Второшкольница. Часть 8. Северный поход

После весенних каникул, где-то в апреле 1969 года мы узнали, что учитель истории 9-го «Б» класса, тоже, кстати, первый год в школе, Густав Александрович Богуславский, искусствовед и знаток древнерусского искусства, архитектуры и иконописи, автор статей и монографий, предлагает поделиться своими знаниями со школьниками на практике, а конкретно в походе. В доказательство серьезности намерений им была прочитана лекция о древнерусском зодчестве, проявлявшимся преимущество в церковной архитектуре. Густав Александрович, высоким лбом, чем-то напоминавший огромного младенца, рассказал о плане похода. План был грандиозный, он включал в себя Ростов Великий, Кострому, Ярославль, Кириллово-Белозерский монастырь, Феропонтово, Чарозеро, Соловки, Кижи и Ленинград. Предложение было адресовано его «Б» классу и почему-то нашему «Ж», может потому, что «новички»-учителя, работающие первый год во «второй», Мозганов и Богуславский нашли общий язык. Записались многие, плюс один ученик из «Г» класса – Саша Литинецкий, да еще присоединились не из второй школы племянник Мозганова, да ещё племянница Густава. Педагогические силы кроме Густава Александровича представляли две учительницы: Альбина Юрьевна, учительница химии и классная руководительница 9-го «Б», милейшая женщина, и Людмила Яковлевна, учительница физики в каких-то других, не наших классах и, по совместительству, мама Наташи Зориной из нашего класса. Всего набралось около 50 человек, которые должны были вместе провести в походе где-то с седьмого июня до середины июля. Для участия в походе надо было внести 100 рублей, по тем временам немалые деньги.

Началась подготовка: закупались консервы, крупы, топоры, ведра, демитилфталат – средство от комаров. Палатки взяли напрокат в детской туристской станции, я шила из марли накомарники для палаток, Женя мне помогал, Участники распределялись по палаткам. Из «Б» класса я уже знала Катю Меньшикову, с которой вместе была в школьном театре и уже была с ней в приятельских отношениях, и Лену Васильеву, а в конце года познакомилась еще и с Катей Франк, не посещавшей театр по причине операции мениска (отголосок занятий фигурным катанием), соседку Кати Меньшиковой по дому. Мы вчетвером и образовали свою палатку на время похода и теснейшую дружбу на оставшуюся жизнь.

Хотя тяжести больше легли на плечи мальчиков (палатки, ведра, топоры и пр.), но запасы еды были распределены между всеми, и мой рюкзак весил больше двадцати килограммов, и устойчивость моя с ним была ограничена. Меня заносило на поворотах, и хотелось на остановках к чему-нибудь прислониться. В день «икс», когда мы все отправились пешком от места сбора у школы к метро «Ленинские горы» и оттуда на Ярославский вокзал, сразу выявилась плохая управляемость такой огромной группой: походники растянулись на сотни метров. Достигшие платформы первыми должны были ждать отстающих навьюченных сотоварищей, которые, не обращая внимания на несомые тяжести были увлечены интеллектуальными беседами. На поезде мы доехали до первого пункта нашего похода, до Ростова Великого, расположенного на берегу озера Неро с его прекрасно сохранившимся Кремлем, со своим Успенским собором, с крепостной стеной и знатной звонницей.  Ночевали в местной школе в спортивном зале на матах. Потом был Ярославль с его белокаменными церквями. На автобусе съездили в Карабиху, музей Н.А. Некрасова, где-то 15 км от города. Музей находился в прекрасном поместье-дворце с амфиладами комнат, со старой мебелью, скрипучим навощенным паркетом. Когда я читаю стихотворение Самойлова «Дом-музей поэта», я всегда вспоминаю этот музей. На обратной дороге в нашей безалаберной компании часть группы потерялась, отстала, свернула не туда, основная группа была уже на месте, в спортзале, а мы, потерявшиеся, несколько девочек (Лена Наумова, Лена Васильева, я) и Андрей Смилга, шли куда-то в темноте по проселку к автобусной остановке. Те, кто нас ожидали, были так рады, что мы сами нашлись, что нас даже никто не ругал.

Из Ярославля переехали по Волге на «ракете» - катере на воздушных крыльях в Кострому (Ипатьевский монастырь с изразцовой печкой Романовых, соседнее поле со стогом и наше «небо Аустерлица» над головой). Во всех этих городах мы продолжали жить в школах, в спортивных залах на матах. Далее на корабле через Рыбинское водохранилище мы доехали до Кириллова, прошли несколько километров пешком и встали впервые палаточным лагерем на озере перед Кириллово-Белозерским монастырем и далее пошли в Феропонтов монастырь. Ночи уже стали полубелыми, озеро отражало алюминиевое небо и было такого же цвета. Комары были бесчисленны и вездесущи, наши лица и руки блестели от демитилфтолата, который разъедал пластмассу, к которой мы прикасались этими руками. Наконец, началась настоящая походная жизнь, в палатках, с едой (в основном каши или макароны с тушенкой), приготавливаемой на кострах, и съедаемой алюминиевыми ложками из эмалированных мисок. Главной поварихой была даже по виду очень хозяйственная и домовитая Ира Щепочкина, ей всегда помогал ее верный рыцарь Иван Хлюстиков: обеспечивал костер дровами, следил за соблюдением дежурства по отмыванию холодной водой в озере мисок и ведер от затвердевшего на стенках жира тушенки, создавал уют и пр. Феропонтов монастырь был хорош, в нем велись неинтенсивные реставраторские работы, мы поднимались на леса под купол и стояли прямо под гигантским ликом Спаса с кроткими глазами. Иконы, написанные Дионисием, поражали своими красками, полученными художником при растирании камушков, найденных на берегу озера, на берегу которого стояли наши палатки. Мы тоже искали камушки и пели песни под гитару и без гитары, в основном песни Окуджавы и Кима, гитаристом был Шурик Юсуфович. Впервые в жизни я выпила водки, когда мы, набившись в палатку, разлили бутылку на восемь человек. Деревня вокруг монастыря была полуживая: много заколоченных изб, совсем мало людей, в основном старушки. Лена Васильева сказала, что одну из брошенных изб на холме купил Гелескул, мы с ней пошли искать эту избу, и вроде даже нашли, но без Гелескула, она была закрыта и не подавала признаков жизни. Живой была лесопилка с другой стороны монастыря, там визжало на всех высотах до ультразвука лесопильное устройство, вокруг многослойно плавали черные бревна, ожидающие своей очереди на убой.

В нашей палатке я стала причиной небольшой проблемы, вернее даже не я, а мое, удивительно плохое для такой опытной походницы оборудование. Но когда мы ходили в поход в предыдущей школе, спальники нам выдавали. Мой домашний рюкзак был тоже маловат, поэтому необъятного объема абалаковский рюкзак мне одолжил Андрей Фейн, десятиклассник, а вот спальника у меня не было. Мама дала мне с собой два пледа, как оказалось слишком легких для севера даже летом. Проблему решили следующим образом: два спальных мешка моих сопалаточниц состегивались друг с другом, и в этот супер-мешок помещались три человека, четвертый по очереди спал рядом в персональном спальнике. Моя новая курточка тоже не выдерживала никакой критики моих подруг из-за своих тепловых качеств, но у меня был, зато очень теплый свитер. Как в женском общежитии вещи пошли менять своих хозяев.

От Ферапонтова уже должен был начаться настоящий поход: предстоял марш-бросок до Чарозера, много километров, которые надо было пройти за один день. Вот тут и проявилась декадентность походников. Спортивный дух и воля к преодолению трудностей сконцентрировались в группе вокруг Густава: за ним, идущим с бешеной скоростью (которую тут же придумали измерять в густавах в час), еле поспевая, пошли несколько человек, среди них Коля Богданов и Гена Гуляев. Оставшиеся пятьдесят минус три участника похода растянулись по пыльной проселочной дороге на несколько километров в интересных разговорах, чтении стихов и в наслаждении созерцанием окружающей природы, представленной почти черными хвойными лесами. Время проходило незаметно, а километры убывали медленно. Поэтому, когда водитель проезжавшей мимо грузовой машины, остановился и предложил подбросить девочек до Чарозера, то ни девочки, ни мальчики от такого привлекательного предложения не отказались. Перекатываясь по дну кузова, страшно от этого веселясь и даже распевая песни, группа неспортивных участников похода, когда грузовик догнал группу сильно оторвавшихся спортивных лидеров, предложила им тоже присоединиться, получила гордый, можно даже сказать, презрительный отказ. Густав и сотоварищи пошли дальше, не снижая темпа, и даже отказались отдать свои тяжелые рюкзаки. Но Густав был глубоко оскорблен. К обидам на неспортивное поведение подопечных прибавились еще и физические страдания: все настоящие туристы, честно прошедшие пешком эти километры, нагруженные тяжелой поклажей, сильно стерли ноги. Мозольные пузыри лопались, пластыри не помогали, ходить было мучительно больно. Вечером Густав собрал всех и с крыльца деревенской школы, где мы встали на ночлег, обратился к группе с упрёками, припомнив также, что не все при осмотре старинных церквей слушали его, не отвлекаясь на разговоры. Туристы не отнеслись серьёзно к этим обидам, обмениваясь шутками о том, что «анархия – мать порядка», а мы жители «общежития имени монаха Бертольда Шварца» («Двенадцать стульев»).

Неизвестно точно, что в итоге случилось, но на следующий день, который был банным в буквальном смысле этого слова – все пошли в местную баню париться с шайками и парными – Густав объявил, что дальше нам идти пешком запретили из-за эпидемиологической опасности – в районе свирепствует энцефалит, разносимый зараженными клещами. Может быть так и было, мы тогда в этом не сомневались, а может быть зона была закрыта для туристов из-за других лагерных зон, которых в этом регионе северных болот было много, но возможно, что Густав решил, что пешее преодоление сотен километров с такой группой будет для него невыносимым испытанием, и дальше решено было с помощью местной авиации лететь на Белое море в Кемь небольшими самолётами. В бюджет авиация не укладывалась, и участники звонили родителя с просьбами о доплате. Адрес получателя давали уже в Ленинграде.

На Соловецких островах мы прожили пару недель, и эти недели можно смело назвать райскими. Погода была тёплая, ночи белые, природа восхитительная. Встали свободным палаточным лагерем в лесу около Хуторского озера, ели каждый день манную кашу на воде – продукты закончились, и наслаждались жизнью. Густав от управления совсем устранился, страдал от воспалившейся мозоли на стёршейся на марше пятке.  Были пара экскурсий по острову, на лагерное кладбище, на Секирную гору, прогулка на катерах на Большой Заячий остров, но может быть это организовывали наши тётеньки-учительницы. Сами участники похода вступили в новую игру – ударим тройками по парообразованиям. Дело в том, что к началу похода в команде было довольно много сложившихся пар: Катя с Шуриком, Лена с Женей, Ира с Ваней… А тут интерес к женскому полу обострился, и к каждой паре пытался пристроиться соперник кавалеру. У меня случилась первая влюблённость, почти любовь. Мы сидели на скамейке, говорили, говорили и говорили, и даже, кажется, целовались. Но я струсила. Парень хороший, мне с ним интересно, и что, это теперь навсегда? Мне только шестнадцать, и уже вся моя жизнь предопределена? Это мой спутник жизни на всю жизнь? Но она ещё толком и не начиналась. Нет, так не пойдёт. Нехорошо, что я даже не стала объясняться. Просто перестала сидеть на скамейке и говорить, говорить и говорить, а тем более целоваться.

Потом была неделя в Ленинграде с заездом на Кижи. Ночевали в северной столице в школе рабочей молодёжи, но уже без общего столования. Готовить было негде, всем выдавались наличные на пропитание, и все гуляли небольшими компаниями по своим маршрутам, по музеям, по кварталам с дворцами и по набережным с разводными мостами, днями и белыми ночами. К Густаву приехала мама, и они вдвоём жили в гостинице.

При выезде случилась неприятность. Участники «похода» налегке поехали на Московский вокзал к поезду, на который были куплены билеты, а рюкзаки, палатки и прочее оборудование поехали на снятом грузовике отдельно, застряли в городской пробке и опоздали к отправлению. Но как-то смогли потом эту проблему разрулить. Подробностей не помню, я уехала с общей командой и как-то потом забрала где-то рюкзак.

Пока мы были в этом северном походе, выпускники десятиклассники были абитуриентами.  Поступили практически все, кого я знала и о ком слышала, и все туда, куда хотели, с первого раза, большинство на мехмат (Шабат, Цат, Локуциевский, Васин, Арутюнян, Меньшиков...), немногие в Физтех (Жаворонков, Юрченко, он, правда, потом перевелся на мехмат) или в МИФИ. Регина Турецкая с Юрой Нейфагом – на биофак, несколько человек, среди них Емельянов – в школу КГБ, куда вербовал весной их представитель, собравший для этого мальчиков-десятиклассников.

После окончания учебного года школу также покинул Израиль Ефимович Сивашинский, учитель математики, жовиальный сухощавый, лысоватый, который ставил девочкам только пятерки, ставил с пожеланием им «хорошего мужа», про которого рассказывали, что, снимая трубку телефона, он торжественно произносил «говорит Израиль», покинул, уйдя формально на пенсию, а на самом деле чтобы уехать в Израиль и возглавить там какой-то отдел в министерстве образования. Это, казалось бы, незначительное событие сыграло значительную роль в дальнейшей истории школы.