Музы Иосифа 1974

Жаль, нельзя повторить жизнь от рождения до исхода, раз за разом, не коровой или мартышкой (на индийский манер), а человеком запоминающим и забывающим, читающим, меняющим места пребывания, перебирающим эпохи возрастом и памятью.

О Бродском интересно знать больше того, что знаю. Чтобы в памяти что-то осталось, приходится повторять раз за разом общеизвестное и находить мнемонические соответствия с тем, что память хранит, пока не рассыпались связи в двух полушариях, слышащих и видящих.

Иосифа выдворили из России в 1972 года, вернуться уже не суждено было. Он и не хотел. Изгнан. Самостоятельно мыслил, самим собой был, вне идеологических и этнических ограничений. Сейчас его могли бы назвать иноагентом.

Бродский не был иноагентом. Был и остался агентом Культуры. С женщинами отношения были достаточно сложными, с гражданским обществом ещё сложнее, хоть не был ни террористом, ни разоблачителем государственной лжи. Был Иосиф в тесной близости с музами. В обращении «К Урании» – 1981 год – присутствуют Урания и Клио (Космос, История). Семью годами раньше был написан «Литовский ноктюрн: Томасу Венцлова». Объёмное произведение. Двадцать одна часть. Беру финал (XXI), но точку не ставлю, полагаю вернуться к теме муз и перемене мест. Во втором фрагменте (XV) Урания и Клио. Пара фрагментов, пара муз. Устроить бы парад муз, расположившись во временах Античности. Откладываю. Настроение для парада неподходящее.

Второй год пребывания Бродского вне России – 1974.

Мнемозина придерживает за рукав, – не спеши, сотри пыль в памяти, вспомнить, чем был занят, что значит для тебя тот год; смешай литературоведение с мемуаристикой.

Литературоведение и мемуары имеют весьма условное отношение к тому, что меня занимает. Скорее, расширение горизонтов знания, понимания и памяти; да – памяти, потому что если не перевожу в строки, то кажется, что ничего и не было. Терапевтическая и образовательная программа. С терапией, впрочем, ясности нет, а узнавать новое необходимо, даже если Мнемозина машет веером и узнанное растворяется в беспамятстве.

К примеру, «ноктюрн». Спросил бы кто, – что это? – не могу сказать. Приходится листать страницы, которых нет, то бишь, вылавливать Сетью.

Ноктюрн (от фр. nocturne — «ночной») — небольшое лирическое музыкальное произведение. В Средневековье это было особое религиозное музыкальное произведение — католическая церковная служба, которая проходила ночью. В XVIII веке ноктюрнами называли любые произведения, исполненные ночью на улице, например на концертах и городских праздниках. Среди них «Маленькая ночная серенада» Вольфганга Амадея Моцарта (1756 – 1791) и «Музыка для фейерверка» Георга Фридриха Генделя (1685 – 1759).
В середине XIX века жанр ноктюрна стал популярен благодаря Фридерику Шопену (1810 – 1839). Первые произведения, наполненные образами лунного света и ночной природы, он написал еще в юности.

Любопытно. Несколько меняю угол зрения на то, что у Бродского.

На то, что вижу в своём 1974 году тоже хотелось бы как-то иначе посмотреть. Не получится. Оставлю как есть, разберусь в отсутствии Иосифа Александровича.

Год завершения шести институтских лет в Долгопрудном и Подлипках. О чём диплом был написан, сказать не могу. Не потому, что тайна и секрет, а потому что так и остался на космическом расстоянии от проблем управления летательными аппаратами на орбитах. Защитил, и хорошо. Лето между институтами образовательным и научно-исследовательским провёл там, где завершалась эпоха средней школы – при родителях. В начале осени вернулся в Подлипки, оформил статус молодого специалиста и рьяно продолжил осваивать программирование, расходуя перфокарты и бумагу для печати, ходил с объёмными катушками магнитных лент в машинный зал. Жил в общежитии. Усердие всё превозмогает – углубился, переутомился; в начале следующего года участковый врач, дама опытная, содействовала отправке в отпуск. Очнулся.

Пожалуй, тот год присутствовала тема одиночества. Хоть какая-то ниточка «К Урании».
До личного открытия Литвы оставалось пара лет. Иосифа открыл много позже.

Перечитал ноктюрн и понял, что и начало оставлю. Итак – I, II, III, XV и XXI.

        I

     Взбаламутивший море
     ветер рвется как ругань с расквашенных губ
     в глубь холодной державы,
     заурядное до-ре-
     ми-фа-соль-ля-си-до извлекая из каменных труб.
     Не-царевны-не-жабы
     припадают к земле,
     и сверкает звезды оловянная гривна.
     И подобье лица
     растекается в черном стекле,
     как пощечина ливня.

        II

     Здравствуй, Томас. То – мой
     призрак, бросивший тело в гостинице где-то
     за морями, гребя
     против северных туч, поспешает домой,
     вырываясь из Нового Света,
     и тревожит тебя.

        III

     Поздний вечер в Литве.
     Из костелов бредут, хороня запятые
     свечек в скобках ладоней. В продрогших дворах
     куры роются клювами в жухлой дресве.
     Над жнивьем Жемайтии
     вьется снег, как небесных обителей прах.
     Из раскрытых дверей
     пахнет рыбой. Малец полуголый
     и старуха в платке загоняют корову в сарай.
     Запоздалый еврей
     по брусчатке местечка гремит балаголой,
     вожжи рвет
     и кричит залихватски: "Герай!"
     …

(а мне всегда слышалось "гярай", пишется же gerai – хорошо, ладно, добро… что-то героическое; балагола – тарантас)

       XV

     Призрак бродит бесцельно по Каунасу. Он
     суть твоё прибавление к воздуху мысли
     обо мне,
     суть пространство в квадрате, а не
     энергичная проповедь лучших времён.
     Не завидуй. Причисли
     привиденье к родне,
     к свойствам воздуха – так же, как мелкий петит,
     рассыпаемый в сумраке речью картавой,
     вроде цокота мух,
     неспособный, поди, утолить аппетит
     новой Клио, одетой заставой,
     но ласкающий слух
     обнаженной Урании.
     Только она,
     Муза точки в пространстве и Муза утраты
     очертаний, как скаред – гроши,
     в состояньи сполна
     оценить постоянство: как форму расплаты
     за движенье – души.
     …

        XXI

     Над холмами Литвы
     что-то вроде мольбы за весь мир
     раздается в потемках: бубнящий, глухой, невесёлый
     звук плывет над селеньями в сторону Куршской Косы.
     То Святой Казимир
     с Чудотворным Николой
     коротают часы
     в ожидании зимней зари.
     За пределами веры,
     из своей стратосферы,
     Муза, с ними призри
     на певца тех равнин, в рукотворную тьму
     погруженных по кровлю,
     на певца усмиренных пейзажей.
     Обнеси своей стражей
     дом и сердце ему.

             1974

Снова умножение на себя, ведущее к углублению – пространство в квадрате – отсюда и мысль как действие, меняющее структуру реальности (математика и мифология создают миры). Призраки, память, постоянство – форма расплаты за движение души.

Продолжим движение.