Поэма экстаза

               

Скрябин слушал Баха. Дослушивал. «Искусство фуги» в исполнении камерного оркестра. Уже более часа он сидел в кресле, положив затылок на его округлое, мягкое окончание. Кресло повёрнуто к окну.
Музыку Скрябин слушал только в наушниках – большие, плотные, с чудесным звучанием.
Вначале, ещё не погрузившись в Баха полностью, Скрябин смотрел сквозь дымный тюль, как наступает вечер. Когда на улице зажглись фонари, закрыл глаза. Появилась мягкая чернота, в которой плавали туманно-зелёные размывы. Но это никакой сонливости, тем более, дрёмы не вызвало. Скрябин блаженствовал, внимательно следя за «полифонией» - чудесным и невероятно сложным струнным многоголосием.  Порой он улыбался от удивления – запись была настолько чистой и высококачественной, что можно было слышать случайный вздох, перебрасывание нот, касание пальцем струны и иные сопровождающие виртуозное исполнение звуки.
Скрябину уже не казалось, а устойчиво чувствовалось, что он сидит, чуть ли не на сцене. И если бы не затёкшие, всё-таки, затылок и шея, то никаких сомнений в том, что он «там», не было.
От музыки Скрябин не устал. И когда стихла последняя нота, ему стало жалко, что всё закончилось.
Но нет…
«Искусство фуги» закончилось, а звуки не исчезли. В темноте зала или самого себя Скрябин вдруг услышал:
- Благодарю за игру, коллеги. Вам, Илья Аркадьевич, моё восхищение! Всё, друзья мои. И напоминаю, господа, что на следующей неделе мы репетируем во вторник. Начало в одиннадцать. Всех благ.
Задвигались стулья, заскрипели пюпитры, отозвались на перемещение инструменты. Зашаркали и застучали каблуками ноги.
Всё так же, в темноте.  Глаза Скрябин ещё не открывал. От изумления: «Ого, запись забыли отключить!»
Нет, не забыли. И не запись это, вовсе. Потому что, Скрябин шаги музыкантов не только слышал, но и чувствовал. Они энергично ступали по мозгу Скрябина, как если бы его верхняя часть, сразу под черепом, была дощатым покрытием сцены. Но в то же время мозг-сцена оставался самим собой. Упругоподатливым, чуть проминающимся под подмётками.
Затем, объятое изумлением внимание Скрябина сфокусировалось на двоих. И стало следовать за ними.
Эти двое со сцены спрыгнули в зал. Для «себя». Для Скрябина – в сторону мозжечка. И в темноту. Во мрак - глаза или не открывались, или их не было. 
Вначале спрыгнул один.  Так, что Скрябин вздрогнул от удара ботинок по паркету и по извилинам.
- Миша, - позвал его хриплый баритон. -  Дай руку. Что-то я последнее время, право, неловок.
- А ты меньше пива пей и на гамбургеры не наваливайся.
С помощью Миши тяжело и со скрипом спрыгнул второй:
- Фу-у-у… Весь зад отсидел. Курить хочу до ярости!   
- А я ссать. Еле дотерпел. Давай по служебной на второй этаж. Там и покурим.
От ужаса Скрябин оцепенел. Полностью, до паралича и немоты…
Быстро и друг за другом по центральному проходу Миша и второй дошли до середины зала (или сдвинулись по направлению от макушки ко лбу  точно по оси симметрии), повернули направо, вышли, начали быстро спускаться.
В том месте мозг Скрябина стал стёртыми ступенями, приняв форму лестничных маршей. Но сохранил мягкость и способность «вминаться».  В него дробно вминались каблуки. Во время спуска кто-то влажно хрюкнул и сплюнул. На площадку (в угол) и на воспринимающие площадку нейроны упала блямба плевка.
В туалете мозг превратился не только в кафель. Оттуда (в районе виска), где висят писсуары, потянулись капилляры, по которым унесло то, что вылилось из Миши и Жени. Имя второго, Скрябин узнал, когда они стали мыть руки:
-Так сразу на душе легче становится. Да, Женя?
-Да, Миша. Ты оказывается ещё и психолог. Никогда у них бумаги нет! Чем руки вытирать? О штаны? Разве что, о джинсы Звягиной. Наградил же бог такой жопой бабу. А лажает на каждой странице. Уж заиграно до дыр! Ошибётся только глухой.  Так нет! А наш терпит. Морщится, когда услышит, но терпит. Вот что значит эталонная задница.
На лестничной площадке, куда вышли покурить, Женя долбанул по батарее ногой. Вибрация труб пронзив весь мозговой объём, отозвалась даже в позвоночнике Скрябина.
-Дождался мига! – Женя затянулся, а Скрябин почувствовал дым. - И почему он, как баран, упирается в Баха?!  Млять, такая скукотень! Точно нитки спутанные разматываешь.  Что-то нога онемела.
И ею по батарее!
Там, где трубы входили в сделанное из мозга перекрытие, Скрябину стало больно.
- А ты заметил, Женюра, что Вульфсон опять стал засыпать? Опаздывает почти на каждой фразе.
- Зато у него дедушкин «Страдивари». С таким инструментом можно вообще не играть. А видел, Мишель, какое сегодня платье было на Гончаровой?  Но грудь она показывает не нам с тобой. Нашему непревзойдённому. Шлюшка. Но техника - не отнимешь.
-Пробовал?
-Что пробовал? А-а…
- Кстати, я позавчера Щедрина встретил.  И знаешь, где? С трёх раз.
-В…
-Прокопович! Прокопович! – раздался сверху (под волосами у Скрябина) женский голос. – Ты там?
-Тсс..
-Прокопович, я же слышу. Женя! Тебя маэстро зовёт. И срочно.
-Вот, сучка. Покурить спокойно не дала. Что ему надо?
Женя в третий раз саданул по мозгу (батарее) Скрябина и, бросив недокуренную сигарету мимо урны, стал подниматься.
Внимание Скрябина расщепилось. Часть его сопровождало чередование Жениных ног, часть сконцентрировалось на точке.  Горячей, жгучей, огненной… 
-Это сигаретный уголь! - понял Скрябин, корчась от усиливающегося и распространяющегося от виска к затылку жжения. – Если не потушить, он   прожжёт меня насквозь! И тогда загорится кресло.
Так и случилось.  Когда Скрябин окончательно спятил, кресло запылало.