Чернильница Судного дня

***

Чернильница Судного дня ждет на рабочем столе своего часа. Перо в руке Градоначальника, одолженное крылом нелегитимной чайки, зависло в сантиметре над местом подписи в документе, озаглавленном так:
«О конце всех времен и народов». Последний Указ еще не подписан. Заседание в количестве одного человека затянулось до глубокой ночи. Для голосования нет необходимого кворума. Сенатор сообщил накануне, что приехать не может по причине оторвавшегося у его жены то ли тромба, то ли тромбона. Секретарь Комитета безопасности запросил у вышестоящего Лицедея отпуск за собственный счет, открытый в филиале швейцарского ва-банка. Сам же вышестоящий Лицедей выкупил все билеты на звездолет Судного дня и уже где-то на седьмом небе от счастья выполняет фигуры наивысшего пилотажа.

Главный полицмейстер страны, свихнувшись от увиденных по ТВ кадров с рыбными шпротами, штурмующими мясные деликатесы, отстрелил себе пол-Череповца и сказался больным. Сделай он рентгеновский снимок головы в ближайшей клинической больнице, что сказал бы, глядя на череп его, новый Гамлет, сменивший свой траурный плащ на медицинский халат. «Бедный Йорик», – сказал бы он, как датский принц Смоктуновский, напряженно всматриваясь в кавказские хребты и ущелья его раскроенной надвое черепушки, в одном из которых – Кармадонском ущелье – в результате схода ледника, вызванного самоубийственным выстрелом полицмейстерского пистолета, погиб не только Сергей Бодров, но и вся его съемочная бригада. 

Напряжение в столице нарастает. Коммунальные метеослужбы не справляются с кипящей смолой, бьющей фонтаном из всех канализационных люков. Пролившиеся с небес про призыву телеканала «Дождевик» волны инфернальных фекалий заполонили улицы факельным шествием самовоспламеняющихся благовоний. Во всех культовых сооружениях города объявлено чрезвычайное положение вселенского масштаба.

 «Аминь! – сказал Падишах всея Руси, – закрывая веки на восковой голове Иоанна Крестителя, поднесенной ему по случаю вселившегося в него только что главного беса царской России, Николая Ставрогина, лишь по дикому недоразумению пока что еще не причисленному к лику святотатцев.

Тем, кто ложится спать, желает спокойного сна все еще здравствующий певец викторианской России будущего в прошедшем Виктор Цой, приветствующий наступающие в стране перемены на свой музыкальный лад. Ему аплодирует северокорейский король Ким Чен Лир, учинивший RIP во время Умыч, сидя за штурвалом реактивного беспилотника, купленного у Дария I на деньги израильских налогоплательщиков.

Главный московский думский зверинец, насчитывающий несколько сот хищных душ, распущен под дулом утилизированного местными пацифистами немецкого танка из семейства кошачьих. Дуло, которое несли на своих плечах черномосковские рабочие, больше напоминало бревно субботнего дня, едва ли способное выстрелить чем-то, кроме сосновых шишек. 

Лидеры думских фракций, с опущенными головами, осмеянные и оплеванные обманутыми закладчиками, сконфуженно удаляются за решетку: кто за решетку Фарадея на Лубянке, кто за дифракционную решетку где-то неподалеку. Кое-где еще действующие банкоматы вместо денег выдают гороскопы на ближайшие три дня, на которые если что и можно купить, то только какие-нибудь отсыревшие спички в сельпо на задворках Урюпинска. Впрочем, серу с этих спичек давно уже соскоблили сердобольные волонтеры, помогающие нашим и вашим в зоне аномальных военных противодействий на всех фронтах исторического террариума.

Перо в руке Градоначальника, одолженное крылом нелегитимной чайки, уже в пяти миллиметрах над местом подписи в вышеозначенном документе. Ему даже не с кем посовещаться на сей счет. Телефонная линия не работает. Телеграф тоже. Телемост ни с кем не установлен. Заместители, советники и помощник слились с окружающей их обстановкой, подвергнув себя акту канцелярской аннигиляции. Генерал, обещавший обязательно явиться в условленный срок, как всегда задерживается на амурном каком-нибудь белорусском в рот фронте. За высоким окном пирамидального кабинета фигурируют персонажи декадентских любовных романов старорежимной эпохи, на которых, как на дрожжах, выросли все современные гоголь-центры и гоголи-моголи. Институтки в обнимку с семинаристами, снюхавшись и довольно повиляв хвостами, бредут по щенячьим делам в сторону сучьего переулка. Карета скорой помощи, похожая на бричку Чичикова, быстро промчалась куда-то вдаль по Тверской-Ямской. До Градоначальника наконец-то дошло, что такое эффект Доплера. Это когда Кристиан Доплер спешит на помощь сказочной Красной Шапочке, заболевшей красной волчанкой, а та убегает от него со всех ног, будто от бабушки, пережившей на днях операцию по смене человеческого обличья на волчий.

Множатся демонстрации, похожие на поллюции младотурков. Пенсионеры скандируют: «Спартак, что по чем?! Спартак, что по чем?!» Состарившиеся новые русские меняют Рублевку на евродвушки и доллары в обменных пунктах приема макулатуры. Непорочные русские жены бросают инфантильных мужей и отправляются на поиски настоящего шолоховского сверхчеловека, чтобы поднимать вместе с ним целину своей не до конца возделанной девственности. Он им видится этаким механизированным Терминатором, за спиной которого они будут себя чувствовать как за Китайской стеной или, на худой конец, как за шведской стенкой.

Фигуранты всех прошлых, настоящих и будущих международных трибуналов разгуливают по Торфяной площади, как огромные ростовые фигуры, рекламирующие новый мировой беспорядок. Невесть откуда возникший украинский «кукурузник» (привет от Хрущева) сбрасывает на Красную площадь польские печеньки под названием «Мария Склодовская-Кюри», подслащенные (по утверждению израильской газеты «Едиот Ахронет») палестино-израильским сахаром с добавлением небольшого количества полония-210.

Женщины везут в колясках подпольно абортированных детей, одетых в лучшие кукольные наряды от Кутюр. Мужчины вышли на улицу проветрить свои гимнастерки со следами кровавых сандуновских бань.

Главный полицмейстер все-таки сделал рентгеновский снимок своей простреленной головы. Его вынудили к тому возникшие внезапно мистические видения в духе Иоанна Богослова и стучащий отбойным молотком голос внутреннего полицейского. Он теперь в курсе, что наполовину жив и наполовину мертв, точно какой-нибудь Чеширский кот Шредингера. С полицмейстерского лица яркой палитрой стекают карнавальные маски его предыдущих жизней и масляными кляксами ложатся на остывший холст тротуарной плитки, чтобы было что предъявить на «Страшном суде» Микеланджело, временно исполняющего обязанности Господа Бога. Единственный оставшийся целым глаз Главного полицмейстера функционирует по принципу камеры-обскура. Он все подмечает и на всех составляет досье Судного дня. Он может легко узнать по штрих-коду (проступающему на лбу прохожих и видному только ему), как цыганка по линиям на ладони, всё о прошлом и будущем встречающихся на его пути лиц – и даже распознать в них то тайное, что никак не хочет стать явным.

Напряжение в столице достигло качественно нового уровня. Сходят с рельсов, как мифические Титаны, строительные краны. Неисповедимыми путями они направляются в сторону Киевского, Белорусского, Казанского и других вокзалов, чтобы занять подобающее им на железной дороге почетное место среди поездов дальнего следования. РЖД в панике. Крановщиков эвакуируют московские ведьмы верхом на электрометлах, отобранных по такому случаю у не сильно возражавших против этого узкоспециализированных дворников из стран средних размеров Азии. Вавилонских размеров небоскребы за считанные секунды оборачиваются в свою противоположность, превращаясь в типичные муравейники средней полосы России.

Чернильница Судного дня превращается во что-то иное: в чернильные мешки каракатиц и осьминогов. Градоначальник повесил нос на квинту и замер в ожидании тяжких дней.

Из инфекционных больниц по всей стране выходят как ни в чем не бывало антропоморфные вирусы в белых халатах и на поверку оказываются самыми лютыми оппозиционерами, восставившими против здоровых сил общества и требующими себе равные права наравне с прочими подающими признаки жизни человеческими особями. Они выступают за бесплатную для всех слоев населения эвтаназию и досрочные похороны. Против них не действуют никакие антивирусы. Даже компьютерные.


Территория Московского Кремля по мановению дирижерской палочки Валерия Гергиева разделилась между Псковскими, Смоленскими и Новгородскими кремлеобормотами. У заокеанских хозяев мира расчет теперь только на дистанционный захват власти с помощью пульта управления невидимой рукой сырьевого рынка.

По причине врачебной ошибки, в одном из коридоров власти совершенно непостижимым образом ожил бронзовый бюст Иосифа Виссарионовича Сталина. Начатое по этому поводу (с подачи главного прокуратора страны) «Дело главврачей», решено было все-таки отложить на неопределенный срок – до более лучших временщиков. Оживший бюст Сталина, подхваченный двумя закамуфлированными росгвардейцами, на самодельных носилках, учтиво сооруженных ими за считанные минуты из двух деревянных швабр и одного пыльного краснознаменного полотнища, изъятых из какой-то подсобки, был бережено перенесен в освободившийся рабочий кабинет последнего генсека России и удобно усажен в кресло-качалку представительского класса «земля-воздух». Интуитивно просканировав своим взглядом разбросанные на рабочем столе тут и там пачки указов, постановлений и расстрельных списков, он быстро уяснил себе, что за ужасы происходят в России и за ее пределами, и инстинктивно смекнул, кто именно виноват в происходящем и что делать в сложившей ситуации. Не имея конечностей, дабы душить врагов народа собственными руками и, вследствие этого, не имея возможности курить неотъемлемую от своего образа трубку войны и мира, Иосиф вознамерился сослуживших ему добрую службу росгвардейцев сделать не только своими правой и левой руками, но и точно такими же, правой и левой, ногами, поставив одного ошую, а второго одесную относительно своих отсутствующих конечностей и даровав каждому по титулу, какой им самим больше приглянется. Одному приглянулся титул председателя правления «Газпрома», другому – главного исполнительного директора «Роснефти».  «Так даже лучше, – подумал он, – чем связываться с бионическим протезами, пусть и за казенный счет, которые и придушить могут своего хозяина, если их запрограммировать на это. С людьми всё как-то проще». Засим он наделил их соответствующими властными полномочиями и, как истинный государственный муж, имеющий за плечами солидный опыт работы на государственном поприще, принялся за неотложные государственные дела и делишки, которые находились в большом расстройстве и требовали принятия срочных карательных мер, в число которых входили старые добрые казни, пытки и архипелаг гулаги. Ему не терпелось крутануть чудовищный маховик репрессий еще до захода солнца.  «А с неизвестным скульптором, который ампутировал мне руки, ноги и половину туловища, с его родственниками, друзьями и приспешниками я тоже разберусь в свое время», – решил он и на минуту задумался о том, кого бы назначить исполняющим обязанности Лаврентия в новейшей истории России. 

В Третьяковской галерее день открытых дверей. Сотрудники музея, заразившиеся идеей продвижения искусства в массы, направо и налево раздают редкие художественные богатства страны всем желающим, не требуя ничего взамен, надеясь тем самым хотя бы ненадолго отсрочить поголовную варваризацию и шаблонизацию населения под натиском новых гуннов с планеты Плюк и Хануд, не умеющих отличить «Трех богатырей» Васнецова от «Трех мушкетеров» Дюма, не говоря уже о трех тополях на Плющихе.   

Многотонные Рабочий и Колхозница, швырнув куда подальше надоевшие им серп и молот, которые, пролетев изрядное расстояние, грохнулись где-то в районе Музея космонавтики, причинив ему немалый материальный ущерб, сошли со своего монументального постамента и, взявшись за руки, как завзятые друзья-любовники, разбудили тяжелыми командорскими шагами пол-Москвы. Они направились в сторону МКАДа, чтобы уединившись где-нибудь там, за МКАДом, вдали от обеззубевшей и облысевшей толпы, предаться после более чем восьмидесятилетнего воздержания безудержному сексу и покончить навсегда с идеализмом и символизмом советской эпохи.

Современный Писатель, одетый в толстовку из шкуры льва, пишет роман под названием «Кибервойны и антимиры», основанный на ирреальных событиях истекающего кровью и потом времени. У писателя, взявшего себе псевдоним Папа Лев XIII, нет времени на обдумывание каждой фразы и выстраивание сюжета, поэтому большую часть грязной и чистовой писательской работы выполняет за него так называемый «автоматический писатель», его искусственное кибернетическое альтер эго, работающее на солнечной  батарее Раевского (установленной на Курганной высоте между селом Бородино и деревней Семёновское и питающее своей энергией всю Московскую область), батарее, не требующей себе ни чести, ни славы, ни вознаграждения. Современный писатель никогда не читает своих романов (несть им числа), а чужих и подавно (их тем более не счесть); большую часть времени он проводит в писательской лаборатории за разработкой четырехмерного русского алфавита, на основе которого Папа Лев XIII лелеет мечту создать когда-нибудь Всеобъемлющий Свободный Словарь всех времен и народов, огромный, как Римская Империя, единственный и неповторимый, различаемый им уже сейчас сквозь даль Толкового словаря Даля, пылящегося у него на журнальном столике, как некий завалящий магический кристалл. Только после создания такого словаря он дал себе честное пионерское собственноручно, а не лапой автоматической курицы, написать Великий русский роман, долженствующий быть прочитанным каждым и всеми – и плевать, по его мнению, на то, что для этого понадобятся особые селективные очки-ингибиторы обратного захвата серотонина, без которых зримое очами не отпечатается в сердце нужным количеством знаков и символов, чтобы вызвать в нем, то есть в сердце, ответную реакцию в виде хотя бы временной его остановки, впрочем, не такой безнадежной, как у Льва Толстого на железнодорожной станции Астапово (последний, по свидетельствам очевидцев, умер ровно в то же время и недалеко от того же места, где родился отец нашего Современного Писателя. Такая синхронность событий не может не вызвать определенных аллюзий).    

Перо нелегитимной чайки, такой же лимитированной, как автомобиль ГАЗ-13 «Чайка» 1959 года выпуска, покоится на груди мертвецки пьяного Градоначальника. Она пишет на коже его тела, как на гербовой бумаге, Высшие указы, пишет и сама же ставит под написанным свою роспись. Что же касается серебристой чайки собственной персоной, чайки с массивным телом, с укороченными лапами с неплохо развитыми перепонками, с несколько крючковатым лимонно-желтым клювом и красным пятном на выступе подклювья, довольно большими в размахе и изогнутыми крыльями, со всеми своими 195 лошадиными силами, объемом бака на 80 литров и трехступенчатой автоматической коробкой передач, не говоря уж о развиваемой ею максимальной скорости, равной 160 км/ч., то сия чайка объявлена персоной нон-грата и летит по встречной воздушной полосе, летит во главе эшелона других чаек, правда, класса поскромнее, летит себе и летит над крышами московских домов, одержимых подмосковными вечерами, вечеринками, тайными вечерями, летит над крышами, похожими в темное время суток на гробовые крышки гигантских концертных роялей, подсвеченных там и сям взорами пробудившихся ото сна и виснущих на проводах под током, как сбившиеся с пути ботинки, представителей тайного общества иллюминатов, или «просвещенных», как их еще называют, о вездесущности спящих ячеек которых не подозревал даже Главный полицмейстер страны. Кому-то всё это видится просто новогодней иллюминацией, но это не так. Забегая вперед, скажем, что это те самые иллюминаты, которые через подстрекаемое ими издательство «Просвещение» на протяжении двух десятилетий внедряло свои разрушительные для молодого поколения платоновские идеи западного либерализма, космополитизма, агностицизма, а подчас и завуалированного под идеологию марксизма и ленинизма гомосексуализма в тексты и подтексты различных школьных учебников, а через них в серое вещество подрастающего поколения отечественных Питеров Пэнов, Дюймовочек, мальчиков-с-пальчик и прочих недорослей.

«Сталина на вас не хватает, Сталина!» – подчеркивается во всевозможных комментариях к новостям о настоящих и грядущих событиях в нашей стране и мире в целом. Подчеркивается главным образом теми, у кого наблюдается острая нехватка в организме железа, угля и стали. Для таких пациентов в хосписах будущего (как можно убедиться, взяв наугад любой номер журнала «Здоровье» за 1984 год) больным будут предлагаться во временное или вечное пользование селективные очки-ингибиторы обратного захвата серотонина. Между тем, как стало теперь известно, даже Сталину не хватает самого себя. Ему, ожившему бронзовому бюсту, не хватает передних и задних конечностей, дабы под видом хотя бы турецкого полупалого геккона ползать по угрюмым и сырым подвалам Кремля в поисках подпольно собирающихся кружков, враждующих между собой партий, тайных обществ и прочих безбашенных сборищ, единственное назначение которых – разрушать всё то, элементарная база чему была создана еще при Иване Грозном. Зато у него есть вполне себе антропоморфные конечности в виде двух его заместителей, с чьей помощью он надеется хотя бы покурить «Герцеговину Флор» перед тем, как засесть за государственные дела. «Любым папиросам даст фор „Герцеговина Флор“» – не даст соврать «Товарищ Константин», он же «Высокий», он же Маяковский. Но и покурить нормально ему не удается. Мало того, что о «Герцеговине Флор» его подручные никогда толком-то и не слышали, а тем более не вдыхали аромата будто бы подпаленных ее, герцогини, лобковых волос, так еще и на поднесенных ему на пробу, на золотой музейной тарелке, десятке пачек сигарет с табаком неизвестного происхождения крупным шрифтом на видном месте, где отлично красовалось бы пусть и не живописная альпийская долина Оберзальцберга, место отдохновения Гитлера, так хотя бы всадник на фоне заснеженного Казбека, хотя бы Беломорско-Балтийский канал известно чьего имени, на худой конец, какие-нибудь сюжеты на патриотические темы, пограничники там, танкисты, – что мы читаем на видном месте, рекламном, вопиюще центральном и бросающемся в глаза любому завзятому курильщику? Мы видим и читаем надписи, способные поставить в тупик своим неоспоримо смертным приговором даже повидавшего всякого на своих судебных процессах прокурора Вышинского. Мы видим это и не можем отмахнуться от увиденного, как от проклятия старой ведьмы, адресованного лично читающему: «СЛЕПОТА», «РАК ГОРЛА», «ГАНГРЕНА», «ИМПОТЕНЦИЯ», «ИНСУЛЬТ» и т.д. И второе решение Иосифа, последовавшее чуть менее чем через минуту вслед за первым, касающимся розыска и изобличения неизвестного скульптора, который ампутировал ему, воплощенному в бронзе, руки, ноги и половину туловища, было срочное открытие дела против инициаторов и непосредственных исполнителей идеи борьбы за пропаганду вреда курения.

Пощечина общественному вкусу манифестирует по улицам города с агитационными плакатами времен войны Алой и Белой розы, Синих и Белых воротничков, Чистых и Грязных подштанников. Всмотритесь в лицо Пощечины. Оно сердито и плоско, как поднятая в жесте приветствия ладонь титулованного боксера, еще не обряженная в перчатку ненависти. Ее мягкость обманчива, как тесто, в котором бродят рессорные дрожки. Оно обращает на себя внимание тем, что раздает, как милостыню, звонко ощетинившиеся затрещины, подзатыльники и оплеухи всем любителям изящной словесности, высокой образности и прочувствованной музыкальности. Когда-то это лицо, рассматриваемое как ладонь, принадлежало руке одного отъявленного авангардиста, желавшего сбросить с Марсохода Современности Солженицына, Твардовского, Шолохова, Дудинцева и многих других рыцарей лже-пера и квази-бумаги. В ответ на такую дерзость он – по милости неизвестных нам доброхотов из числа лауреатов Премии «Ясная Поляна» – лишился-таки одной ладони, причем совсем не так, как Майор Ковалев – уха, горла и носа в кабинете лора, а вполне элементарно и очезримо: ладонь ему была с хирургической точностью отсечена в анатомическом театре Сеченовского университета самой обыкновенной двуручной пилой, купленной в магазине «Хозтовары». На пике боли, по словам зрителей этого театрального представления, осужденный синклитом литераторов пациент кричал что-то нечленораздельное, больше походившее на кручёновское «Дыр бул щыл», чем на хлебниковское «Пинь-пинь-пинь». С тех пор о несчастном больше ничего не было слышно. Зато ладонь его, не утилизированная должным образом в Донском крематории, всё чаще замечают на улицах Москвы в образе щеголевато одетой во всё черное Пощечины, которая в свой час обязательного настигнет каждого.

Чья-то морщинистая рука вертит указательным пальцем школьный глобус, весь утыканный иглами, как будто это не глобус, а кукла вуду. Те континенты, которых коснулось острие иглы, в скором времени охватит либо гражданская война, либо голод, либо стихийные бедствия в виде землетрясений, ураганов, цунами, либо чего-то еще из арсенала природных и исторических катаклизмов. Нам видна только часть морщинистой руки и небольшой, освещенный настольной лампой участок глобуса, меняющий при вращении свои очертания, как если бы луч прожектора с вершины смотровой башни наугад выхватывал из тьмы интересующий наблюдателя фрагмент окружающей его виртуальной местности.

Однажды утром, надев селективные очки-ингибиторы обратного захвата серотонина, почувствуешь себя Октавианом Августом, отчеканенным на монете достоинством в 10 рублей. Твой профиль, сияющий с аверса, придаст тебе уверенности в завтрашнем дне; ведь именно завтра у тебя состоится решающая битва с Марком Антонием, и от ее исхода будет зависеть, отдастся тебе Клеопатра Ивановна или нет, быть тебе или не быть Божественным месяцем августом, киноварь ты дрожащая или достоин всех красок мира и всех атрибутов власти над ним.

Летящая над головой «Чайка» 1959 года выпуска в окружении таких же, но несколько скромнее на вид чаек, оставила после себя такое облако выхлопных газов, что его можно было спутать с гигантскими штанами шахтера, распластавшегося в небесной шахте в поисках света в конце тоннеля.

Четыре театральные маски, украшающие фасад театра Сатиры, сорваны Каменным гостем столицы и заменены им на посмертные маски Гоголя, Есенина, Маяковского и Булгакова.

Главный полицмейстер страны, у которого в результате рокового выстрела в голову отсутствовала половина черепа и которому по этой причине приходилось претерпевать нестерпимый физический дискомфорт, сделал ставку на одного большого друга из силовых структур в Череповце. Он набрал его номер и поинтересовался, как поживает вторая часть Череповца, не озвучивая ему покамест своего намерения присоединить ее к своей ополовиненной черепушке, как если бы речь шла не о городе, а, например, о черепе овцы. Череповец, как оказалось, переживал плохие, смутные времена. Впрочем, как и Москва, как и вся, возможно, Россия, а если взять шире – то и весь мир.

Минин и Пожарский по мановению скульптора Ивана Мартоса, будто ожившего на барельефе памятника, сошли со своего пьедестала и, направляемые Каменным гостем столицы, ушли в сторону Польши – искать счастья в чужой стороне. Они ушли, а вслед за ними, как бегущая борзая строка, принюхиваясь к следам, оставляемым их бронзовыми стопами, устремилась вызолоченная надпись: «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия. Лета 1818». По всей видимости, на их решение уйти повлияли, помимо Мартоса, польские печеньки под названием «Мария Склодовская-Кюри», подслащенные (по утверждению израильской газеты «Едиот Ахронет») палестино-израильским сахаром с добавлением небольшого количества полония-210.
 
Иосиф Сталин остался в своем кабинете один на один с неутешительным политическим прогнозом на завтра и на минуту дал себе волю задуматься о том, можно ли каким-то образом выкурить Герцеговину Флор из Боснии, как если бы речь шла не о марке табака или папирос, а о живом человеке, причем женского пола. Почему-то эта Герцеговина представлялась ему красивой некурящей старорежимной девушкой, которую, как он твердо был убежден, удерживали боснийские террористы в одиноком домике на Динарском нагорье. Его, человека большого государственного ума, сложно было обвинить в дипломатической близорукости, но если бы он напялил себе на нос селективные очки-ингибиторы обратного захвата серотонина, то четко бы увидел, что Герцеговина Флор – это всего лишь папиросный дымок отечества, театрально пускаемый в глаза народу из специальной дым-машины, чтобы заморочить его окончательно и на выморочном его имуществе построить новый дивный мировой беспорядок. Он бы увидел, как вышестоящий Лицедей, выкупивший загодя все билеты на самолет Судного дня кружит над горемычной нашей страной, как верховный его судья, грозящий ядерным дамокловым мечом обрушиться на землю и расколоть ее на бессчетное количество континентов и островов, погрузить в хаос политической раздробленности и географической смуты. Он увидел бы, что только на острове Ява, где курятся такие замечательные вулканы, он найдет ту поддержку в лице местного населения, чающего защиты от природной неумолимой стихии, какой не может найти здесь, в Кремле, где два его заместителя, поклявшихся не отлучаться от него ни на секунду, все-таки отлучились ради пошлой физиологической потребности в сне, а он, бронзовея и борзея от одиночества, не может даже помочиться как нормальный человек, даром что на вид и на ощупь он самый типичный истукан, каких немало вокруг.

Оказывается, по Герцоговине Флор сохнет не только Иосиф Сталин, но и тяжелый танк «Иосиф Сталин», также известный как ИС. Несмотря на свою легендарную броню и грозную мощь, заключенную во всем его боевом снаряжении, ИС на самом деле мечтательный и нежный, как три танкиста из популярной песни военных лет. Он давно лелеял надежду когда-нибудь прорвать оборону на одном из вероятных участков будущей войны в западной части Балканского полуострова и вызволить из плена боснийских сербов пропахшую табаком и винными парами прекрасную Герцеговину (или, как ласково он именовал ее про себя, «Флорочку»), спрятать ее надежно в кабине танка и увезти куда-нибудь за Урал, подальше от войны, смерти и прочих утилизационных мероприятий истории, которым историки, дабы придать этим мероприятиям хоть какую-то ауру исторической целесообразности, дают разные названия, заимствуя те или иные слова из придворного-патриотического лексикона. Конечно, долгое время он уже бездействовал как танк и вообще не понимал, где, в какой именно военной части хранился. Может статься, он уже не ИС, а нечто иное. Однако кем бы он ни был сейчас, какую бы переплавку или модернизацию не пережил, он был хорошо осведомлен о физических свойствах некоторых сплавов, он знал, что у металла, как и у человека, есть так называемый эффект памяти формы. И даже будь он сейчас сверхсовременным танком Т-14, при определенных условиях он мог бы вернуться в свое исходное конструктивное состояние, памятное ему до слез, пусть и не выгодное в современных условия ведения боя. Но старому ли танку страшиться каких-то там условий, когда у него есть мечта – увидеть Герцеговину Флор, покатать ее верхом на башне из литой и катаной брони, почувствовать прикосновение ее загорелых балканских рук на своей лобовой броне, дать ей потрогать свою 85-мм пушку наконец. Чем же эта мечта хуже всех прочих?

Гостиница «Украина» объявила день открытых дверей и впустила в свои номера всех желающих. Все желающие, въехав, покидать гостиницу больше не захотели. Было объявлено военное положение на всей территории гостиницы. Через некоторое время гостиница превратилась в хоспис для людей с деменцией. Такие метаморфозы, к сожалению, в гостиничном бизнесе не редкость.

Современный писатель бьется над загадкой четырехмерного русского алфавита, который ему приснился точно так же, как периодическая таблица химических элементов приснилась Менделееву – в горячечном сне разума, рождающего чудовищ. В то же время «автоматический писатель» пишет за него роман, работая по принципу автоматической коробки передач. Скорость его письма находится в прямой зависимости от погодных условий, качества дорожного покрытия, пробок на дороге и т.д. Мы видим Современного Писателя за работой. Лучше бы мы этого не видели, скажу я вам. Он одет в нестиранный многие месяцы один из множества своих маскхалатов, являющихся уже многие годы его визитной карточкой, как для писателя Солженицына такой визитной карточкой был, скажем, костюм арестанта, а для  Льва Толстого – холщовые блузы его крепостных крестьян. Современный Писатель научился сливаться со своими халатами душой и телом, мыслями и поступками. Мало того, что любая его вылазка во внешний мир не обходилась без соответствующей маскировки, он и дома предпочитал сливаться с естественной, а местами и противоестественной средой, чтобы в любое время суток не быть случайно замеченным ни детьми, ни супругой, ни собакой, ни кошкой. Никем! Ибо семья его – это смешанный лес проблем, джунгли неусыпных страстей, пустыня неутолимых потребностей, горы мусора и самое настоящее болото, в котором тонули все лучшие его творческие начинания. Например, в халате «Партизан» он предпочитал устраивать ночные вылазки на кухню в поисках свежеприготовленной пищи, дабы утолить животный голод или устроить какую-нибудь мелкую хулиганскую диверсию – в случае отсутствия хотя бы небольшого кусочка сыра или сваренного вкрутую яйца; в халате «Леший», когда на него вдруг находила такая блажь, охотно читались им и тургеневские «Записки охотника», и чеховская «Драма на охоте», и  что-нибудь аксаковское, и что-то там майн-ридовское; в халате «Кобра» ему не страшно было в темноте пробираться по пересеченной местности просторной четырехкомнатной квартиры в направлении туалета, на пути к которому он запросто мог наткнуться на свою супругу-полуночницу, облаченную в лоснящийся и дырявый местами маскхалат «Кикимора», или на лунатиков-детей, оседлавших игрушечные марсоходы и прокладывающих себе путь черт знает в сторону каких марсианский возвышенностей; а вот когда ему полностью хотелось раствориться в окружающей действительности, стать человеком-невидимкой не на пятьдесят, шестьдесят или семьдесят, а на все сто процентов, тогда он облачался в маскхалат «Амёба»; в нем, в халате этом, он даже в кольце врагов и врагинь начинал чувствовать себя вполне в своей тарелке, точнее, он переставал себя чувствовать вообще, он как будто исчезал со всех на свете радаров, даже его любимая кошка Муся переставала его замечать и проходила, если шла ему навстречу, как бы сквозь него, ни глазом не моргнув, ни ухом не шевельнув, ни вибриссами не завибрировав, как если бы он был призраком в самом чопорном, кентервильском, исполнении. Наверное, из-за любви именно к такого рода маскировочной одежде (ведь не зря же кем-то сказано, что встречают-то по одежке), он, как писатель, причем свой, родной, отечественный, был незаметен ни среди чужих борзописцев, ни среди своих графоманов. На этом о Современном писателе больше ни слова. Занавес в виде маскировочной сетки опускается всенепременно. Импровизированная домашняя сцена и зрительный зал с бабушкиным сервантом, старым телевизором и швейной машинкой исчезают из нашего поля зрения. В них нет больше необходимости. Где-то фоном звучит музыка Эдуарда Артемьева, являющаяся главной темой в системе радиолокационного опознавания «свой-чужой». 

Главный полицмейстер страны обзавелся наконец второй половиной черепа. Этой второй половиной стала все же не половина Череповца, а половина самого настоящего полого черепа романовской овцы. Что же касается Череповца, то большая часть населения этого «города металлургов» воспротивилась стать частью полицмейстерской головы. В первый раз в жизни полицмейстерская дубинка вздрогнула и не решилась нанести кровавую обиду череповчанам, не согласным с политикой местных и центральных псевдовластей. «Не на Колыму же отправлять их по этапу за проявленное ими непослушание, – роилось в полицмейстерской головушке, – дело-то сугубо личное, почти секретного свойства». А половина черепа овцы – романовской, как уже упомянуто, породы – пришлась Главному полицмейстеру как нельзя впору, как будто речь шла о каком-то импозантном головном уборе типа турецкой фески или полицейской фуражки. Срощенные с помощью титулованного эскулапа, две половины черепа полицмейстера – человеческого и овечьего – смотрелись как одно целое и не вызывали столь явного омерзения в очах смотрящего, как можно было бы ожидать, взгляни этот смотрящий на получившийся результат экстравагантных медицинских манипуляций, где искусство ветеринара вступило в спор с искусством художника и нашло свое высшее выражение в японском искусстве шибари, то есть, попросту говоря, в искусстве веревочного связывания. Ведь, чтобы две половины черепа держались вполне себе слитно и не ерзали относительно друг друга, эскулапу нужно было подергать за многие хирургические ниточки, за всякие разные веревочки, сделать множество узелков на память там и сям, узелков извилистых, как извилины, и не так уж запросто разрубаемых, как классический Гордиев узел. Что же касается правого полушария головного мозга, которого Полицмейстер, казалось, лишен был напрочь еще до рокового выстрела, то его с лихвой заменили какие-то шарики из рассыпавшегося подшипника. В профиль (если смотреть справа) Главный полицмейстер страны походил теперь на черепок древней амфоры в витрине музея древностей, анфас – на новый вид человека разумного, чье лицо в результате эйзенштейновского «монтажа аттракционов» стало по-франкенштейновски монструозным и по-эйнштейновски относительным, но в целом абсолютном узнаваемым.

Минин и Пожарский, сошедшие со своего гранитного пьедестала и направленные Каменным гостем столицы в сторону Польши, были остановлены на белорусско-польской границе белорусскими погранцами-опричниками и обращены вспять, как стрелки на циферблате мирового времени, назад, в Нижний Новгород начала 17 века, в самое пекло Смутного времени. Что касается устремившейся за Мининым и Пожарским надписи: «Гражданину Минину и князю Пожарскому благодарная Россия. Лета 1818», то она потеряла след своих подопечных и куда-то там запропастилась в Беловежской пуще, растеряв заодно не только всю свою позолоту (не обменять их на польские злотые, эх, не обменять!), но и все свои буквы и цифры, перестав, по сути, быть надписью. Нам будет вас не хватать, гражданин Минин и князь Пожарский. Никто, кроме вас, не изгонит достоевских бесов из Новейшей России, понаехавших, так сказать, нахлынувших на наше отечество, как половцы со всех концов беспросветности. И вот в опасности оно как никогда. Вернитесь.

***