Какой он мужик ? Совсем маленький ещё! - Екатерина покраснела,- два десятка  любопытных женских глаз обратились на  виновников происшествия,  матери  впору было  сквозь землю провалиться от такого конфуза. Наскоро ополоснувшись, она  оделась, одела сына и  вывела Витьку из бани. Маленький хитрец, конечно же,  ещё не понимал, что же  такого произошло, но ходить в баню  с мамкой больше не пришлось...

Через год из Бузанского уехали. В селе, в середине шестидесятых годов, одну за другой строили двухэтажки, но обещанную отцу отдельную  квартиру так и не дали. На память о том времени остались добротные яловые сапоги, пошитые отцовскими руками, они были  с толстой кожаной подошвой, пробитой медными гвоздиками, и  подкладкой из тонко выделанной белой свиной кожи....
Возвращались  домой на попутке. Мать, сидя на жёсткой скамейке в кузове грузовика, старательно   внушала Витьке мысль о том, что деваться некуда, на ферме школы нету, и придётся пожить в интернате. Витька в знак согласия рассеянно кивал головой, хотя будущая учёба вдали от дома и жизнь в ученическом общежитии  его совсем не прельщала -  он вспоминал  интернат тамбовский  средней  школы  и дремучую тоску в глазах его обитателей, ограниченных в своих действиях  после уроков продлёнкой, воспитателями и  строго установленным временем приёма пищи.

Генка  устроился работать грузчиком в    Ново-Урусовский рыбкооп. На работу  каждый день ходил пешком, туда-сюда  -  двенадцать  километров. Но однажды  вернулся домой на мопеде, который купил в скобяном магазине  Ново-Урусовки.
В воскресенье Генка показывал брату, как  управлять веломотором. Обучение проходило на  дороге  за  оградой   задней части двора. Чтобы отправится в путь, нужно было открыть краник бензобака, отжать рычаг сцепления, разогнаться,  крутя педалями, а затем -  отпустить сцепление и, одновременно,  прибавить газу, то есть прокрутить ручку справа на руле немножко на себя. Заводился маленький движок, и велосипед  мчался по дороге сам, а ноги отдыхали. Казалось бы,  всё просто, но Витька в процессе обучения, всё-таки,  пару  раз умудрился  шлёпнуться на обочину дороги. Рекс, оскорблённый невниманием,  сначала наблюдал за происходящим сквозь щелочку в штакетнике,  а потом принялся истошно тявкать и бегать кругами вдоль забора.
   
В этот же день, братья, прихватив с собой шестиметровый бредень отправились порыбачить на ерик  Широкий Банный. Приехали. Развернули сеть. Привязали  к обоим  концам бредешка палки. Разделись. Начали забредать: Генка на глубине -  по шею в воде, Витька вдоль берега  - в воде по пояс. Волокли бредень метров двадцать пять, наконец, старший рыбак подал команду остановиться, а  сам начал закругляться, то есть, идти одновременно к берегу и назад к стоящему рыбаку.   Вытащили  на берег мотню - сетчатое углубление посреди бредня, вроде авоськи. Чего там только не было: краснопёрка, тарашка, щуки,  окуни,  небольшие лопушки - сазанчики,  несколько  довольно крупных линей и даже  целая куча огромных раков.   Мелочь, то, что было короче  Генкиной ладошки, выбросили назад в речку. Остального набралось почти полмешка, прихватили и  два десятка раков. Рыбалка удалась. Вечером  в сковородке  на керосинке шкворчала  жаренная матерью рыба, а  на большой тарелке  краснела горка только что сваренных раков.

Три последних дня перед  началом учебного года стремительным стрижом пронеслись  мимо Витьки.. После обеда, в четверг тридцать первого августа, как новобранец, уходящий в армию,  с портфелем и сумкой Витька уже сидел в грузовой машине, оборудованной сидениями и брезентовой будкой от дождя.  Доехали быстро, и машина   остановилась во дворе Бузанской средней школы, где Витьке предстояло учиться.   Мрачные тёмно-синие стены, лестничные марши, перила - всё благоухало только что высохшей масляной краской. Витька получил постель, за ним закрепили койку в   одной из комнат школьного интерната. Первое сентября, как всегда в школе, отличалось  праздничным настроением, а  на этот раз было помножено на  факт эпохального события - новое здание принимало первых своих учеников.
Как и предполагал Витька, жизнь в интернате была тоскливой и однообразной:  до обеда - уроки, после обеда -  выполнение домашнего  задания в группе продлённого дня под присмотром воспитателя,  немного свободного времени вечером и - отбой. Утром начиналось  всё сначала, как под  копирку  на печатной машинке секретарши сельсовета, куда  мать с Витькой недавно заходила, чтобы встать на учёт.

Иногда, правда, удавалось  вечером  улизнуть от назойливой опеки детоводителей и сходить посмотреть, через щёлочку в дощато-решетчатой двухметровой ограде летнего  кинотеатра,  несколько эпизодов какого-нибудь фильма. Но воспитатели знали, где искать беглецов, и быстренько эвакуировали   нарушителей интернатской дисциплины  в   псевдо-родные пенаты. Питание Витьке тоже не понравилось. "Генеральной" крупой интернатской столовой почему-то служил рис. Рисовая каша, рисовый суп,  рисово-творожная запеканка...  Аллергия на несвободу и отсутствие права выбора  привели к том , что Витька сбежал из интерната. Его вернули. Он сбежал опять. В конце-концов,  директор школы Измаил Уразгалиевич наотрез отказался принимать беглеца обратно. Екатерина  пыталась пристроить сына  в восьмилетку    посёлка Тальниковый, но директор и этой школы наотрез отказался принимать маленького балбеса  на обучение. Витька не знал, обращались ли родители в районо с просьбой каким-то образом уладить ситуацию, но на   весь следующий учебный  год  мальчишка так и остался пятиклассником.

На самом деле, учиться Витьке не особо то и хотелось. Тогда мальчугану казалось, что в мире огромное количество вещей, гораздо более интересных, чем протирание штанов за школьной партой. Например, телевизор, который впервые
появился в их семье. Когда не было этого ящика со  стеклянным окном в окружающий  мир, Витька был запойным  книголюбом. Днями напролёт, особенно промозглой астраханской зимой, удобно устроившись на турецком диване,  читал  Фенимора Купера, Александра Дюма, Виталия Бианки, Вальтера Скотта.
Сейчас всё изменилось.  Витька   наслаждался спортивными репортажами из  Мюнхена, где проходили летние  Олимпийские  игры 1972 года.   Затем в мясорубку  мальчишеского восприятия  попали первые советские  сериалы : "Следствие ведут знатоки," "Семнадцать мгновений весны", "Большая перемена". Сериалы сменились  незабываемыми  хоккейными  матчами   Канада - СССР.
Однако, не случайно, японцы,  якобы,   считают, что  ;;;;;;;;;;,- "Много холосё, тозе  плёхо". Витька постепенно начинал понимать, что телевизор - это не вся жизнь. Записался в сельскую библиотеку,  вернулся к  общению с книгами, но читал уже только вечерами, когда  заканчивались бесконечные  дневные хлопоты.
 
В начале осени уехал  Генка, который, наслушавшись отцовских рассказов, буквально бредил якутскими алмазами, золотом Бодайбо,  пушниной Баргузина, и  теперь   решил воспользоваться приглашением армейских друзей.  По Генкиным расчётам,  предварительно-конечным  пунктом поездки должен был стать Новосибирск.   Но, как говориться: "Человек полагает, а Господь  - располагает",  обстоятельства  резко  изменились. В Новосибирске Генка отыскал  общежитие, где обитал его друг Володя Высочин.  Дома  Высочина не было, и, как оказалось, не было уже и на этом свете.  Комендант общежития рассказал, что Володька связался с сектой баптистов, что-то в его жизни перевернулось, и он покончил собой... Генка в ужасе от услышанного, в буквальном  смысле,  бежал из  неожиданно неприветливого города. Взял билет до Омска и, оказавшись в гостях у другого  сослуживца - Васьки Дюндюкова, застрял в далёкой сибирской деревне Андреевка надолго.

Жить без общения со старшим братом оказалось для Витьки тем же самым, что  есть традиционный астраханский салат с помидорами без соли и постного масла, или заменить мясо в котлетах на благородную  вегетарианскую морковку. Всё пресно, всё скучно,  всё обыденно. 

Никто не ведает, что  бы произошло с Витькой, если бы не шустрый подрастающий щенок, который   оказался самым близким и преданным другом.  Рекс подобно бантику,  привязанному ниткой  к хвосту котёнка, повсюду неотступно следовал за Витькой.  Уши Рекса находились в процессе   "вставания":  правое  уже  почти стояло, напоминая бодрого часового, а левое - полулежало, как сгорбленная старушка на паперти.  Нельзя было без улыбки  смотреть на то как, прислушиваясь к звуку шёпотом произносимой команды, щенок  уморительно наклонял голову то вправо, то влево, при этом, ухо,  находящееся внизу выпрямлялось, а верхнее - сгибалось посередине.Ошейник у Рекса уже был, а вот  приличного поводка с карабином - не было.

Не зря  советская общественность  с опаской и  подозрительностью  относилась к преступникам, вышедшим из мест заключения, эти люди достаточно легко  шли на повторное  правонарушение  и становились  рецидивистами.  Вот и   Витька вспомнил  скачки на колхозных лошадях  и теперь смекнул, где можно разжиться необходимым снаряжением.
Для начала, оставив прилипчивого щенка во дворе дома, отправился  на разведку.  Рядом с силосной башней стояли  два длинных кирпичных коровника. Светиться Витька не стал, поэтому  по деревянной двери вскарабкался на крышу, оттуда- на чердак. Чердачное пространство было огромным и обитаемым - десятки голубей  занимались своими обыденными делами и на мальчишку почти не обращали внимания. Витька тихонечко  прошёл  метров пятнадцать по шуршащему ковру из  сухого    голубиного  помёта, внимательно осматривая дощатый потолок под ногами, наконец, нашлась щёлочка, сквозь которую можно было наблюдать за происходящим в коровнике.  Сквозь щёлочку Витька увидел, что лошадиная сбруя, предназначенная для коняжки  и телеги, на которой развозили силос, сено и комбикорм по кормушкам внутри фермы,  складывалась в помещении, за дверью  коридорчика. Это было всё, что нужно маленькому рецидивисту, остальное - дело техники.  Вечером в распоряжении Рекса были длиннющие пятиметровые  лошадиные вожжи -  неширокий брезентовый ремень, покрытый коричневой блестящей резиной. 

Витька, не зря смотрел  сериал про тех, чья служба "и  опасна и трудна", поэтому  предусмотрительно спрятал вожжи в углу покосившегося  кутуха и забросал сверху обломками досок.  Буквально на другой день во дворе появился участковый инспектор - милиционер дядя Коля, капитан, который частенько свой визит к Витькиному отцу, по поводу систематического "тунеядства" и перспектив  трудоустройства Михаила, заканчивал утолением жажды эмалированной  кружкой ядрёной Мишкиной браги.  На сей раз отца дома не было.  Дядя Коля примирительно объяснил матери, что Витька теперь на особом счету, так как нигде не учится, а по  сему попадает в круг подозреваемых в уголовном деле о краже конской сбруи в совхозном коровнике. Мать, по простоте душевной, предоставила  участковому возможность осмотреть все сараи во дворе. Дядя Коля, удовлетворённый отрицательным  результатом осмотра места обитания подозреваемого, быстро перевёл  разговор в плоскость  виноделия, и незаконного изготовления крепких алкогольных напитков, Екатерина с пониманием  отнеслась к финальным размышлениям собеседника и отправилась с кружкой на кухню.

За три месяца жизни в Аллайском Витька так ни с кем из сверстников и не подружился, а  осенью они и вовсе  разъехались на учёбу, кто в интернат, кто к родственникам в город. Единственным приятелем был  сосед - Сергей,  восьмиклассник, учившийся в Тальниках и ездивший с другими учениками в школу на  совхозной машине. Отец
Сергея  - дядя Миша работал механиком на ферме, поэтому  сын неплохо разбирался в технике и  любил копаться с   разными железяками.

Однажды  Сергей задумал сделать подвесной мост через Есаул. Самое подходящее  место было  возле  Витькиного дома.  Здесь росла раскидистая верба,  а  на той стороне Есаула, напротив, стояло огромное дерево. В субботу, после обеда, Сергей   принёс нужный инструмент, позаимствовал у отца  тяжёлую ручную лебёдку, приволок моток  толстого алюминиевого провода со  стальной проволокой  в  сердцевине.  Витька, по указанию  главного инженера  проекта, на мопеде отправился  на противоположный берег  Есаула  в объезд через плотину. Через десять минут он  стоял на берегу напротив своего дома. Ширина Есаула  в этом месте была метров пятнадцать, поэтому Сергею не составило большого труда перекинуть через ерик    керамический грузик от рыбацкой сети с привязанной к нему капроновой верёвкой. Затем он привязал к верёвке конец провода. Витька, поднатужась,  подтащил провод к  дереву, два раза  обмотал проволоку вокруг ствола вербы. Эту процедуру пришлось повторить четыре раза.  Через некоторое время на "Минске" подъехал Сергей. Залез на дерево, топориком обрубил мешавшие ветки. Витька подал ему концы проводов, и Сергей с помощью  маленького ломика в нужных местах   прикрутил  будущие элементы моста к толстым ветвям дерева, так, чтобы два нижних провода служили для настила, а верхние - в качестве  поручней. Закончив работу Сергей, облегчённо вздохнул:
- Всё, Витька, на сегодня хватит!
- Ладно, завтра продолжим. Поехали , - отозвался Витька и оседлал свой мопед.
Утром следующего дня  Сергей,   кое-как приладив лебёдку, натянул провода   и привязал их ко второму дереву на нужной высоте. Прежде чем устраивать дощатый настил  строители решили испытать конструкцию. На высоте  трёх - четырёх метров над водой, держась  руками за один из верхних проводов  передвигались боком по  одному из нижних. Сначала Сергей, потом, набравшись храбрости - Витька. Провода раскачивались под ногами, приходилось балансировать, но испытания закончились благополучно.
Всю следующую неделю собирали по сусекам  доски для настила, но, как ни старались,   ресурсов хватило только метров на шесть, а оставшиеся восемнадцать осталось без  "пола". Это  ещё с учётом того, что  дощатые планки  прикручивали проволокой  к проводам с интервалом в  десять сантиметров.
Одним словом, Витька уже тогда узнал, откуда и почему  в России появляются долгострои. Навесной мост так и остался незавершённым. Переправляться через него можно было только ухватившись за верхний провод, осторожно, как канатоходец, передвигая ступни по нижнему.  Тем не менее,  для   Сергея теперь отпала необходимость делать полукилометровый крюк до плотины, теперь  водитель  автомобиля, перевозивший школьников, подбирал его утром и высаживал под вечер на дороге напротив подвесного моста.  Через некоторое время  воздушная переправа пригодилась и Витьке...

Отец решил  разводить кроликов. Витька у своего (теперь уже бывшего) одноклассника Кольки Попова  купил  пару  ушастых беленьких  самочек и большого  коричневого  самца. Поселили их в летней кухне.
Рекс  время от времени озабоченно крутился возле пристанища грызунов,  подозрительно принюхиваясь к незнакомому аромату. Тихонечко повизгивая, он  не прекращал  попыток проникнуть туда, откуда  струились    кроличьи флюиды, стараясь    когтями   подцепить краешек входной двери.

Мать, конечно, уже  была готова к зиме и расквартировалась на кухне в самом доме,  она даже иногда подтапливала печку - не ради тепла, а чтобы опробовать новое рабочее место, уж очень надоела за лето керосинка.   Специфический запах кроличьего  помёта  в летней резиденции,  где хранились  мешочки с крупами, тыквы и последние, собранные перед заморозками овощи, очень не понравился хозяйке дома, и Екатерина поставила мужикам  жёсткий ультиматум:
-Убирайтесь  со своими ушастыми  спиногрызами  ко всем чертям!

 Надо было делать   деревянные клетки.  Материала, однако, не было,  магазина строительных товаров на ферме не было,
тем более. Пришлось принимать  стандартное по тем временам решение:  что-то,  где-то умыкнуть (тогда ещё не было известно гораздо более благозвучное  слово "приватизировать").  Как раз напротив дома, на той стороне Есаула, за дорогой, совхоз складировал  ящики для овощей. Под вечер Витька, переправившись через навесной мост, часа за полтора  натаскал на берег Есаула штук тридцать помидорных ящиков - лотков, затем,  обвязав их верёвкой,  соорудил из десятка ящиков некое подобие плота,  отец  перетянул связанный плотик через речушку. Так были переправлены все "приватизированные" ящики.  На другой день две  клетки  из тоненьких ящичных досок, которые называются клёпкой, были готовы и вместе с кроликами заняли свое место на неком подобии подиума в одном из сараев во дворе. Мать на радостях угостила кроликов морковкой.

Большую часть времени Витька  возился с Рексом. Пятимесячный щенок  превращался в чёрного лохматого красавца со стоячими ушами. Рекс  так вымахал, что   поднявшись на задние лапы,   был почти  одного роста с маленьким хозяином.  Из вожжей  Витька соорудил двухметровый поводок с карабином и теперь, если позволяла погода, выводил Рекса на прогулку  в поле, которое начиналось сразу же  за дорогой на задах. Рекс оказался на редкость сообразительным псом, охотно выполнял  Витькины приказания: "Сидеть", "Лежать", "Апорт", "Ко мне". Любимой для  Рекса  была команда "Апорт!".   Он стремительно
срывался с места  и, едва ли не догоняя брошенную палку, хватал её и приносил Витьке .   За  палкой  прыгал куда угодно: в грязь, в воду, на крышу низенького саманного курятника,  мог минут пять карабкаться  на небольшой стожок сена, на вершину которого упала  брошенная ветка, так что во все стороны летели клочья сена,   а Витьке приходилось  отвлекать  собаку сухариком.

Походы в поле вскоре пришлось прекратить. Однажды на прогулке Витька отпустил Рекса погулять без поводка,  а тот  (видимо, во взрослеющей собаке начало просыпаться что-то звериное)  со всей дури погнался  за пасущимися овцами. Витьке едва удалось отбить  у Рекса  маленького ягнёнка.  Вечером пришла хозяйка овец с категорическим требованием убить злую собаку. К счастью, матери удалось договориться с женщиной о покупке ягнёнка, даже с отсрочкой оплаты. Через полмесяца Генка прислал из Сибири  деньги, и несчастного  ягнёнка    выкупили  за  двадцать пять рублей,  у него была со сломана задняя  ножка  и покусан  курдюк.
У родителей Витьки Рекс вышел из доверия. Отец строго-настрого запретил  выпускать Рекса за двор без поводка.  Ягнёнок  некоторое время  жил во дворе, но  было ещё тепло,  мухи сделали своё чёрное дело, и в гноящейся ране  завелись опарыши. Чем мать только ни мазала рану, выковыривала  червячков тоненькой палочкой - всё бесполезно...

Незаметно закончилось ласковое  тепло астраханского бабьего лета. Первого  ноября пошёл мокрый снег. Растаял. Пошёл дождь. Началось  долгое слякотное предзимье. Витька  целыми днями смотрел телевизор, читал или что-нибудь конструировал для Рекса.
В домашние Витькины обязанности  входил ежедневный  поход  за хлебом. Туда-сюда, почти два километра. Туда  - пустой. Оттуда - гружённый  четырьмя буханками хлеба. Тяжеловато. В каком то военном  фильме Витька увидел собак с санитарными сумками по бокам, которые оказывали первую помощь раненым.  Через пару дней   у юного рационализатора  уже было готово  брезентовое сооружение  с пришитыми с двух сторон сумками. Сумки имели клапана, которые, застёгиваясь на пуговицы, полностью прикрывали содержимое.
Всю зиму  новатор    ходил за хлебом с Рексом.  Рекс терпеливо ждал, привязанный  около магазина.  Витька покупал хлеб, выходил, засовывал  буханки  в  сумки,  по две - с каждой стороны.  И, как говорят французы:  " voil; "(вуаля)!
      
Витькин отец, вернувшись после очередной плотницкой  шабашки, отреставрировал покосившуюся бревенчатую баню  в дальнем углу огромного огорода и  переключился на изготовление необходимой  в доме мебели - тумбочки под телевизор, большого кухонного стола, книжной  этажерки. Михаил всё делал тщательно, скрупулёзно. Маленькие  распашные дверцы  мастерились филёнчатыми,  вертикальные стойки  по фасаду украшались  круглой  резьбой.  Однажды Витька наблюдал, как учитель труда Тамбовской школы на токарном станке вытачивал балясины для лестничных перил. Там  деревяшка крутилась, а токарь  работал длиннющим  резцом, умеючи - всё легко и просто.
Совсем иное увидел Витька в исполнении отца, у которого токарного станка отродясь  не было. Михаил  брал   длинный квадратный брусок, рубанком придавал ему круглую форму, затем с помощью  отрезка алюминиевой трубочки, которая надевалась на теперь уже круглую палочку, делал по всей длине заготовки  тщательную поперечную разметку; вот здесь будет шарик, дальше -  колечко с остреньким рёбрышком, дальше - высокий овальчик, потом - опять шарик, потом - несколько колечек, и снова овальчик.. Витька смотрел, и у него голова шла кругом: "Как можно не запутаться во всех этих шариках,  колечках, овальчиках, как можно на другой палочке повторить точь-в-точь  тоже самое!"  Дальше отец острым сапожным ножом вырезал задуманное, шлифовал наждачной бумагой и распиливал резную палочку лучковой пилой по всей длине. И опять Витька удивлялся: " Как точно по центру."  Вскоре резные элементы  были приклеены, мебель была готова, отшлифована, покрыта бесцветным масляным лаком и водружена на полагающееся  в доме  место.

В середине осени  Екатерина  уговорила мужа купить стельную корову. Отец навёл порядок в  сарае, подремонтировал ясли. Под вечер привели корову. Мать  строила радужные планы о том, что скоро  будет и молочко, и  творог, и сметанка. Утром  мать отогнала  Машку(так нарекли тёлку) на пастбище. Вечером  "Маруська"  вернулась  домой, но по старому адресу. Отец  вернул корову на законное место. Но на следующий день, и через день  - всё повторилось сначала. Корова упорно возвращалась к старым хозяевам.  Пробегав неделю,  разгневанный Михаил плюнул на несостоявшиеся перспективы стать фермером и  сдал корову заготовителям, так как продавцы тёлки возвращать деньги  отказались.

 Мать долго плакала,     а Михаил молча  переключился на изготовление маленьких дровней -  саней для перевозки дров. Больше всего времени ушло на поиски подходящих  изогнутых орясин для полозьев.  К декабрю  сани  двухметровой длины были готовы. Сделаны они были без единого гвоздя.  В  полозьях, изящно загнутых спереди, стамеской  были выбраны пазы,  в них   посажены на костный клей и зафиксированы деревянными шпонками невысокие стойки, таким же образом стойки соединялись с брусками   санного настила. Дровни получились не только крепкими, но и красивыми.
 
 В середине декабря, наконец то, Есаул  был скован толстым надёжным льдом. Михаил с сыном занялись заготовкой дров. Поутру, бросив на дровни  топор, ножовку,  двуручную пилу и моток толстой верёвки,  в сопровождении Рекса отправлялись по льду  Есаула  в сторону Дельты.  Отец высматривал вдоль берега  толстые высохшие  ветви деревьев. Витька залезал на дерево, минуты две шоркал . ножовкой по основанию сухой ветви,  выше надпила обвязывал её верёвкой, а отец, перед этим отогнав Рекса подальше, что есть силы дёргал снизу. Дровиняка падала на лёд, иногда так удачно ломалась  на три-четыре части, что ничего  не надо было и обрубать.  Шли дальше. Пилили. Рубили. Просто ломали сушняк. Затем возвращались, собирая и складывая на сани подготовленные к транспортировке  дрова. К обеду  тяжело гружённые санки стояли на льду перед домом.  Перетаскав дрова во двор,  мужики шли обедать.  Рекс,  также получивший свою порцию каши, сдобренной свиными шкварками, смачно чавкал  возле  крыльца дома.

За дровами ходили каждый день. Две домашние печки были довольно прожорливыми. Однажды  во время заготовки  топлива отец  нарезал  охапку тальниковых прутьев и сказал, что хочет сплести самоловку для рыбы.  На другой день за дровами не пошли. Отец плёл рыбацкое приспособление. Рекс внимательно наблюдал, Витька был на побегушках - подай, принеси, но внимательно запоминал последовательность отцовских  действий.  Михаил взял толстую широкую доску, нарисовал на ней кружок,  шириною с кулак,  по окружности просверлил коловоротом  штук двенадцать отверстий. В отверстия воткнул самые толстые прутья, затем более тонкими прутьями  оплёл их, сделав некое подобие рукава сантиметров двадцать высотою. Вынул рукав из дощатой подставки,  со стороны основания воткнул в него полутораметровое брёвнышко подходящего диаметра. Поставив брёвнышко перед собой, аккуратно загнул прутья так,  что, поглядев   сбоку, можно было увидеть  сердечко, равномерно распределил концы  прутьев по окружности бревна и закрепил это всё проволокой. Затем началась оплётка по кругу. Двадцатисантиметровый рукав оказался внутри. В итоги получилась  чернильница-неразливайка из прутьев, только дырявая. С обратной стороны, там, где заканчивалось плетение, отец оставил небольшое отверстие  и оборудовал его дверкой, выпиленной из доски. Для вытаскивания рыбы.бПринцип действия был предельно прост: горлышко самоловки   смазывалось тестом, рыба увлёкшись трапезой, по рукаву заплывала  внутрь и попадала  в сферическую окружность вокруг горла. Выбраться удавалось немногим.
Вечером отец,  прорубил лёд около мостка,     опустил   самоловку в воду, привязав к нижней её части железный груз. Утром  из самоловки в ведро  упало полтора десятка рыбёшек.  Уха или жарёха были обеспечены.

Рекс, между тем, подрастал,  рос и собачий аппетит. Как известно кормить  взрослеющего щенка  нужно не меньше трёх  раз в день.  Екатерина уже начинала ворчать:
- Этого бугая  и не прокормишь, вот навязали на мою голову нахлебника!
Выход вскоре нашёлся. Метрах в пятистах  от задней калитки Витькиного двора  находилась огромная, крытая брёвнами  яма скотомогильника. Туда, время от времени, с фермы привозили  падшую скотину. Витька поинтересовался у матери, можно ли кормить собаку мясом  телят, привезённых в яму. Простодушная Екатерина, двадцать лет отработавшая в совхозе дояркой,  рассказала сыну, что во время войны и люди ели, если, конечно, телёнок сдох не от заразной болезни. А телята чаще всего гибнут по недосмотру работников: то на привязи задушился, то коровы затоптали.
Витька на санях стал привозить  домой мороженые,  уже ободранные в коровнике тушки телят ( шкуры нужны были  зоотехнику для отчётности).  Мать стала  варить для Рекса  густую, наваристую ячневую  кашу с  большими кусками телятины.  Чрезвычайно довольный Рекс уплетал варево  так, что за ушами трещало,  а потом   ещё пару часов  наслаждался процессом разгрызания костей.



Зимой  мальчишка приучил Рекса  к саням. Привязывал к ошейнику постромки, садился на   дровни,  и Рекс  во всю силу нерастраченной  собачьей дури мчал новоявленного каюра по  снежному насту утрамбованной автомобилями  дороги.
Зима пролетела очень быстро. Рекс возмужал. Теперь это был  крупный пёс с  широкой мускулистой грудью  и   чёрной лоснящейся  шерстью.  Настоящий,  породистый "немец", правда, без документов, но это нисколько не умаляло его достоинств.

Кролики  плодились без перекуров. К весне  их было уже штук двадцать. Содержать кроликов в клетках оказалось не так-то просто. То крольчата помёрзнут, несмотря на утеплённое материнским  пухом гнездо, то  самца нужно подсаживать к подруге... Отец рассказал Витьке, что    в Сибири  кроликов держат в неглубоких погребах. Ведь в  дикой природе кролик - животное норное, вот и   в сарайчике, углубленном в землю, самочки роют норы и в них  приносят потомство. Самец, который не прочь,  погрызть собственных отпрысков, в норку не допускается, мамашка, покормив крольчат, вход в норку просто закапывает. Если самец настаивает на визите, то может получить от подруги и оплеуху.  Когда крольчата подрастают, начинают несмело высовываться из норки, а немного позже - покидают её окончательно.
Решение было принято. Как только начало припекать солнце  и  оттаяла  промёрзшая за зиму почва, начались земляные работы. Необходимо было выкопать прямоугольную яму, размером два на три и  глубиной один метр.  Витька провозился два дня. За работу принялся отец. По периметру ямы вкопал двухметровые столбы. Изнутри, оставив дверной проём, оббил столбы  досками до земляного пола. Соорудил  двускатную крышу,  деревянные ступеньки,  ведущие наверх  из подземной части  постройки, поставил двери.  Вокруг нового крольчатника сделали открытый загон, где кролики могли спокойно резвиться или, поднявшись на задние лапы, ожидать очередную порцию провианта. Дело оставалось за малым - прокормить растущую в геометрической прогрессии ораву,  ушастых проглотов.

Зимой, в числе прочего дровяного материала, отец с Витькой   каждый день  возили  толстые  сырые вербовые  ветви на корм для кроликов. Грызуны съедали все тоненькие  стебелёчки и тщательно обдирали кору  с  веток потолще.
Целая гора обглоданных веток  возвышалась  возле ограды крольчатника. Из этого материала  отец  за неделю  сколотил десятка полтора   заборных секций Это было похоже на штакетник, только вместо деревянных планок к лагам прибивались "обструганные" кроликами  вербовые колья. Витька, как всегда был на побегушках: ходил с Рексом в магазин за новой порцией гвоздей; подносил инструменты, расходный материал; из отходов - тоненьких  веточек  вязал с помощью проволоки  небольшие снопики, которые затем сжигались в бане.
Вскоре  изготовленным штакетником был огорожен   большой участок  земли сразу же за двором. Эта площадь  в мае  залилась  водой. Отец шутил: 
- Сама  Волга-матушка  пришла к Витьке в гости.
В начале  июля,  когда Волге наскучило гостевать, и она вернулась в родные берега, на огороженном участке посадили картошку.

Кролики плодились. В какой то книге Витька вычитал, что  означает французское слово  d;j; vu . Оказалось,  дежа вю  -  это то, что происходило с ним  каждый день.  Утром  с Рексом, в его "санитарной" оснастке шёл в магазин за покупками. Возвращался. Садился  на мопед и ехал за травой для кроликов.  Привезённая трава съедалась мгновенно, и кролики всё стояли и стояли на задних лапках, выпрашивая очередную подачку. И так - каждый день. Одно и то же.
   
Лето пролетело. Витьку всё же приняли в Тальниковскую восьмилетнюю школу. Утром он уезжал  на
совхозной машине, а после обеда, чаще всего приходил, пешком, прошлёпав шесть километров. В Тальниках  Витька учился  недолго. 
 В конце сентября родители продали дом. И!!! Витька был вне себя от навалившегося на него счастья - жить и учиться теперь ему предстояло в Ново-Урусовке.  Теперь у него было целых два"комплекта" одноклассников: те, с кем он учился с первого по третий класс, и те, с которыми предстояло учиться после вынужденных годичных каникул. Родное село приняло  Витьку радушно, казалось, что он никуда и не уезжал на долгих четыре  года,  местные мальчишки здоровались и радостно расспрашивали о том, где и почему Витька так долго пропадал.

Жильё, приобретённое в Ново-Урусовке, конечно же, не шло ни в какое сравнение с тем, что было в Аллайском.  Опять с  домом не повезло, хотя и были деньги на его  покупку, но  - не было  в продаже. А то, что  купили,  было  каркасно-камышитовой кухней  без чердака. Но это Витьку  почему-то совсем не волновало.  Зато до берега Кызылтала - маленького ерика, вытекающего из Бузана было шагов семьдесят. До самого   Бузана,  вприпрыжку -   шагов сто восемь.  До магазина -  триста. До школы -  пятьсот шагов.  С собой на новое место привезли  домашнюю мебель,  две машины дров, восемь мешком картошки, Рекса, десяток гусей  и четыре десятка кроликов.
Соседями с правой стороны двора оказались родители Витькиного теперь уже  бывшего  одноклассника - Серёжки
54.
Николаева.  Слева  был неширокий переулок, за ним -  огромный двухметровый плетень, за которым ничего не было видно, а жил там в мазаной камышитовой кухне  какой-то нелюдимый старичок, не вызывавший  у Витьки никакого интереса. Сосед  Серёжка не проявил никакого желания  общаться, поэтому Витькиным приятелем на несколько лет стал младший Серёжкин брат Колька.

Приусадебный участок  был совсем небольшой и, к тому же, раздёлён на две неравные части: та, что побольше, предназначалась для огорода;  в той части, что поменьше,  стояло два сарая. В один из сараев,  оборудовав  в нём яму с укреплёнными дощатыми стенами, заселили кроликов  Больше всего неудобств новое место жительства доставило Рексу. Маленький хозяйственный  дворик между  сооружениями для домашней скотины не позволял, словно угорелому, носиться туда-сюда, и   однажды  пёс решил применить приобретённые под  Витькиным руководством служебные навыки. По всей видимости, он сам себе подал команду "Барьер" и перемахнул через полутораметровый забор, отделяющий его место обитания  от улицы. Пробежался  по переулку,  принюхиваясь к незнакомой окрестности. Шуганул соседскую кошку, вальяжно  дефилировавшую вдоль  почерневшего от старости плетня. Облаял любопытную ворону, сидевшую на крыше сарая, и, уже возвращаясь к месту побега, нарвался на  соседского кобеля Мухтара. 

Мухтар стоячими ушами напоминал лайку, а серо-коричневым окрасом, величиной  и  закрученным в
разорванный  бублик хвостом - кавказскую овчарку.  Такого огромного клуба пыли, поднятого дерущимися псами, наверно, никогда не видели в здешних краях. Собаки, катались по земле, вставали на задние лапы, рычали, вгрызались друг в  друга огромными клыками. Витька, услышав отчаянные собачьи вопли на улице, выбежал  из двора с обломком доски, и, оказавшись на месте события, что есть силы приложился по  чьему-то собачьему горбу. Кто-то взвизгнул. Из живого  клубка выпрыгнул Мухтар и пустился  наутёк в сторону своего  двора. Рекс ринулся  было в погоню за обидчиком, но  Витька каким-то  чудом успел перехватить  окровавленного  лохматого друга и удержать его  за ошейник.

Первая битва Рексом была проиграна. Неопытный годовалый  полущенок оказался гораздо менее искушённым в уличных бескомпромиссных разборках, чем его  четырёхлетний противник.
Кожа на лбу Рекса была разодрана в клочья. Рана заживала очень долго -  пёс не мог её зализывать, вместо этого он лизал нижнюю часть правой лапы, а потом пытался перенести целительную слюну на израненный лоб, но это не всегда удачно получалось, он то и дело скарябывал подсыхающую корку на ране. Витька, по совету матери, присыпал ранку белым порошком из  растолчённой  в ложке  таблетки стрептоцида.Рана, конечно же,  зажила, но желание Рекса порезвиться за забором обернулось для него  тем,  что его посадили на цепь.


Кролики плодились. Сарай был буквально забит  более чем полусотней грызунов. Подсчитать кроликов было невозможно, потому что часть их то и дело скрывалась в земляных норках.  Нужно было делать загон. Материала не было.
Тут Витька вспомнил, как  неделю назад они с соседом Колькой наблюдали за переселением подросших цыплят из птичника, расположенного справа от деревянного моста через ерик Банный.  Птичницы  ловили молоденьких курочек, петушков и грузили их в сетчатую будку в  кузове грузовика. Когда последняя партия юных  переселенцев была отправлена  на дальнюю птицеферму возле Немского леса, рабочие аккуратно разобрали ограду, свернули металлическую сетку   и  сложили рулоны в курятнике. Витька решил, что если позаимствовать рулон сетки, то его не хватятся аж до самой весны, и участковый оперуполномоченный дядя Коля завтра же не прибежит с розыском пропажи, как это было в прошлом году, когда пропавшие  из коровника вожжи понадобились уже  на следующий день.

Мальчишка  не любил откладывать задуманное в долгий ящик и поздним вечером, прихватив фонарик,  отправился на "дело".
 Птичник был не заперт.  Расхититель социалистической собственности, осторожно открыв  двери, прокрался внутрь, было темно хоть глаз выколи. Со всех сторон слышалось какое-то непонятное шуршание, и вдруг Витька наступил на  что-то мягкое, это мягкое душераздирающе запищало, мальчишка, испугавшись  шарахнулся в сторону и снова на что-то  наступил. Наконец, оправившись от испуга, включил фонарик.
Картину, открывшуюся  взору воришки, можно было охарактеризовать одним-единственным словом - "ужас". Несколько десятков огромных, раскормленных курятиной  крыс под лучами света бросились врассыпную. Это было беспорядочное, паническое столпотворение, причём одни крысы бежали в одну сторону, другие - в противоположную,  третьи - наперерез и тем и другим, видимо, каждая неслась  именно в свою норку. Бежали мимо, бежали по Витькиным ступням, с разбегу натыкались на его ноги. Больше такого чувства омерзения  Витька в своей жизни  не испытывал никогда. Через несколько секунд всё закончилось.
  - Ни фига себе! -   Это была единственная мысль, промелькнувшая в Витькиной голове в то мгновение.

Он осмотрелся. В курятнике было тихо и пусто. Под окнами, прислонённые к стенке, лежали рулоны металлической сетки. Мальчишка выбрал один из них. Проволока, из которой была сплетена  сетка, оказалась  оцинкованной, а ячейки в ней напоминали  пчелиные соты.  Витька,  взгромоздив на загривок тяжеленную  поклажу, отправился восвояси. Ночь была тёмная и безлюдная. Полкилометра пришлось серьёзно попотеть, несколько раз  Витька  " разгружался" и отдыхал.
 Сетки оказалось целых двадцать пять метров. Отец, вкопав  десяток столбиков и сколотив  небольшую дощатую калитку, соорудил для кроликов просторный загон.

Кролики плодились - d;j; vu продолжалось.  Прожорливые существа  отнимали у Витьки  всё свободное время. Он приходил со школы, обедал  и тут же отправлялся добывать кроликам пропитание -  траву, которую  юный животновод мешками возил с поля на мопеде.  Наступила зима.  Так получилось,  что сена  не запасли,     в дело пошли вербовые ветки, объедки сена  от соседской коровы. Отцу пришлось  пустить большую часть кроличьего стада на мясо.  В крольчатнике  остались  малыши в неизвестном количестве,  пара самцов и десяток молоденьких самочек. Всю зиму отец, находился дома, он и взял на себя основную часть миссии обеспечивать  оставшихся кроликов пропитанием.

Витька наслаждался послеобеденной свободой.  На Кызылтале встал лёд. 
Уже были готовы "чуньки" - маленькие вёрткие санки на коньках. Делались они очень просто: от толстой доски отпиливались две планки сантиметров по сорок длинной,  к ним прибивались коньки-дутыши, а с обратной стороны - две  поперечных перекладины, на перекладины пристраивался   томатный ящик,  он до самого верху набивался свежим сеном,  и  - всё,  "чуньки" готовы. Оставалось сходить в кузницу и сделать  из сантиметровой толщины проволоки  пикушки. Можно было, конечно, сделать и дома,  но в кузнице они получались  с настоящими, как у печной кочерги,   ручками. Горячему железу легче придать нужную форму.

На  льду Кызылтала собиралось человек сорок мальчишек. Сидя на корточках в импровизированных  болидах,  юные гонщики,  отталкиваясь  пикушками ото льда, показывали чудеса скорости и маневренности. Особым шиком считалось во время игры в догонялки увернуться от противника на одном коньке и тут же, развернувшись на другом,  умчаться в противоположном направлении.

Ну где ещё можно было  вот так пощекотать нервы и получить приличную порцию адреналина - только на тонком,  неустоявшемся льду. Пучками сухой травы или ветками мальчишки отмечали расстояние, которое нужно было проехать на санках  друг за другом, по очереди. Проскакивал один, второй, третий. Лёд уже прогибался под летящими над ним чуньками. Четвёртый, пятый, шестой... семнадцатый. Лёд скрипел, начинал трещать, шёл волнами под очередным  смельчаком и, наконец не выдерживал. Тот, кому было суждено проиграть, на мгновенье будто бы замирал и, вскинув руки, вместе с санями и пикушками стремительно погружался на дно Кызылтала. Глубина в ерике была небольшая - в худшем случае по грудь пятикласснику. "Утопленник"  обычно  выбирался из проруби без посторонней помощи, вытаскивал чуньки и уныло, как мокрый котёнок,  плёлся домой получать  очередную порцию смачных  подзатыльников  от матери.

Зима пролетела очень быстро. В родном селе Витька  быстро избавился от чувства пришибленности и безысходности,  в пучину которых он окунулся за время  прозябания  в Аллайском.
Жизнь в Ново-Урусовке  разнилась  от жизни на  Первой  ферме примерно так же, как  происходящее на широкой порожистой реке со стремительным течением  отличается  от вялотекущего действа на затенённом столетними соснами,  попахивающем сероводородными выделениями болоте.

В начале семидесятых годов прошлого века Ново-Урусовка  напоминала  улей  и муравейник одновременно. На окраине села в конце шестидесятых был построен животноводческий комплекс. Две тысячи бурёнок оглашало округу своим мычанием.  Летом туда-сюда сновали десятки  тракторов с кормораздатчиками, наполненными сочной, свежескошенно - перемолотой люцерной. Ближе к осени множество  самосвалов, перевозящих сотни тонн кукурузы, рубленной вместе с початками, стеблями и листьями,  начинало  свой нескончаемый хоровод между полем  и десятком огромных бетонированных ям  для силосования. Машины сгружали кукурузу в ямы, бульдозеры  равномерно разравнивали привезённую массу по всей площади бетонного хранилища, затем  хорошо утрамбованная гусеничными траками зелёная масса с помощью автоводовозки проливалась сверху сладкой патокой, укрывалась полиэтиленовой плёнкой и засыпалась землёй. Зимой Зорьки и Бурёнки могли заказать к своему  обеденному столу кисленький  кукурузный винегрет   под названием "силос".

Люцерна, кукуруза, луговое сено,  в конце концов, превращались в молоко, которое перерабатывалось  на  противоположной окраине Ново-Урусовки, на  местном маслозаводе.  Маслозавод - это несколько зданий для переработки молока, котельная,  бондарная мастерская, огромный,  выкопанный в земле и обложенный кирпичом подвал для хранения льда. Раньше  не было холодильников,  и  зимой, когда толщина льда на Бузане достигала почти полуметра, работники  выпиливали его огромными брусками, грузили на машины, привозили на маслозавод и складировали  в подвале. Льда, с помощью которого сохранялась продукция маслозавода,  хватало аж до следующей зимы.  Летом мальчишки частенько приходили  в царство прошлогодней зимы, чтобы выклянчить у сторожа маленький кусочек льда.
Два раза в день, утром и вечерок перед воротами маслозавода выстраивались  вереницы  молоковозов со всей округи: местные, из Картубы, из Сеитовки.  Машины сливали молоко и уезжали, а на заводе вовсю кипела работа. Делали душистое сливочное масло,  творог, брынзу, мороженое, по бидонам разливались сметана, молоко, сливки - всё это можно было купить и в  Ново-Урусовском продуктовом магазине.
Маслозавод стоял на обрывистом  берегу ерика Банный и  был огорожен невысоким кирпичным забором. В ерик по сливной  чугунной трубе стекала вода, подслащённая молоком, сывороткой, пахтой, крупинками творога и масла -
всем тем, что было вымыто из огромных алюминиевых ёмкостей  во время уборки или  ненароком пролилось  на пол из фляги с готовой продукцией.

Витька иногда   наведывался к  сливной яме маслозавода с поплавочной удочкой. Здесь, привлечённые молочной мутью, паслись   сазанчики- подростки, и уж, естественно, они никогда не брезговали червячкамим. Без улова Витька не уходил, ловилось много, но на жарёху отбирались самые  достойные - полтора десятка  лопушков, размером с крупную тарашку.
Но однажды выяснилось, что в молочном омуте водится не только рыба...

Витька как обычно пришёл к яме, кое-как пристроился на отвесном берегу у самой трубы. Клёв был хороший, можно было отправляться домой, но тут мальчишка услышал странные звуки, которые отличались от  тех,  которые издавала падающая  из трубы в речку  вода. Присмотревшись, рыбачок увидел за кустиком тальника, метрах  в пяти от насиженного им места, что-то беленькое и копошащееся. Спрыгнув вниз, Витька подошёл поближе. Из воды безуспешно пытался  выкарабкаться маленький  поросёнок. Передними копытцами он зацепился за берег, а задние буксовали в жирной грязной жиже. Малыш, отчаянно повизгивая, что-то нечленораздельно хрюкал себе под нос.
-  Как он здесь оказался?- подумал Витька,- Ладно, возьму домой, пускай мамка разбирается, может, зажарит вместе с сазанчиками!  Дома Екатерина удивилась улову сына. Гадать долго не стала, что-то смекнула, положила поросёнка в зембель из чакана и куда-то ушла.
Вечером  за ужином мать, выбирая косточки из жареного сазанчика, рассказала отцу о происшествии:
- Наш-то балбес сегодня на рыбалку ходил. Молодец, рыбёшки наловил на жарёху, а ещё поросёнка спёр у Тоси Журавлёвой. У них-то свинарник там рядышком, свинья неделю назад опоросилась, а один  - вылез через дырку, да и свалился в речку, а Витька и припер его домой в сумке с рыбой!
- Ничего я не крал,- насупился Витька.
- Ладно, ладно, засмеялся отец,- ума то не хватило по сторонам поглазеть? Как там у  дедушки Крылова: Свинарник " я и не приметил"! Мог бы сразу догадаться, чей поросёнок и отнести хозяйке, а не гонять мать попусту...

Отец был остроумным человеком. Только спустя много лет Витька начал понимать, что за отцовскими приколами, шутками, иронией скрывалась самая настоящая школа постижения житейской мудрости:
- Витька, хочешь кружку к потолку приморожу?- Однажды спросил отец, лукаво поглядывая на сына
- Папка, ну как её можно приморозить, жара сорок градусов на дворе,- недоумевая, ответил Витька, но в глубине души  всё же понадеялся на чудо...
- А вот смотри!- Отец налил в полуторалитровую алюминиевую кружку  холодной колодезной  воды, встал на
табуретку, поднёс кружку к потолку, покрутил её вокруг своей оси. Витька смотрел на происходящее снизу вверх, разинув рот:
- Ну и чо? Не примораживается? Я же говорил!
- А-а-а-а-а-а-а, - из под потолка  на Витькину макушку хлынула  ледяная "мокрая" вода... Коварно  обманутый недотёпа убежал на улицу сушиться под палящим астраханским солнцем.

            - Не верь.
            -Не бойся.
            -Не проси.
 Отец часто повторял эти непреложные   зэковские  истины. В истории с кружкой Витька не распознал первую из  трёх отцовских  заповедей и поплатился, но это была всего лишь  игра, но она запомнилась на всю жизнь.

В начале  весны отец уехал на заработки. Кролики плодились. Витька снова с головой окунулся в заботы по прокормлению прожорливой оравы. Сломался мопед.
Вязанки вербовых веток и огромные мешки травы пришлось возить на велосипеде.
Рекс  сидел дома, добросовестно отрабатывая свой хлеб в качестве цепной собаки, лишь  изредка  мать отпускала его погулять по двору. Пёс вовсю линял, меняя зимнюю шубу на более лёгкую - летнюю.  Весь двор наполнялся пушинками  собачьей волосни, которая дуновением весеннего ветерка загонялась то в глаз, то прилипала к Витькиным, вечно обветренным  губам. По совету матери, Витька  во время
линьки каждый день вычёсывал Рекса, как ангорскую козу. В результате трёхлетних трудов  накопилось добрых четыреста грамм чёрно - серого собачьего пуха. Мать спряла накопленную шерсть, ссучила на деревянной прялке  две  нитки - овечью и собачью в одну толстую шерстяную нить. К зиме из пряжи  связала  сыну   толстенные  варежки, теплее которых у Витьки не было  больше никогда...

Намучившись с  поездками на тяжелогружёном велосипеде, Витька вспомнил, как запрягал Рекса в сани, и решил попробовать пса в упряжке на двухколёсном транспортном средстве.  Первая поездка  вымотала Витьку до донышка. Привязанный длинной вожжой к вилке велосипеда,  одуревший от относительной свободы Рекс скакал по обочинам, как горный  баран по скалам, и совершенно не хотел бежать по дороге. Пришлось на месте  отрабатывать методику торможения несущегося с бешеной скоростью   экспериментального суперкара, для этого понадобилось снять переднее крыло и, блокируя педалями заднее колесо, одновременно притормаживать носком ботинка колесо переднее. В конце концов, до Рекса дошло, что от него требуется, и поездки за кроличьим пропитанием стали более или менее безопасными и - относительно нетрудозатратными. 

Наступило лето. Начались каникулы.  Каждый день Витька, прихватив серп и огромный мешок, с утра отправлялся за люцерной на совхозные поля, которые находились на берегу Кызылтала,  километрах в трёх от села, там, где раньше были второферменские сады. Рекс под  чутким Витькиным руководством уверенно нёсся по грейдеру в сторону Дельты, затем сворачивал налево через плотинку,  поднимался на вал, отделявший поля от речушки, и бежал по грунтовой дороге,  вдоль  Кызылтала, до самого люцернового поля. Витька  привязывал верного друга к дереву  на берегу ерика, брал мешок и, зайдя в гущу высоченной люцерны, быстро работая серпом, косил траву и набивал ею огромный мешок. Главное было не попасться объездчику.  Погрузив добычу на багажник, Витька отправлялся домой. Сила у Рекса была неимоверная: ему было всё равно, в какой степени загружен велосипед - мчался  с той же скоростью,  что и в начале поездки, а дома, пока Витька разгружал поклажу и кормил кроликов, как угорелый, носился по двору, подпрыгивал, делал резкие остановки и пируэты, приглашая Витьку к игре.

В конце июля из далёкой Сибири  приехал в гости Генка,  привёз  кучу подарков матери, отцу, Витьке. Дня  через три, насладившись рыбалкой, купанием в тёплой воде родного Бузана, брат предложил Витьке съездить в Астрахань.
В городе побродили по центру, затем, взяв билеты на трамвайчик, переправились через Волгу на городской пляж. До обеда купались, загорали, уплетали купленные у какой-то бабульки возле Братского садика огромные  сочные персики. Витьке, как всегда, везло на находки: в песке у самой кромки воды он нашёл широченное золотое обручальное кольцо, повертел его в руках и, не зная, что с ним делать, отдал брату.
Накупавшись, ребята вернулись в город.

На Больших Исадах Генка  за двадцать семь рублей  купил Витьке кожаные ботинки  - знаменитые астраханские коры, остроносые, с  поперечной перекладинкой   в виде плетёной кожаной  косички - снизу от того места, где начиналась шнуровка; в ботинках   отсутствовал  привычный  язычок, подошва и каблуки были из  толстой воловьей  кожи. Обувь шили  вручную местные армяне - настоящие мастера-сапожники. Коры Генка  намеренно взял с запасом на вырост:
- Ничего, братишка, пока нога подрастёт, в носок ботинка  клочков  газеты натолкаешь...
Как в воду смотрел брат - долгих одиннадцать лет служили Витьке кожаные армянские ботинки.
Скоро Генка вернулся на берег Иртыша. Праздник кончился. Витька на берегу Бузана загрустил, но скоро жизнь вошла в привычную будничную колею.

Мальчишки  решили  наведаться  на рыбацкую тоню в Ясын-Сокане. Кроме Витьки  и Кольки Николаева в "экспедиционном корпусе " было еще пацанов шесть, в том числе - "главная движущая сила" Толик Антонов, который всегда замыкал шествие.
Почему движущая и  главная, потому что  у Толика  вместе с проблемной  головой, была необыкновенная  для шестнадцатилетнего подростка мускульная сила,  и, если надо было что-то поднять или  передвинуть, то Толик - добрейшей души человек,  никогда не отказывался от работы. Его мать тётя Тоня, работала на рыбкооповских складах, и  сын
помогал ей таскать мешки с капустой, переносить туда-сюда какие-то ящики, катать бочки с квашеными огурцами  и многое-многое другое из того, что не требовало сложных мыслительных операций.

Толик постоянно чему-то улыбался и любил рассказывать увлекательнейшие истории из своей необыкновенной зазеркальной жизни:
- Мамка послала в магазин  за колбасой. Иду я по улице, едет поезд. Я ему сказал, чтобы без меня за мукой не ездил в Красный Яр.  Сел на лошадь и поскакал.  Тут  у машины колесо отвалилось, ящики все помидорные посыпались. Поросят не покормил, мамка ругаться будет. Надо искупаться... А на трельяже зеркала кусок мыла...
- Толик, а колбасы  то купил? - Покатывались со смеху пацаны, Толик  в ответ морщил лоб, учащённо моргал глазами, видимо, терял мысль и  силился  что-то вспомнить:
  - Какой колбасы?! А пошли вы все. Никуда я с вами не пойду!
Толик, немного поотстав, остыл и, вскорости,   догнал ребят.

Дорога была дальней. Нужно было переправиться на пароме через реку  в Белячий,  повернуть направо и шагать вдоль Бузана километров пять.  Рыбацкая база располагалась напротив ногайского села Ясын-Сокан, между Ахтубой и Бузаном, которые здесь текут к месту слияния метрах в трёхстах друг от друга.
Рыбаки, в полукилометре от своего стана вверх по Бузану, закрепив один конец огромной снасти на берегу,  с
помощью небольшого моторного  баркаса и   железного  плавучего прицепа - метчика, напоминающего садовую тележку, сбросили сети в реку. Затем начиналось притонение :   вдоль правого берега  конец сети тянул баркас, а по левому берегу, как бурлаки, ватага рыбаков  - другой конец.  Ребятишки, распределившись  между рыбаками,  уцепившись ручонками за канат,  начали помогать   волочить сеть до рыбацкой базы.   Чтобы канат  полностью не ушёл в реку, самый сильный из рыбаков подстраховывал всю ватагу с помощью длинной заострённой деревянной  орясины, к которой и был привязан конец каната, он   втыкал её в песок, тормозя движение, если сеть на какой-то момент оказывалась сильнее ловцов.

Подойдя к песчаной площадке напротив стана, рыбаки наглухо закрепили свой конец на берегу и ждали, когда метчик  закруглится  и  подойдёт к берегу. Наконец, в руках рыбаков оказался второй конец сети, которую они, складывая кольцами,   начали вытаскивать на берег. Показалась мотня, всклень забитая рыбой, её постепенно выволокли на мелководье.
Вживую  столько рыбы Витька  не видел больше никогда. Судаки, огромные сазаны, несколько осетров, севрюги, лещи, сомы, сверкающие на солнце лакированной кожей и -  несметное количество тарашки, воблы, краснопёрки...
Повар рыбацкой артели здесь же, на глазах изумлённых мальчишек разделал несколько  осетров, вынул
икру, порубил тушки  на куски и принялся варить  похлёбку.
Рыбаки не жадничали и разрешили брать за мальчишеские труды столько рыбы, сколько унесёшь.  Но из красной рыбы претендовать можно было только на отрубленные осетровые  головы.
Витька засунул в свой мешок два десятка мелочи, сазана, сомёнка, большого судака и одну из  осетровых  голов, выброшенных артельным поваром тут же  на берегу.  Ребят пригласили пообедать , и они с удовольствием уплетали рыбный суп с пшеном, закусывая огромными кусками варёной осетрины. Попив напоследок сладкого  чая, мальчишки поблагодарили радушных хозяев, и  взвалив тяжёлые мешки с добычею на спины, отправились восвояси.

Полдороги мешки  тащили  молча, потом  начали кряхтеть и, наконец, в изнеможении плюхнулись на землю. Неунывающий Толик начал было  один из своих зазеркальных рассказов, но уставшие мальчишки, валявшиеся на зелёной травке возле воды, даже не улыбались, и Толик смущённо замолчал. Витька забрёл  по колено в воду, попил прямо из Бузана,  вернулся на берег, поднял свою поклажу и предложил:
- Пойдём,  пацаны, чего сидеть, жарища такая!
Ребята  спорить не стали, неохотно поднялись и поплелись дальше - уже был виден паром, на котором надо было переправляться на правый берег Бузана. Когда слезли с парома, силы покинули самых младших, не рассчитавших  вес своей добычи. Толик забрал мешки у троих, проволокой  связал попарно четыре  мешка, каждый из которых  был  наполнен рыбой почти наполовину, взвалил их плечи и, как ни в чём ни бывало, продолжил путь домой.   Больше на тоню мальчишки не ходили...

Сейчас уже никто и не вспомнит, как ребятишкам пришла в голову мысль помериться силами в кулачном бою, стенка на стенку. Идея долго витала в воздухе и, в конце концов,  воплотилась в решение  разделиться на две команды: одна - из  пацанов, живущих за  Кызылталом, вторая - из мальчишек с другого  берега.  Наконец, после долгих приготовлений и  споров о месте встречи, собрались после обеда на берегу Банного, позади  маслозавода.
В Витькиной команде основной ударной силой считался Толик Антонов, который вооружился трёхметровой дубиной толщиной в ладошку, отодранной от  высохшего пирамидального тополя. В команде противника, до этого менее многочисленной, по жребию оказался Андрей Сажин,  невысокого роста крепыш, живший на берегу Бузана.
Андрей пришёл на предстоящее место схватки в боксёрских перчатках, принадлежащих старшему брату.  Команды выстроились во фронт, подзадоривая  друг друга обидными выкриками. Гришка Кильдалиев предложил перед началом баталии сразиться  богатырям от каждой команды, вроде как, Пересвет с Челубеем во время Куликовской битвы. Так и сделали. "Богатырями" были выдвинуты Толик и Андрей. Сажин был на голову ниже Толика, но гораздо более подвижный и ловкий.


Толик с душераздирающим воплем размахнулся своей  оглоблей справа налево, против часовой стрелки. Движение орясины было настолько стремительным, что на  её конце  послышался свист от рассекаемого воздуха. Однако, Андрей, не дожидаясь результата атаки,   молниеносно  очутившись возле  противника, коротким движением снизу вверх нанёс Толику неожиданный  апперкот, удар пришёлся точно в челюсть. Всё произошло совсем не так, как предполагали: Толик выронив из рук оружие предполагаемого массового поражения, упал на землю и закрыл голову руками; Андрей, оседлав противника, наносил перчатками удары по голове, по туловищу, снова по голове.
Ребятишки начали смеяться, но вдруг все отчётливо услышали...  всхлипывания. Толик плакал. Большой, сильный, добрый и неунывающий Толик плакал. Обе противоборствующие  стороны, обескураженные неожиданным  поворотом событий, как по команде, набросились на Андрея. Его столкнули с Толика и начали мутузить что есть мочи. Все. Но недолго.  Обладатель боксёрских перчаток вырвался и убежал. Ребятишки кинулись успокаивать Толика: гладили его по голове, похлопывали по плечам, обнимали. Наконец, Толик окончательно пришёл в себя и, как прежде, начал улыбаться  и  радостно рассказывать о чём-то о своём.
На следующий день мальчишки собрались, как ни в чём ни бывало,  вот только Андрей с  Толиком были разукрашены многочисленными  лиловыми фонарями, но зла друг на друга не держали...

В Астрахани климат жаркий, но благодатный. Растёт, практически, всё: помидоры, баклажаны, болгарский перец, овёс,  кукуруза, подсолнечник, алыча, картофель, грецкий орех, абрикосы, айва, виноград, сорго,  дыни,  арбузы, огурцы... Но при одном условии. Нужно поливать.  На дожди надеяться абсолютно бесполезно. Три четыре ливня за лето - это уже хорошо.  В противном случае, за половину недели под жестоким палящим солнцем весёленькие зелёные стебли сначала опускают торчащие во все стороны листочки, затем становятся ниже ростом и, наконец, превращаются в высохшие астраханоегипетские мумии. Плетущиеся растения, вроде тыквы, покрывающие землю зелёным ковром, видоизменяются в сублимированную паутину.  По всему по этому все астраханские сёла стоят на реках, речушках, протоках.

Когда-то  в  Ново-Урусовке не было водопровода, а на берегах источников утоления жажды стояли крылатые  ветряки, чуть позже, у тех, кто посостоятельней и порасторопней,  появились  деревянные будочки на сваях с электронасосами внутри. От каждого водяного насоса к дому хозяина тянулся трубопровод.
Совхозные поля орошались с помощью передвижных насосных станций:  где-то это были небольшие дизели, закреплённые  на полозьях, которые притаскивали гусеничным трактором к месту работы, а где-то  - огромные плавучие водокачки с трубами большого диаметра. На поля  по  сети  водогонов вода доставлялась к дождевальной установке, своими трубчатыми крыльями захватывающей  по двадцать пять метров поля справа и слева от гусеничного  трактора ДТ-75,  на котором поливная  система  была смонтирована.  Живительная влага утоляла поля,  сады, огороды, цветочные клумбы. 


В августе,  некогда кроткие, хотя и назойливые астраханские мухи, внезапно превращаются в настоящих летающих крокодилов -  кусаться начинают безжалостно. Это может означать только одно - начали спеть арбузы, знаменитые астраханские арбузы. А раз это так, значит надо наведаться на совхозные поля, где росли   сладкие полосатые  ягоды размером с тыкву.
Пошли вечером, когда стемнело. Витька, Колька Канищев, Серёжка Кобзев и ещё пяток пацанов. До поля добрались без приключений. Дальше было сложнее. Знали, что арбузы охраняются, но где обитает сторож, выяснить не сумели. Решили действовать на удачу. По водогону добрались до середины поля, затем как червяки расползлись в поисках добычи. Передвигаясь по-пластунски перед собой катили показавшиеся спелыми приглянувшиеся огромные арбузы.
Собрались обратно в водогоне. Шёпотом переговариваясь, радовались богатой добыче.  Но надо же прийти кому-то в голову  идее проверить кабину трактора с навешенной на него  дождевалкой,  агрегат  стоял впереди, метрах в двадцати от дислокации  гоп-компании.  Мальчишки, крадучись, приблизились к трактору, кто-то потянул за ручку дверцы.

Что было дальше понять было невозможно... Из кабины послышалось  нечто вроде  медвежьего  рыка, затем раздался душераздирающий вопль, и из "служебного помещения", освещённого лунным светом, вывалилось заспанное небритое чудовище в ватной  стёганой  фуфайке, с ружьём наперевес. Мгновение длилось оцепенение, после чего мальчишки бросились врассыпную, кто куда. Ускорение  процессу позорного бегства придал оглушительный выстрел, прозвучавший в ночной тишине подобием ядерного взрыва. Сторож стрелял вверх, но  каждому из мальчишек показалось, что выстрелили в него.
Через пару секунд  броуновское движение среди драпающих пацанов прекратилось,  и все участники бесславного  мероприятия  начали  стремительно двигаться  лишь  в одну сторону - домой.  Под подошвой босоножек и резиновых кедов  трескались арбузы,  за ноги цеплялась  плетущаяся ботва, просянка. Мальчишки спотыкались, падали, вставали и снова бежали и бежали. Всех внезапно остановил главный, самый глубокий  водогон, в тот момент  больше похожий на Волго-Донской  канал. 
Ширину в шесть-семь метров не преодолел никто. В тёмное небытие Витька прыгнул с разгону, долетев до противоположного покатого  берега, радостно ощутил твёрдую почву под ногами, но силы инерции было недостаточно, чтобы упасть на пузо, вытянув руки вперёд, зато её хватило на то, чтобы  желанный берег спружинил под  Витькиными ступнями и  с превеликим удовольствием  посадил пятую точку мальчишки в грязную жижу астраханского арыка. Витьке почему-то стало очень весело, и в голову сразу  пришла  загадка бабушки Кольки Канищева: "Шла бабка с тестом, упала мягким местом".
Сам Колька, не мудрствуя лукаво, приземлился, точнее сказать, "приводнился" в самую середину водогона. Серёга плюхнулся рядом.  За ним - все остальные.


Сухих и чистых среди незадачливых "арбузонавтов" после преодоления последнего препятствия не оказалось, поэтому дружно решили идти отмываться  в Бузане. Дошли до реки, забрели по пояс в воду прямо в одежде, начали отмываться. Вода, однако, в конце августа холодновата. Вдруг Колька, забредший дальше всех, внезапно исчез, оказалось провалился - дальше начинался обрыв, Колька всплыл, схватился за протянутые  мальчишеские   руки, выбрался на твёрдое место. Мальчишки, мокрые, чрезвычайно недовольные,  бурно обсуждали  результаты и неутешительные обстоятельства случившегося. Молчал  и загадочно улыбался лишь  Витькин сосед - Колька Николаев. Только через неделю он, не удержавшись,  по секрету,  рассказал Витьке:
- Пока вы там выясняли, где дрыхнет сторож, я остался в водогоне,  расколотил  огромный арбуз и успел слопать  из него весь "барашек".  Витька глубокомысленно отреагировал на Колькины признания:
- Колька, ты оказался самым умным среди  "барашков".

Кто не знает, "барашком" в Астрахани называют самую сладкую сердцевину арбуза, в которой, ещё к тому же, отсутствуют семечки. Вот так бесславно закончилась попытка ребятишек полакомиться за чужой счёт...
Однако, та страна, в которой родился Витька и его друзья, была доброй и щедрой, не жадной, во всяком случае.  Арбузы на совхозном поле собирались до тех пор, пока ни выполнялся план, затем добирали ещё чуть-чуть, и после того, как метеорологи начинали предсказывать первые осенние заморозки, где-то в середине или в конце октября, поле "бросали", и каждый желающий мог набрать столько арбузов, сколько мог  "отконвоировать" до дому. Поле наводнялось жителями окрестных сёл.  Собирали всё, что осталось, в мешки или россыпью. Некоторым везло, и в непроходимых зарослях просянки  можно было найти не доставшиеся москвичам или ленинградцам  огромные медовые арбузы.
Кто-то вёз добычу на бензовозе, кто-то на мотороллере "Муравей," забив кузов до отказу, кто-то на велосипеде, свесив пару мешков с обеих сторон рамы. У Витьки был только велосипед. Два мешка, привезённых домой, хватило и на то, чтобы полакомиться, и на то, чтобы засолить мелкие арбузы на зиму в больших деревянных кадушках. Зимой, уплетая с картошечкой мякоть солёного арбуза, Витька со смехом вспоминал летнее приключение.

Начался новый учебный год. Витька учился уже в седьмом классе.  Продолжилась каторга по прокормлению кроликов. До самой поздней осени Витька запрягал Рекса и

после уроков отправлялся за люцерной. Каждый день. Каждый день. Эта двухлетняя эпопея с разведением кроликов настолько врезалась в Витькино подсознание, что и спустя тридцать лет, время от времени, ему   будет снится один  и тот же сон: полуразрушенный крольчатник с оголёнными балками перекрытия; Кролики, большие и крошечные  - рыжие, серые, белые, черные, стоят на задних лапках и выпрашивают траву.  Витька с виновной  мыслью о том, что опять забыл покормить питомцев, обламывает ветви растущей неподалёку вербы и бросает их кроликам. Те едят, едят и  едят и просят, просят и просят...

В середине декабря отец с матерью приняли решение - избавиться от кроликов, чтобы дать сыну учиться в школе, не отвлекаясь. Витьке до слёз было жалко кроликов, но деваться было некуда.  Маленьких крольчат он раздал знакомым, которые разводили лопоухих.. За полмесяца отец забил сто двадцать  взрослых кроликов.  Для сушки  шкурок сделал деревянные  правилки. Мясо перекрутили через мясорубку. Из  тепличного полиэтилена на старинной машинке "Зингер" отец нашил длинных черевов и, начинив их мясом, сварил в огромной кастрюле. Получились домашние колбаски из крольчатины. Витька не съел ни  кусочка кроличьего мяса, ни одной поджаренной на сливочном масле колбаски...

Отец для Витьки навсегда остался загадкой. В нём  непонятным образом переплетались самые  причудливые свойства личности и самые  противоречивые черты характера. Как это может быть? Вчера отец приносит домой облезлого
 голодного котёнка, кормит его из блюдечка, а сегодня безжалостно берёт кролика за задние лапы и спокойно бьёт палкой по основанию черепа за ушами, отправляя животину на мясо.
Только много лет спустя до Витькиного сознания дошло: отец жил в другую эпоху, и  крестьянину нужно было всё  делать  своими руками, отбрасывая чувства в сторону, загоняя жалость  глубоко в сердце - иначе было не выжить, не прокормить семью.  Отец стал таким не вчера, а в далёком голодном послевоенном детстве...

Так уж сложилось, что отец Михаила, Поликарп, работал на железной дороге путейцем. Уставал неимоверно, приходил домой, и, зачастую, даже не умывшись и не поужинав,  валился на кровать и засыпал богатырским сном.  С сыновьями общаться времени не было, поэтому Мишка и его младшие братья Колька и Васька находились под опекой семидесятилетнего деда Георгия, который с превеликим удовольствием возился с малышнёй.
Мишка никогда не забывал житейские советы своего деда - старого донского казака, волею судьбы оказавшегося вместе с многочисленной семьёй  в далёком Красноярском крае.  Дед со слезами на глазах, вспоминая далёкую молодость, рассказывал внуку  о казачьем житии-бытии, напевал где-то грустные, где-то залихватски-весёлые донские песни, приучал к незатейливым крестьянским  мудростям: что,  когда и как делать. Мишка словно губка впитывал дедовские  секреты и хитрости. Уже в детстве он умел  делать дратву: нужно было  намотать  в несколько слоёв обычные тонкие  портняжные нитки снизу на согнутый локоть, а сверху,  поочерёдно, на промежутки между растопыренными пальцами левой руки, затем обрезать в нужном месте, привязать к изогнутому в виде крючка гвоздику, вбитому в косяк входной двери, засмолить с помощью  вара, зажатого  между двумя половинками кругляшка, похожего на большой вареник и вырезанного из свиной кожи. Дратвой можно было подшить валенки, отремонтировать голенища сапог, соорудить неубиваемые кожаные домашние тапочки.

 Многому научился Мишка от деда, но больше всего запомнилось то, как дед относился к домашней скотине. Никогда не было такого, чтобы он ударил лошадь или поросёнка, или наказал нашкодившего котёнка. Дед поучал:
- Скоты - они, ить, живыя, душа их как в нас с тобой, негоже им обиду учинять, грех это, не по- Божески.
Перед тем, как колоть свинью,  дед гладил её, чесал кончиками пальцев, нагибался к её уху и что-то шептал, будто просил прощения, и только после этого   брал кузнечную кувалду и ударом по черепу оглушал животину, затем спускал кровь...

В этот год Михаил заколол свинью  как обычно, в январе,  перед Старым новым годом. Разделали тушу. Срезали сало. Катерина пошла готовить жаркое из свежего мяса.
Отец подвесил  четвертинки туши под потолок сарая на замораживание в надежде на то, что  астраханская зима  побалует  хорошим морозом, так как холодильника в доме  не  было никогда.
Витька, собрав всевозможные шкуро-мясные обрезки, отдал их Рексу, который с удовольствием принялся уплетать подношение, а сам придумал новую забаву с кошкой. Взял тонкую капроновую нитку, привязал к одному концу небольшой кусочек мяса, другой- намотал на указательный палец. Бросил кошке привязанный кусочек. Та, не чувствуя подвоха, проглотила его вместе с ниткой,  не разжёвывая. Проглотила и попыталась отправиться восвояси, но не тут то было! Кусок мяса в желудке, нитка привязана к куску мяса и с другой стороны - к Витькиному пальцу, который тянул мясо из желудка назад. Кошка дёрнулась, было, нитка не пускает. Кошка давай вертеться вокруг своей оси, одновременно отрыгивая  проглоченное мясо.  Витька хохотал, хватаясь за живот... Веселье было остановлено  внезапно. Смачной оплеухой отца:
- Придурок, она же живая. Ей больно. Побойся Бога...Жить надо по-Божески.
Больше Витьке не нужно было объяснять ничего. Никогда. Жить по-Божески - это значит не причинять боли  живому зазря: ни физически, ни душевно...


Седьмой и восьмой класс пролетели для Витьки очень быстро. Школа семидесятых годов прошлого века - это совсем не то, что сейчас - в двадцатые годы века двадцать первого. Было живое общение, совместные посиделки в классе  на двадцать третье февраля и восьмое марта. Танцы в спортзале на общешкольных праздниках. Сбор металлолома,
макулатуры, работа на совхозных полях, романтическая жизнь в палаточных лагерях первых учебно-производственных бригад, первая влюблённость и первое ощущение упругости трепетного девического тела во время  медленного танца...

Витьке повезло с классом, он был сплочённый и дружный во всём: и во время "казённых" мероприятий, и во время  мероприятий "частных", когда после уроков    играли в лапту, в футбол, а вечерами -  в ремня, в бутылочки, в ручейки...
Больше всего Витьке нравились походы на маслозавод. Каждый вечер  Ленка Балабанова и её брат-двойняшка - Вовка должны были принести пару десятилитровых алюминиевых бидонов молока для детского садика,  в котором тётя Лида - мать близнецов, работала заведующей.  Витькин одноклассник и друг - Колька Канищев был увлечён Ленкой, и поэтому  всегда набивался в помощники, к тому времени он научился довольно неплохо играть на гитаре, и всегда приносил гитару  с собой. Серёга Кобзев, Колька, Витька. Как в песне Николая Расторгуева: "Серёга , Колька и Витёк". К ватаге присоединялись девчата, мальчишки, и округа оглашалась дворовыми песнями под аккомпанемент гитары:

- Я влюбился в тебя, как мальчишка...
С той поры - ни покоя, ни дна, ни покрышки...
Сердце ночью и днём, будто ворон уставший
Сердце рвёт на кусочки лаваша.               
Или;
 
                - Песни у людей  - разные,
              А моя одна - на века.
                Звёздочка моя ясная,          
                Как ты от меня далека!...



И вот, в одночасье, Витька лишался этого всего - родители снова решили переезжать, на сей раз туда, где растёт большая картошка без полива...
 Продали кухню, в которой жили, так  как подвернулся покупатель. Вещи перевезли в маленький домик жены дяди Горы - тёти Маши. и стали ждать, когда Витька сдаст экзамены за восьмой класс.
Дворик был под стать домику - очень маленький. Рексу не повезло больше всего. Высунув морду в дырку в заборе, он с тоской наблюдал за происходящим на улице. Витька с помощью сапожного крючка из старого кирзового сапога пошил Рексу намордник, готовя собаку  к переезду. Но переговоры с отцом о том, чтобы взять Рекса с собой, закончились ничем. Слишком много сложностей: справку от ветеринара, клетку; да и  дорога  в саратовскую "Тьмутаракань" под названием Турки оказалась с двумя пересадками.
Наступил июнь. Витька получил свидетельство о восьмилетнем образовании.  Родители заказали пятитонный контейнер, погрузили домашнюю утварь  и отправили её по  адресу нового места жительства
Рекс оказался  на попечении соседа  - Степана Сопрыкина, который согласился, взять  псину  к себе, пока Дядя гора с тётей Машей не вернутся  жить в Ново-Урусовку...

Лето 1976 года в  деревне Ильинка Турковского района  Саратовской области выдалось холодным и дождливым. Витька всё лето,  кутаясь в фуфайку,  вспоминал родное тепло астраханского солнца, ласковую воду Бузана и проклинал причуды родителей с переездами, тем более, что через год они снова переехали, и среднюю школу Витька закончил уже в селе Малая Семёновка Балашовского района.
В десятом классе Витьке исполнилось  восемнадцать лет, и уже осенью  ему предстояло отправиться служить  в армию на целых два года.
В школе Витька получил права тракториста и до армии хотел  поработать в совхозе, но перед этим решил съездить в Ново -Урусовку.
Заехал в Волгоград. Пошлялся по городу, полазил по магазинам, побывал на Мамаевом Кургане.

Вечером сел на поезд Волгоград-Астрахань и уже утром, не чуя под собою ног, шёл по улицам Ново-Урусовки. Первый,  кто ему встретился, был Толик Антонов. Приятель детства нисколько не удивился встрече и обыденно, будто и не было двух лет разлуки,  спросил:  - Витька, а ты куда идёшь?...


Дядя Гора обрадовался приезду племянника, тётя Маша угощала Витьку астраханскими деликатесами -  котлетами из судака и рагу из  жареных  баклажанов с картошкой.
После обеда Витька решил проведать Рекса, который, по словам тёти Маши, совсем  озверел и жил,  привязанным на цепи, во дворе заброшенной кухни рядом с домом  Степана Сопрыкина. Кормили его по очереди : то дядя Гора, то дядя Степан...

Витька подошёл к забору и впервые за два года увидел Рекса. Это было огромное чёрное  лохматое, неухоженное существо... Рекс, увидел посетителя, натянув цепь, встал на задние лапы. Громогласный лай уже собрал вокруг Витьки толпу пацанов. Ребята в один голос советовали  не заходить к собаке, а то разорвёт.

Витька не послушался. Открыл калитку. Остервенелость лая шестилетней громадины  достигла такого предела, что на секунду Витьку охватил ужас: ему вспомнилась мать Рекса в момент похищения  щенка и мысли о том, что могло бы быть, если бы собака вырвалась за пределы забора...
Витька подходил всё ближе и ближе - ещё секунда и зверюга, брызжа слюной, вопьётся громадными клыками в горло юноши...
- Рекс, -
 Витька произнёс это почти шёпотом.
И всё стихло. На долю секунды. А следом - щенячий визг, поскуливание, снова визг.
Рекс, бросив огромные лапы Витьке на плечи,  лизал ему шею, лицо; вопрошающе-радостно гавкал:
 - Ну где же ты был?
- Почему не приходил так долго?
- А когда мы пойдём гулять?...
     Витька плакал. Впервые за много лет... Гладил любимую собаку, обнимал её и прятал лицо в густой  собачьей шевелюре.
Всё... Витька  отдал Рексу принесённые котлеты, и, воспользовавшись гастрономической заминкой собаки, сломя голову бросился за калитку, а затем - на берег Бузана.
Витькино сердце разрывалось от боли, сильнее которой не бывает на свете.
       Это была боль   осознания  собственного бессилия и -  совершённого предательства...