История, в которой использованы факты биографии трех выдающихся революционеров (Авксентьева Н.Д., Майского И.М., Богданова А.А.), которые никакого отношения к событиям, описанным в рассказе не имеют.
Рядом с отелем «Минерва», буквально в полсотни шагов от него, стояла церковь «Преображения Господня», а слева, напротив глухой стены отеля, виднелась Лихтентальская аллея. Спустившись по склону лужайки, и пройдя между двумя особняками, вы могли выйти к небольшой речке. Отель стоял на ее левом берегу. Казалось, название реки звучало достаточно привычно для русского уха, Ос, река Ос. Но стоило вам сложить губы в трубочку и потянуть первую гласную этого буквосочетания, как простое слово превращалось в загадочный звук «Оос». Этот звук и являлся правильным названием реки. Все дело, как говорят местные жители, было в дорогах Римской империи. На этих дорогах располагались посты конных легионеров. Очевидно, река текла где-то рядом с одним из таких мест, поэтому и стала носить название похожее на слово, обозначающее этот пост по латыни. У самой кромки воды, сквозь прозрачное ее кружение, можно было видеть коричневое дно этой мелкой речки. Оно было выложено небольшими, тесаными камнями. Водяной поток скользил по ним как по желобу. Увидев такое необычное русло реки, хотелось пройтись по нему как по мостовой, но только босыми ногами.
Перебравшись через небольшой горбатый мостик на правый берег реки, вы попадали на тенистую широкую аллею. Там, под раскидистыми кронами дубов, аккуратно стрижеными каштанами и буками неспешно прогуливалась курортная публика. Галантные кавалеры и томные барышни обычно шли к питьевой галереи, или Курортному саду, или в город мимо площади Леопольда, в сторону Коллегиальной церкви. С башенок этой церкви можно было наслаждаться великолепным видом руин замка Хоэнбаден, расположенного на одной из гор лесистой гряды Шварцвальда. Каждый гость курорта надеялся пройтись по аллеям роскошных парков Баден-Бадена, увидеть живописные горные пейзажи и посетить увеселительные заведения города. Это желание возрастало вдвойне, если вы жили в душной мансарде гостиницы «Минерва», и ваши окна выходили лишь на кривые черепичные крыши старых невзрачных домов, хаотично разбросанных вдоль пыльной серой дороги. Такие номера под крышей снимали обычно студенты и коммивояжеры, заглянувшие в эти места между делом, не прерывая учебу или работу. Потратив день, другой на ухаживание за дамами и питье целебной воды, они покидали город очень довольные собой, обзаведясь на год вперед пикантными рассказами о любовных приключениях в одном из самых престижных курортах Европы.
Но в начале июля 1912 года в мансардных номерах «Минервы» поселилась троица господ иного рода. Они были не так стары, чтобы проводить весь день у питьевых галерей, и не так юны, чтобы волочиться за молодыми дамами на Лихтентальской аллее курорта. Это были мужчины определенного склада. Держались они особняком от других отдыхающих, просиживая часами в недорогих кофейнях у ратуши или в кабачках на Прямой улице в центре города. Эти трое господ, направляясь из своей гостиницы в город завтракать или обедать, не отказывали себе в удовольствии пройтись по дорожкам парка, наслаждаясь видами природы и праздной атмосферой курорта, но и не увлекались бесконечной ходьбой в пестрой толпе гуляющей публики. Молодые люди, назовем так наших героев, ибо возраст и здоровье позволяли их еще так называть, неторопливо прохаживаясь в потоке отдыхающих, часто вели между собой довольно оживленные и длительные беседы. Ничем не отличаясь от общей массы прохожих, они совершенно органично вписывались в курортную картину города. Никто не мог точно определить из какой страны прибыли они сюда. То ли немцы, то ли французы, а может англичане. Разве что на итальянцев они мало походили. Одевались эти господа по местной моде, пиджаки, штаны и туфли, все было хорошо скроено и пошито. Сорочки, тщательно выстиранные и отглаженные, блестели на солнце, а их манжеты были видны из рукавов пиджаков ровно настолько, насколько, позволяли нормы приличия местного общества. Наблюдая за их манерами и поведением, трудно было понять, кто же они. Вот только котелки, которые несли на своих головах молодые люди, могли выдавать происхождение этих господ, да и то, если знать повадки и нравы в тех местах, из которых явились в этот европейский рай наши незнакомцы. У всех троих котелки были сдвинуты на затылки. Под полями этих головных уборов виднелись густые, еще не покрытые сединой, непослушные вихры и чубы этой троицы. Так щеголевато и размашисто обычно носили картуз или шляпу мелкий купец или вездесущий разночинец в русских, душных, летних городах. Только наш городской житель, лихо заломив свой картуз на затылок, мог без дела стоять на каком-нибудь перекрестке, наблюдая за покосившимся газовым фонарем, и прикидывать, куда упадет этот ржавый столб, если на него вдруг, с угла, налетит пьяный извозчик. На правую или на левую сторону улицы. Или, например, сдвинув на затылок замшевый котелок, а может пыльную черную фуражку, слонялся по мостовой, заведя руки за полы модного пиджака или длинного сюртука, банковский щеголь или мелкий торговец. Смотрел он на строящийся напротив особняк с широкими окнами и аляповатыми завитками с амурчиками над входом и мечтал. Щеголь мечтал, как такой дом можно было бы заложить за хорошие деньги, а на вырученные средства провернуть дельце на бирже, а торговец мечтал, как хорошо было бы такой дом приспособить под мучной склад, да и торговать там мелким оптом с прибылью. Такая вот была забава у наших людей, строить прожекты да мечты, на пустом месте, чтобы потом изводить себя всякими авантюрами. И так этими прожектами русский обыватель увлекался, что фантазии эти из него так и перли, особенностями характера становились, но в делах вредили. Даже приобретая за границей европейский лоск, многие наши господа свое, российское, фантазерство из себя вытравить никак не могли.
Вот с такими пережитками в теплый июльский полдень в сторону городской ратуши по аллее и шагали эти трое русских господ. У ратуши молодые люди забирались по каменным ступеням на террасу маленького садика и располагались там, в тени густой зелени. Над скамейкой, где они устроились, гроздьями свисали душистые кусты роз, переплетенные вьющимся плющом. Все это было устроено на деревянной решетке, прибитой к низкой спинке скамейки. Время было полуденное и прогретый воздух, поднимаясь к влажным розам, сушил их лепестки, превращая утренние, сочные цветки в поблекшие бутоны воскового оттенка. Прячась от солнца в листьях плюща розы красными каплями спадали вниз по зеленому ковру, придавая месту, где сидели три товарища, какой-то мистический оттенок.
Самого высокого из наших молодых людей, с довольно внушительной окладистой бородой и зачесанными назад вьющимися каштановыми волосами, звали Николай Авсентьев. Длинные пряди постоянно спадали на его высокий лоб, застревая завитками кончиков волос в густых бровях. Поэтому Авсентьев часто вскидывал голову и, поднимая брови, старался убрать волосы со лба. Прямой крупный нос разделял его продолговатое лицо на две вытянутые половинки. Глаза молодого человека обладали не мигающим мягким взглядом. Движения его были плавными и неспешными. Он сидел на скамейке, закинув ногу за ногу, вытянув вперед руки и обхватив ладонями выставленное колено. Спину он держал всегда прямо, не прогибаясь и не шевеля ею. Молодого человека чуть пониже ростом звали Александр Малевский. На лавке он сидел по правую сторону от Авсентьева, скрестив руки на груди. Иногда он дергал локтями, как будто хотел пристроить руки поудобнее. Малевский был коренаст, крепкого телосложения, с большой головой и скуластым лицом. Его полукруглые брови были приподняты над почти круглыми на выкате глазами, которые часто моргали. Коротко стриженная голова Малевского имела большие залысины по бокам. Борода представляла вид эспаньолки, но смотрелась довольно густой. Губ под нависшими усами почти не было видно. Выглядел он старше своих товарищей, что подтверждалось легкой сединой в бороде. Лицо его походило на лицо то ли приказчика из суконной лавки, то ли счетовода строительной артели. Только строгие, внимательные глаза, в цвет синего, атласного галстука, повязанного под высоким накрахмаленным воротником, давали понять, что это человек не из нижнего ряда, да к тому же достаточно умен и образован. Третий господин находился по левую руку от Авсентьева, и звали его Ян Ляховский. Был он гораздо моложе своих товарищей и отличался от них телесной полнотой и редкими волосами на затылке. Небольшого роста, с круглым, всегда улыбающимся лицом, Ляховский, как будто источал радость. Под короткой бородой и небольшими усами его пухлый рот всегда пребывал в растянутом состоянии, как бы готовясь улыбнуться собеседнику. Даже мягкие щеки и пухлый нос Ляховского были всегда готовы улыбаться. Но верить этой жизнерадостной гримасе мешали глаза. Глаза этого человека под припухшими веками смотрели хитро и цепко. Как будто искали свою очередную жертву. В отличии от своих друзей он сидел как-то развязно, развалившись на краю скамьи, вытянув вперед ноги и засунув руки в карманы брюк.
В этот садик молодые люди забирались уже третий раз. Пребывание на террасе не доставляло им никакого удовольствия, было вынужденным и тягостным. Но они все равно собирались именно здесь, каждый раз, в одно и тоже время. Авсентьев был философом, Малевский врачом, а Ляховский филологом. Определенно разных характеров, привязанностей и образования эти господа подолгу просиживали под розами и говорили об одних и тех же вещах. И вот уже третий день подряд они что-то здесь ждали. Какая нужда приводила их к ратуше в эти жаркие июльские дни? А нужда эта называлась деньгами, а точнее их вечным отсутствием. Тем более, когда речь шла о революционной борьбе. Да, наши герои были профессиональными, русскими революционерами. Преследуемые на своей Родине они бежали от Российских властей в Европу. Жила эта троица по поддельным документам, пользовалась множеством фамилий на разные случаи жизни, имела тюремное прошлое, бывала в ссылках, совершала побеги и занималась подпольной деятельностью, даже здесь, заграницей. Цель у них при этом была только одна разворошить громадный, великоросский имперский муравейник, вскрыть его главный гнойник, смердящий в душе каждого русского интеллигента. Гнойник этот назывался отсутствие свобод и справедливости в Российской империи. Отсутствие свободы, как они полагали, касалось самой интеллигенции, а справедливость была нужна народу. Эти русские революционеры рассуждали так: свобода являлась понятием философским, и значит простому человеку недоступным. А вот справедливость, вещь осязаемая и бытовая, народу вполне понятная, как кусок хлеба. Например, есть у всех по куску хлеба - это справедливо, если же у меня нет, а у тебя есть, это несправедливо. Но надо было объяснить этому народу, кто даст ему справедливость, и главное, как ее получить. А для этого нужны были деньги, и не малые, а их как всегда не хватало. Не хватало на революцию, не хватало на себя, чтобы дожить до этой революции. Конечно, кое-что революционеры добывали сами на родных просторах своей империи, но, как говорится, не ЭКСом единым. Приходилось просить у доморощенных богатых либералов и у европейских социал- демократов. Да и американские союзы частенько подкармливали активные боевые партии России. Вот представители этих партий и сидели в этот июльский полдень под кустами роз, у ратуши, в курортном городе Баден-Баден. Серый эсер Авсентьев и два седых социал-демократа большевик Малевский и меньшевик Ляховский. Серые и седые это вовсе не описание цвета волос наших героев, а обозначение их партийной принадлежности на политэмигрантском жаргоне.
Третий день они ждали в этом садике связного из Австрии, социал-демократа Виктора Адлера. Он взялся привести им очередную партию денег, предоставленную сионистским союзом освобождения, от банкиров Ротшильда и Шифа, через Стокгольмский Ниа-банк. Но судя по всему Адлер застрял в Стокгольме по каким-то своим делам. Сообщив нашим революционерам место и время встречи, он не удосужился назвать им точную дату своего приезда. Вот и блуждали наши молодые люди третий день по аллеям парков Баден Бадена, то забредая в питьевую галерею курорта, то коротая время на дневных уличных концертах, а то просиживая часами по тесным кабачкам, спрятанным в кривых улочках старого города. Такое вынужденное ожидание помощи от своих австрийских коллег злило и поэтому сплачивало эту эмигрантскую компанию, особенно по вечерам, когда они собирались под крышей Минервы в своих крошечных облезлых номерах. Товарищи с удовольствием критиковали европейских коллег за их высокомерное отношение к проблемам русских революционеров и горячо поносили многих своих однопартийцев, которые, благостно осев в европейских столицах после провала революции пятого года, не слишком заботились о дальнейшей революционной борьбе на Родине. Вот и теперь, среди подвядших бутонов роз, на разогретой солнцем террасе, беседа зашла на ту же тему. Тон разговору задавал раздосадованный Малевский.
- Да! Слишком здесь вольготно, на товарищеских то харчах! - сопел он нервно, дергая локтями, словно пытаясь освободиться от пиджака.
- Я согласен. Надо было оставаться дома, работать хоть с прокламациями, хоть с газетами, хоть как! - вторил ему Авсентьев, закатывая глаза и поправляя разметавшиеся по лбу волосы.
- Бросьте эти прожекты! Революция провалилась, и самое лучшее, что ждало нас там, так это ссылка в какой-нибудь богом забытый Тобольск или Салехард. - Ляховский махнул рукой куда-то в сторону и переложив ногу на ногу, опять засунул руки в карманы штанов.
-А я и в ссылке делом занимался, заметьте, полезным делом! – резко ответил Малевский и уже чуть спокойней добавил, - правда это было не в Сибири, а под Вологдой, где почти все политические жили с нами в Кувшинове. Авсентьев! Там и ваши были, Савинков, например. Мы всегда с ним много спорили. Собрания проводили, рассуждали о теории, а в это время за перегородкой мычали коровы. Кругом, знаете ли, было много скота и больных. Господа эсеры тогда диспуты устраивали, стратегию борьбы разрабатывали! А я от хроников с ума сходил, три отделения больницы на мне были!
Ляховский достал руки из карманов и облокотившись ими о спинку скамейки решительно заявил:
- Что они там разрабатывали! Чтобы об этом рассуждать, надо знать объект вашего интереса. Нет, можно и в ссылке поговорить с умными людьми, но это ваши умные люди, ваши же соратники по борьбе, думающие в таком же ключе, как и вы. А вот повращаться в среде твоего, так сказать объекта внимания, посмотреть через призму его жизни на поведенческие мотивы далеких от тебя людей, познать среду обитания истинных пролетариев, определить их душевные порывы, желания и соединить с нашими, вот задача на годы!
- Безусловно, нужно проверять идеи на практике, а ее нет. Все пописываем, почитываем и забалтываем! Не знаю, как там у вас сейчас в партии, а мы в полном провале, все наизнанку, свои оказались провокаторами. ЦК, руководство, все в растерянности, все пошло прахом, а мы все пописываем, почитываем, а сейчас еще и выпиваем каждый день. - Авсентьев вздохнул, вынул из кармана свои золотые часы, посмотрел на время и опять вздохнул. - Вот, опять сегодня не придет. Ну конечно, им в Европе торопиться некуда, тут все давно расписано, и каждый знает свое место, будь оно в парламенте, в сенате, и даже в профсоюзе. Каждый сидит на своей полочке, и мы у них на такой же полочке, как экзотический фрукт, лежим и зреем!
-Нет у нас сейчас никакой идеи, что бы дать ее народным массам, да и масс таких нет! Ни в какое сравнение с европейскими партиями не идем! А наши вожди!? Где те, что кинут в народ идейную кувалду? - Малевский то же посмотрел на часы. - Это уже становится скучным. Австрийцы очень высокомерный народ, постоянно хотят дать вам понять, что без них никуда! Они, видите ли, все теоретики и все стратеги, а нам лапотным товарищам надо только открывать рот и слушать их советы!
-Ну, ведь это так и есть, они от нас далеко ушли. Я их политическую кухню больше года изучаю. Только я бы австрияков не особо выделял. У немцев организационный потенциал намного выше, – Ляховский хлопнул себя по карманам пиджака. – Братцы! У меня в кармане обнаружилось пара бумажек, за которые нам дадут много пива и немного мяса. Может быть даже хватит на всех! Авсентьев, сегодня платить буду я, так что мой вчерашний долг должен быть прощен. Возражения есть?
- Есть, но я их приберегу до завтрашней скамейки. Между прочим, за мной еще партия, и ладью вам я в этот раз не прощу. - Авсентьев встал, расправил плечи и двинулся к лестнице.
-Э, голуба моя, ваши шахматы я отобью прачкой и извозчиком, впрочем, за меня может сыграть Малевский он мне должен за гуталин. - Ляховский быстро догнал Авсентьева и, взяв его под руку, начал спускаться с ним по ступенькам террасы, уверяя товарища, что если Малевский проиграет тому хоть одну партию, то он купит Авсентеву свиную голяшку на завтрашний обед. Малевский тоже последовал за товарищами, пытаясь на ходу отбивать каблуками, начищенных до блеска ботинок, какой-то ему одному известный ритм. Спустившись с жаркой террасы, они прошли мимо старой купальни и, свернув в ближайший проулок, двинулись в сторону площади Леопольда. Не доходя до Евангелистской церкви, они зашли в маленький кабачок, зажатый с одной стороны лавкой с фруктами, а с другой гончарной мастерской. Этот кабачок представлял из себя узкое вытянутое помещение, напоминающее длинный коридор без потолка. Под крышей кабачка, на стропилах висели большие керосиновые лампы на цепях, они иногда позвякивали как кандалы на этапе. По стенам зала были развешаны серые листки с перечнем незамысловатых двух блюд заведения, это кружка пива и две жаренные свиные колбаски на одного посетителя. Так что официанты подавали еду не зависимо от желания клиента. Учитывалось только количество продуктов и напитков, которые хотели получить посетители этого кабачка. Столики в этом заведении стояли так близко друг от друга, что было в пору локтями расталкивать сидящих за ними людей, пробираясь на свободные места. Протиснувшись к одному из столов, наши путники повздыхав уселись на узкие, скрипучие стулья.
- Какая здесь теснота, однако, яблоку негде упасть, - посетовал Авсентьев, - даже ноги не вытянешь.
- Это вам не чайная на Тверской, там половой от стола к столу только бегом. Здесь хозяин экономит, впихнул людей как селедок в бочку, и сиди, словно курица на насесте. - Малевский заерзал на жестком стуле, пытаясь тоже пристроить, как - то, ноги.
- Экие вы господа привередливые, это же Европа. У них не то что в кабаке, в государстве места мало! Народ за каждый метр ноги оттопчет, лишь бы свой зад пристроить. - Ляховский умудрился в этой тесноте положить ногу на ногу.
- Европеец живет не от души, а от тела. Душе простор нужен, а телу, ему что, поудобней прислониться к чему-то мягкому и уже хорошо. - Авсентьев потряс головой, скидывая непослушные волосы со лба.
- Душа предмет эфемерный, необъяснимый, и потому скверный. А вот тело, величина физическая, значит осязаемая, его и померить можно, и отрегулировать, когда надо. Германец народ практичный, вот они телом то и живут. - Ляховский поднял руку и позвал официанта. Посмотрев на него своими немигающими глазами, Авсентьев, кивнув в сторону Малевского, сказал:
- Вот вы с ним и подсовываете русскому мужику этакий практицизм, да еще ратуете за коллективизм без средств к существованию. А мужик про коллектив давно все знает. Его коллектив-община, а земля-его тело и душа. На ней талант народа и должен развиваться. Больше земли, больше общин, больше талантов. Сбрось с мужика оковы всех этих имперских запретов, дай свободу в хлеборобстве, вот тогда он и покажет себя. Никакой рабочий с ним не сравнится, потому что русская душа только в мужике сидит, в нем и нация, и таланты!
- Талант сам собой не разовьется! – Малевский смял лежавшую на столе салфетку. - Мужик ваш забит, зашорен, талдонит одно и то же, бог помилует, бог простит! Неграмотен, дремуч, живет инстинктами, да обычаями времен монгольского ига. Община взрастит коллективиста! Это смешно! -Малевский всплеснул руками и смахнул салфетку под стол. - На дворе технический прогресс! Электричество скоро заменит паровую машину, а мужик в лаптях и с гнилой сохой, отгоняя всех от своей общинной межи, будет заниматься культурным ростом масс! Чушь! Слава Богу, что у нас есть купец, промышленник, который, хоть как-то пытается из мужика сделать рабочего пролетария. Да, да этот рентный лентяй, кровопийца и эксплуататор! Только он, хоть и не осознанно, несет зачатки социализма в массы. Это он формирует рабочий класс и делает его коллективным, отбирая у него собственность и давая только специальность, применить которую без коллектива невозможно! Он растит солидарных людей! Он им дает в руки их главное оружие, технику и прогресс, сам того не понимая! Если хотите знать, эта рабочая масса уже психически однородна, а значит, едина как класс! – Малевский постучал указательным пальцем правой руки по столу. – И, вот увидите, эта масса сметет все ваши застарелые обычаи, протухшие морали и ограниченные нравственные устои, потому что ей тесно в этих исторических пеленках ограниченной правды. Новая красота и справедливость выйдут наружу, потому что на смену лучине придет электрический свет! - Малевский обвел взглядом дымный зал прокуренного кабака. - Научный прогресс сотрет все ваши табу и запреты и даст трудящемуся новую мораль и правду!
- Мораль необузданного хама! Вот что принесет этот технический прогресс, замешанный на безнравственных потребностях ваших пролетариев. – Авсентьев облокотился о стол локтями и наклонил голову в сторону Малевского. - Да поймите же вы, рабочий так же безграмотен и дремуч, как и крестьянин только у него все отняли, и он остался без тормозов. Да, он солидарен, но в чем? Пить водку в кабаках, бить жену и громить ту же вашу электрическую машину, если она отрежет ему ногу или руку в процессе
работы. Мужик же знает истинную цену труду и не будет гробить свое хозяйство, он верит в Бога и я не вижу, чем это хуже, нежели верить в ваш прогресс! Да, он чтит свои обычаи. Его мораль статична, а нравственность богобоязненна. Но если крестьянина просвещать, дать, так сказать, ему в руки не только плуг, но и знания. Это поможет преобразить его духовную сферу, поможет ему раскрыть свои истинные таланты, даст возможность творить, где он захочет, а не ограничивать его умение приходскими школами, да варварскими цензами. Вот тогда и вырастет та правильная категория людей, которая даст прогрессивный толчок в развитии державы, в котором она сейчас и нуждается!
Малевский, слушая этот монолог Авсентьева, тихо сидел за столом, заложив руки между ног и смотрел на принесенные официантом кружки пенящегося пива, стекавшего через край посуды на липкую клеенку столика.
- И, в конце концов, - уже совершенно спокойно произнес Авсентьев, отвалившись на спинку стула - кто будет кормить ваш сплоченный и коллективный рабочий класс кроме мужика, а это будет всегда, независимо от вашего технического прогресса?
- Ну, предположим, я не говорил, что прямо сейчас рабочий побежит менять моральные и духовные устои общества. Ему надо еще этому учиться, и научить его этому должны мы! - Малевский, сидя в той же позе наклонил голову чуть вправо и, прищурившись, сообщил Авсентьеву. – И, между прочим, сельское хозяйство не отменяло прогресс. Когда-нибудь машины заменят на поле и ваших крестьян, они тоже превратятся в рабочий класс.
- Не надо превращать крестьян в движителей прогресса, у них каменные черепа, и даже самый прогрессивный фермер в Европе больше интересуется, что там у коровы под хвостом, нежели дебатами в парламенте и просвещением масс. Этого я уже здесь насмотрелся, - в разговор вступил Ляховский, до того молча наблюдавший за перепалкой двух товарищей. - Не пускайте крестьян в политику, и они не запачкают зеленым навозом ваши розовые идеи! Я бы не рвал удила, а подождал, чем все это кончится в Европе. Буржуазная демократия и технический прогресс не дают нам повода для оптимизма. Они только способствуют личному эгоизму, расширяя виды собственности и пристегивая к ним огромное количество людей. Не соглашусь, что единение рабочих становится все сильнее и сильнее. Демократия развращает и разобщает рабочих, делая их обыкновенными мелкими буржуа, которые спят и видят, как продвинуться по профсоюзной линии или накопить капитал на мелкую скобяную лавку. Так что не обольщайтесь господа, для того чтобы отвадить рабочего и крестьянина от мелкособственнической идеи надо еще много и много переменить моралей, разбить нравственностей и правд. - Ляховский развел руками. - Да, да правд, которых много. У каждого класса, нации и страны своя правда. Надо менять классовую правду, менять буржуазную доброту и красоту, в этом все дело! Никаких старых идеалов и идей, только чистые головы! Ян принял от официанта шипящие колбаски на черной сковороде и шмякнув ею об стол, провозгласил:
- Вот так обуглится ваша старая мораль и ваши крестьянские корни! Они скукожатся и запахнут жареным на беспощадном огне революции! - Ляховский взял нож в правую руку, а вилку в левую и с размаху вонзил их в одну из лежащих на сковородке колбасок. Нож резанул по пузырящейся кожуре мяса, и темно красная сукровица колбасного сока потекла на обугленное дно чугунной сковороды.
Наши спорщики съели свой скромный обед и запили его холодным пивом. В кабачке становилось жарко и громко. Снующие туда-сюда два официанта, таская батареи кружек с пенящимся напитком, даже в четыре руки, еле поспевали разносить их по столам. Быстрее они управлялись только с горячими колбасками. Официанты бросали их на сковородки, одновременно рассовывая небольшие багеты печеного хлеба в бумажные кули, и тащили все это по тесному зальчику кабачка, мастерски раскидывая по ближайшим столикам на потеху раскрасневшимся клиентам. Публика нещадно дымила папиросами и трубками. Клубы сизого дыма подымались под потолок здания. Везде густо пахло табаком и пивом. Под нескончаемое чихание и кашель посетителей слышались возгласы на немецких и французских наречиях. Кто - то горланил песни, кто-то в голос спорил с соседом, а небольшая группа военных, сдвинув столы, забавлялась игрой в Кригшпиль. Размеренность обеда сменилась разгоряченной суетой выпивающих пиво посетителей, а кабачок как будто шатало от двигавшихся кругом стульев, столов и лавок.
- Пойдемте к Курортному дому, там сегодня танцы под оркестр, - предложил Ляховский, расплатившись с официантом.
- Да, на аллее сейчас приятней чем здесь, и у воды легче дышится, - Малевский попытался покинуть свое место. Однако подпертый расторопным официантом, еще двумя стульями с посаженными на них полными дамами, он смог вылезти из-за стола только со второй попытки.
-Пошли, - скомандовал Авсентьев и, резко встав, чуть не опрокинул соседний столик своими коленями. Руками, удержав от падения и столик, и сидящего за ним бюргера, Авсентьев боком протиснулся между ними и повел компанию вон из темного, переполненного народом кабачка.
На улице заходившее за горы солнце медленно стаскивало с домов тонкую, белую простыню света, набрасывая на здания серую вуаль сумерек. Нагретые за весь день стены, к вечеру любезно отдавали накопленное тепло идущим мимо них прохожим. Стоять здесь было уютно и приятно. Вдоль
улицы, во влажной, каменной канаве отдыхали кудлатые собаки, лениво елозя по ней хвостами и подергивая лапами. В канаве всегда было прохладно. Во время дождя по ней бежал быстрый, шумный поток воды, вынося с дороги весь сор, оставляемый на тротуаре шатающимися по этой старой горбатой улице праздными гуляками. Господа революционеры, постояв немного под уходящими лучами солнца, двинулись вниз по улице и вышли на широкий многолюдный проспект.
Гул разноголосой толпы как морской прибой разливался по проспекту, ударяясь о стекла витрин магазинов и пропадая в уютных двориках нарядно убранных особняков города. Товарищи медленно шли по улице, огибая фланирующие по проспекту необъятные женские платья и уворачиваясь от семенящих под ногами малюсеньких домашних собачек. Везде слышалась мелкая дробь от стучащих по мостовой каблуков дамских туфелек и лаковых тросточек почтенных господ, сопровождавших свои семейства в их прогулках к целебным источникам. По обочинам улицы иногда всплывали фигуры простых горожан. В потертых картузах, кто в фартуках, кто в серых блузах или в форменных тужурках служащих гостиниц и ресторанов пробирались они по краю тротуара по делам. Спеша к своим пекарням и магазинчикам, они ничего не знали о своей пролетарской сущности и не подозревали, какую роль отводили им наши эмигранты в мировой революционной борьбе. Обычные граждане Баден-Бадена вот уже более ста лет просто делали свою каждодневную нехитрую работу.
Проспект вел нашу команду к курортному парку там, под равномерно посаженными вдоль дорожек кленами собиралась основная масса приезжей публики. Отдыхающие прохаживались мимо ажурной решетки парка, и заглядывали за колоннаду курортного дома, где недалеко от входа в казино были расставлены столики летнего ресторана. В парке всюду гуляли люди, и только возле колоннады, где на ступеньках расположился небольшой оркестрик, было свободно. Духовые перед выступлением пробовали свои медные трубы на звук, а виолончели и скрипки щипали струны, настраиваясь на мотивы популярных немецких маршей и народных песен.
Наша компания, перейдя горбатый мостик через речку Оос, пристроилась у решетки перед входом в парк. Они надеялись найти свободные места у эстрады курортного дома, где можно было бы видеть площадку, на которой, по всей видимости, и состоятся танцы. Через минут десять шумная компания молодых людей, допив из кружек остатки темного пива, освободила крайний столик, и разобрав сгрудившиеся возле решетки велосипеды, покатила в сторону питьевой галереи к памятнику Вильгельма. Товарищи эмигранты немедленно заняли освободившиеся места, намереваясь обосноваться здесь на весь вечер. А тем временем день в Баден-Бадене двигался к закату. Курортный парк быстро заполнялся отдыхающими. Полуденных, скучных посетителей ресторана сменяла подготовленная к длительному ужину веселая, говорливая публика. Блеск и краски толпы стали ярче, число официантов заметно увеличилось, а их подносы значительно потяжелели от количества новых заказов. К чугунным фонарям, похожим на ветвистые деревья, стали подходить фонарщики со своими лестницами и промасленными фитилями. Верхушки деревьев светились багровым отблеском закатного солнечного диска. Со стволов на землю сползли широкие черные тени и почти сразу растворились в наступающей темноте. Легкие струйки сиреневого дыма от сигар, трубок и сигарет то там, то тут столбиками поднимались над летним рестораном курортного парка, и размывались в сером пространстве потемневшего неба. Наступал прохладный, безветренный вечер. Мальчишки, разносчики газет, шныряли между столиками, предлагая публики вечерние газеты. Ляховский покрутил над головой правой рукой и тотчас получил на стол пачку свежей, пахнущей типографской краской, прессы.
-Нет, нет, только вот, эту! - показал он пальцами на один из листков и кинул принесшему газеты мальчугану несколько пфеннигов. Тот ловко подхватил оставшуюся кипу бумаги и, смахнув со стола монеты, исчез из поля зрения товарищей. Авсентьев недобро покосился на оставленную Яном газету.
- Шовинистическая пошлость местных бюргеров? – ехидно поинтересовался эсер. - И вам это интересно читать?
- Ну не всегда же мне напрягать зрение изучением вашей изумительной газеты «Знамя труда», так и ослепнуть недолго. И к тому же я регулярно делаю обзор Германской прессы для своих репортажей. А читать заметки про оторванные конечности наших венценосных особ, о которых пишет товарищ Савинков в своей колонке по воспоминаниям какой - то Доры Бриллиант, честно говоря, довольно противно! - Ляховский развернул газету и принялся ее изучать.
- Террор-это обратная сторона революции, и без него, к сожалению, пока трудно обойтись. - Малевский развел руками и, достав из кармана пиджака платок, положил его около себя. - Сегодня как-то слишком жарко.
- А я отвергаю этот ваш ложный посыл. - Ляховский бросил газету на стол. - Имей мы такие же мощные партии как в Германии, вам не пришлось бы женить весь ЦК на осиротевших девицах с миллионными состояниями!
- Это была идея Ленина, - Малевский вытер шею платком и расстегнул тугой ворот рубашки, - его идея, а не моя, я хотел договориться со Шмидтом! Но он отказался нам помочь.
- Помочь?! Вам мало было денег, которые он тратил на закупку оружия? Шмидт предоставил большевикам место для штаба рабочих дружин на своей фабрике, а вы даже в тюрьме не оставили его в покое! - Ляховский показал на газету, - вот, здесь, местная социал-демократия делит места в Ландтаге и требует деньги у Кайзера на совершенно законном основании! Социалисты доят профсоюзы и буржуазию без всяких ЭКСов, потому что имеют голоса в парламенте!
- Вы забыли, что их парламент - это юридическая сила всего германского общества, а Российская Дума только ширма для оболванивания нашего купеческого сословия. У нас мужик - основная сила общества, а рабочий, так, на двор погулять вышел. От него пока мало толку, рабочего надо еще научить цивилизованной борьбе. - Малевский потер платком в районе виска и опять вытер вспотевшую шею.
- В который раз вы собираетесь нас цивилизовать? - Авсентьев покачал головой и, убрав руками опавшую на лоб шевелюру волос, раздраженно пояснил: - Со времен Невского все к нам лезут, пытаясь цивилизовать Россию! - он так проговорил слово "цивилизовать" словно выплюнул его изо рта, - а нам надо бы развиваться, господа, а не цивилизоваться! Общество равноправных творцов, да, да, творцов, людей, которые не повторяют заученные фразы, а созидают нацию, готовя новые нравственные ценности для развития державы, вот что нам нужно! – Авсентьев при каждом произнесенном слове постукивал кулаком по столу, как бы подтверждая высказанную мысль. - Нужно дать мужику мечту, дать равные со всеми сословиями права, дать ему возможность учиться, учиться, где хочет, и тогда будут вам цивилизованные землевладельцы. Заметьте, не лишенные всего пролетарии, а цепко держащие свое, образованные мужики. Ибо это свое и заставит мужика мыслить, и творить! - Авсентьев сильно стукнул кулаком по столу, да так, что спешивший к столику официант застыл на месте и внимательно посмотрел на наших революционеров, соображая, не затевается ли за столиком какая - нибудь неприятность в виде драки. Но постояв буквально секунду, человек в накрахмаленном фартуке, опускавшимся почти до самых носков его штиблет, снова двинулся в сторону наших эмигрантов. Подав картонку с наименованием блюд ресторана самому представительному, на его взгляд, клиенту, а это был, конечно же, Авсентьев, официант чуть наклонил голову в его сторону и стал ждать, пока компания определиться с выбором. Товарищи прервали свой спор и погрузились в изучение меню заведения. Денег у наших посетителей оставалось не так много, а заказ должен был соответствовать положению людей их круга.
- Ну так, что? - спросил сам себя Ляховский, заглядывая в меню, - будем кушать водочку или шампань с безешками?
- Я за водку с ветчиной, но без икры. - Малевский предупреждающе поднял перед носом указательный палец правой руки.
- Как смотрит на предложение разночинцев русское дворянство? - насмешливо спросил Ляховский.
- Я в любом случае смотрю на вас отрицательно, но водки выпью, однако с икрой! - Авсентьев положил обе руки на стол.
- Завтра придется сидеть без обеда, - вздохнул Малевский.
- Ну приедет же наконец этот австрияк!?- Ляховский с раздражением пожал плечами и показал официанту названия выбранных блюд в меню. – Отобьемся, в первый раз что ли?!
Официант, прищурившись, взглянул на цветную картонку меню, кивнул и быстро скрылся за колоннадой.
Неожиданно заиграла музыка. Музыканты нестройно вошли в ритм, но быстро подстроились под аккомпанемент друг друга. И уже от колоннады неслась бравурная мелодия, похожая на быстрый марш вперемешку с легкой полькой. Несколько пар начали свои кружения по площади перед курортным домом. Публика тут же стала поддерживать танцующих аплодисментами и топотом ног.
- Вот, умеет же веселиться немчура. Живут скупо, ну совсем мелко живут, а поди ж ты и дамы аккуратные, и мужчины все пристойные, - с досадой произнес Авсентьев, вытаскивая сигареты из кармана.
- На лицо явная психическая однородность мышления, она позволяет им чувствовать себя общностью, так сказать, единым видом. - Малевский присматривался к одной парочке. Дама все время подпрыгивала, не попадая в такт музыки, отчего партнер часто отскакивал от нее, потом быстро перебирал ногами и снова пытался пристроиться к своей партнерше.
- Вы говорите о людях, как о фауне, – Ляховский покачал головой, и, передразнивая манеру разговора Малевского, прошипел - вид клещеногих, подвид ракообразных,- потом сложил пальцы в трубочку, и словно в микроскоп стал рассматривать самого Малевского. - Скажите, Александр, для вас люди-это кролики или черви? Первых вы будете очевидно спаривать за морковку, а вторых скрещивать в навозной куче. Впоследствии, для интереса, вы наверняка всех препарируете или сожжете на спиртовой горелке, не так ли?
- Вы циник, Ян. Это наука, а она движет цивилизации. И если не изучать человека с точки зрения его физиологических процессов, то не будет и революционного прорыва в развитии общества, – Малевский опять вытер шею платком.
- Это я - то циник!? - Ляховский перестал рассматривать Малевского и усмехнулся, - да вся ваша теория товарищества и братства на основе каких - то там ощущений, осязаний и коллективного опыта просто фразеология, загоняющая человека в общее стойло с коллективной кормушкой из высокопарных идей! И это не цинизм?! Вы же за своим коллективизмом не видите самого человека, его индивидуальности! Когда в Гельсингфорсе, или в Тифлисе с вашего согласия брали банки, вы не думали о рабочей солидарности, подставляя под бомбы случайных прохожих. А может в это время там были как раз те самые, как вы их называете, психически однородно мыслящие существа с детьми!
- Я же вам уже говорил, это была вынужденная необходимость! В конце концов и вы имели некоторую часть от этих ЭКСов. Конечно, рассуждать о законопослушных партиях Германии очень интересно, однако вы не погнушались устраивать в своем Саратове банкетные митинги за наш, между прочим, счет! - Малевский почти приставил указательный пальцем правой руки к переносице Ляховского.- Забыли?!
- Это были не те деньги! Их нам передали финские социал-демократы! – парировал Ляховский.
- Ну да, брать деньги от англичан через японского атташе на Финской границе это не те деньги! Хороши демократы! Банковские воротилы, паразиты на теле рабочего класса! Очевидно, англичане давали нам деньги на благотворительные цели? А не эти ли денежки мы делили с нашими серыми братьями, которые больше всех постарались, чтобы эти средства пошли на препарирования человеческой плоти в пятом году! - Малевский бросил платок на стол и расстегнул последнюю пуговицу пиджака.
- Все мы тогда хорошо попользовались их деньгами, да только не в коня корм! Я лично в этом вопросе циничен. Беру у врагов все, что может помочь моей партии стать сильнее их. – Аксентьев свысока посмотрел на спорящих товарищей и, сложив руки на груди, добавил: – Я никого не обвиняю. Надо просто знать свое место на шахматной доске истории, да с!
- Вот это настоящая школа провокатора! Как эсер открестился! Лихо! Больше всех под себя гребли от своих еврейских братьев, а вишь ты, оказывается гребли не туда, куда братья хотели. Гребли в обратную сторону. Глядишь, жандармы Азефу еще орден на шею повесят за укрепление империи. – Ляховский захлопал в ладоши. - Браво, браво! У вас же все ЦК местечковое, только Савинков кацап, да и тот по сути еврейский террорист! А вы от еврейского счастья отказываетесь!
- Послушайте Ляховский, вы же социал-демократ, меньшевик. В конце концов, у нас по убеждениям все люди братья! А вы выражаетесь как черносотенный лавочник! - Малевский развел руками и, пожав плечами, осуждающе покачал головой.
- Мало того, вы, Ляховский, хоть и обрусевший, но все-таки представитель той угнетаемой в России нации, которая ненавидит русское самодержавие не меньше чем евреи, - это уже Авсентьев вторил Малевскому.
- Важна не нация, а идеи, которые проповедуют представители тех или иных наций и сословий в наших рядах! –Ляховский поправил полы пиджака и, поудобнее устроившись на стуле, продолжил. – Многие наши товарищи, якобы борясь за свободу пролетариата, протаскивают в революцию свои узко корыстные интересы. Одни под лозунгом «долой самодержавие» просто хотят освободиться от гнусной черты оседлости и дать волю своим неосуществимым при нынешнем режиме амбициям, другие тупо мстят за оскорбленных и униженных родственников. Есть, конечно, и те, кто вбили себе в головы идею о всеобщем братстве между вчерашними холопами и их родовитыми хозяевами. Многие думают, что солидарность сапожника и инженера приведет к всеобщему благоденствию! - Ляховский хлопнул себя ладонями по коленкам. – Так вот, я так не думаю, дорогие мои оппоненты!
За столом насупила неловкая пауза. Малевский посмотрел на Авсентьева и, как бы, получив от того молчаливое согласие на первое слово начал говорить:
- Этот спич, как я понимаю, относится к нам. Сказка о холопах и их родовитых хозяев это намек на дворянство Авсентьева и на его мысли о развитии личности в новых условиях жизни, ну а пассаж о солидарности сапожника и инженера это камень в мой огород, – Малевский заложил большие пальцы рук за края своей жилетки. –То, что вы, меньшевики, извращенно трактуете все наши идеи, для меня не новость. Вся эта болтовня хороша для собраний и митингов! Но здесь, в узком кругу, где только соратники по борьбе, как можно так грубо и мелко опошлять цели нашей с вами борьбы! Никто не призывает ручкаться сапожнику и инженеру. Цель только одна, сапожнику необходимо образовываться до тех пор, пока он сам не достигнет уровня инженера в своем видении мира, чтобы потом общими усилиями двигаться вперед. И тут уж я на стороне нашего серого друга, так как творец - это тот же образованный индивид. И поэтому наш вывод ясен: только образованный пролетариат способен изменить мир. Но при таком безмозглом правительстве как у нас, где стая расплодившихся чиновничьих крыс правит бал при государе императоре, и у них даже спина не потеет при мысли о своих несчастных гражданах, происходит только одно - деградация народа и власти! Знаете ли, от безмозглых лишь безмозглые плодятся! Надо уничтожить к чертовой матери всю эту истлевшую, аристократическую рухлядь и дать возможность всем стать умнее, а пролетариату в первую очередь! – Малевский опять посмотрел на Авсентьева, ища одобрения своей речи.
-Да,- помедлив, неуверенно произнес Авсентьев, – вместе мы бы сделали общество прогрессивней, а государство сильнее. – Помолчав, он уже с уверенностью в голосе добавил: - Нынешняя власть этого сделать не в состоянии, потому что в основе ее - чинодральство, и это не беда России, это ее суть! У нас без чинов никуда! Все века, пока существует империя, российский чиновник множит не только указы и циркуляры, но и самого себя! Все так срослось в этой власти, так одеревенело, что растрясти это громадное дерево нет никакой возможности. Даже свободного дупла в нем не найдешь. Только сунешься, глядишь, в дупле рожа урядника! Надо только рубить!
- Не худо было бы уточнить у инженера, вместе с кем он будет трясти это ваше дерево, и хочет ли он вообще его трясти или рубить. - Ляховский настроился утереть нос в полемической борьбе старшим товарищам: - Как человек дела, промышленный человек, меняющий природу, признает сапожника равным себе? Захочет ли наш инженер брататься с таким творцом? Какие такие общие интересы будут их связывать? Даже если сапожник научится тачать сапоги с применением самых прогрессивных знаний, накопленных в этой сфере людьми, как он поможет инженеру строить угольную шахту или прокладывать железную дорогу? Образование и знание своего дела ни есть предпосылка солидарности и единения взглядов с другими индивидуумами. У каждой профессии свои приоритеты! И если ты, сапожник, стал инженером, ты меняешь одни взгляды на другие. Всех под одну гребенку не причешешь, у каждого свой интерес, даже у рабочих, если они имеют разные профессии, он отличается. Здесь, в Германии, это видно на каждом шагу. Рабочий тут же поменяет свои убеждения, если шагнет на другую ступень социальной лестницы. Он просто наплюет на вашу классовую солидарность! А ваши творцы хороши лишь там, где денежные отношения просто отсутствуют! Только стая первобытных животных живет одинаковым интересом и делит добычу поровну, никого не выделяя. Вот где все творцы, свободные от собственности и солидарные в добыче, изобретают палки копалки и добывают огонь! Друзья, творите в стае! – Ляховский замолчал, огляделся вокруг, потом неожиданно встал и, хлопая в ладоши, повернувшись к танцующим, закричал в такт музыке: - стая, стая, стая!
И уже весь ресторан рукоплескал отплясывающим парам, отбивая хлопками такт быстрой польки. Подбадриваемые публикой, раскрасневшиеся дамы и кавалеры еще шибче скакали друг за другом по пыльной каменной площадке курортного дома, словно молодые козлы на горной лужайке.
- Видите! – садясь на место, Ляховский показал обеими руками на одного господина, пляшущего к ним ближе всех, – вот цель, ради которой он работал всю неделю, недосыпал, недоедал и копил свои гроши. Чтобы поскакать козлом на этой площадке и стать хоть на мгновение счастливей, прижимая к себе пышную грудь девушки, для которой он сегодня главный и желанный мужчина.
- Так чувствуют себя только приматы в зоологическом саду, – брезгливо хмыкнул Малевский, но увидев идущего к ним официанта, больше не стал возражать Ляховскому. Он потер ладонью о ладонь и весело изрек: - Сейчас мой организм воспримет ряд осязательных и обонятельных ощущений, отразив их в своем восприятии, и даст оценку существующей картине мира в области свежести икры, аромата булки и крепости водки! Да, и я прошу вас Авсентьев, закажите в счет нашей завтрашней партии в шахматы кофе по-турецки, крепкого. Ну, что берем?
- Берем, - вздохнул Авсентьев и дернул глядевшего на публику Ляховского за лацкан пиджака, - слышите меня, господин меньшевик? Испросите у гарсона три чашечки кофе, в счет вашего проигрыша в завтрашней партии.
-А если вместо меня наш брат большевик отделает под орех господина эсера? - Ляховский подмигнул Авсентьеву.
- Буду обязан после пополнения средств купить вам еще что-нибудь из Байрона у местного букиниста,- улыбаясь, развел руками Авсентьев. – Только не просите меня покупать вам минеральную воду на ночь! - погрозил он пальцем Яну, видя, как тот с удовольствием принимает от официанта графин запотевшей водки. – Вода только из чайника!
Заказав еще три кофе, Ляховский начал внимательно рассматривать поставленные перед товарищами блюда. Икра лежала горкой в хрустальной розетке, ветчина, резанная тонкими ломтиками, была веером разложена на фарфоровом блюдце, несколько небольших кусков поджаристого ржаного хлеба в сочетании с дюжиной миниатюрных, душистых булочек покоились в плетеной соломенной корзинке. Ян дотронулся ладонью до запотевшего графина с водкой, погруженного в ведерко со льдом, и в задумчивости произнес:
- А вам никогда не приходила в голову мысль, что наши идеи идут вразрез с вот такими радостями жизни? - Ляховский обвел взглядом сервированный стол. - Отвергая частную собственность и провозглашая всеобщее равенство, мы рискуем остаться без этакого счастья! Ведь все эти наши идеи потребуют внедрения всякого рода ограничений. Потребление трудящимися простой, доступной всем пищи и воспитание масс в духе трезвого образа жизни выкинет всю эту буржуазную кухню на свалку истории. Будет довольно досадно при наших зловредных привычках потерять такое удовольствие. Не обращая внимания на ерничанье Ляховского, Малевский, положив руку на плечо молодого товарища, спросил его:
- Ян, а ты действительно думаешь, что эти деньги, ну, от австрияка, всего лишь пожертвования европейских социалистов на право быть свободными от деспотизма самодержавия?
- Держите карман шире, господин доктор, наши средства от ЭКСов и то намного чище этих денег, - подал голос Авсентьев, - хотя я всегда говорил, экспроприация такими методами только дискредитирует революцию и ее идеи! Деньги же из Европы, хот и плохо пахнут, но на сегодняшний день это решающий фактор в поддержке наших партий на плаву при таком архаичном режиме как в России.
Ляховский посмотрел на Малевского с оттенком досады и вздохнув ответил:
- Я не знаю, что думать про эти деньги, сказать по правде я элементарно прячусь за ширму простодушия, стараясь не понимать целей и причин этих подачек, впрочем, все мы прячемся за эту ширму!
Внезапно оркестр прекратил играть, и в наступившей тишине запела скрипка. Ее дрожащие звуки то замирали в тихом стоне, то рвались в пронзительном рыдании, убегая от назойливого смычка. Прижимая пальцами струны к изящному инструменту, скрипач как будто уговаривал скрипку успокоиться. Неожиданно он сильно ударил смычком по струнам, и скрипка разразилась переливами зажигательного чардаша. Мощно вступили духовые и оркестр лихо взвинтил темп музыки. Земля словно завертелась под ногами, а оркестр все сильнее и сильнее накручивал ураганный мотив. Но вот музыка разом оборвалась, и в наступившей тишине все вдруг поняли, как прекрасно звучали эти звуки минуту назад. Толпа загудела и накрыла площадь шквалом аплодисментов. Музыканты вставали, кланялись, и по их улыбкам было понятно, что в эти мгновения они чувствовали себя властителями человеческих душ.
- Вот! – воскликнул в этом гуле Ляховский. - Вот! Вы видите, как эти музыканты нами управляют! Здесь и сейчас! Все готовы носить их на руках, лишь бы они играли так и дальше. И в этом огромный соблазн и грех человеческий. Вы понимаете? Те, кто дают нам деньги, помогают не нашей борьбе, они испытывают соблазн величия! Их привлекает возможность управлять нашей волей! - Ляховский, успокоившись, повернулся к Малевскому: - Вы слышали хоть что-то о съезде сионистов в Америке? - тот отрицательно покачал головой. Ян продолжил: – Я по роду своей репортерской деятельности слежу за такими мероприятиями. Так вот, там были Ротшильд, Варбург из Амстердама и люди Мозева из Рима, все крупнейшие миллионеры Европы, а председательствовал на съезде Якоб Шиф, он же и организатор союза освобождения, того самого, через который нам передают деньги. Так вот, на этом съезде призывали уничтожать угнетателей народа. Крупнейшие эксплуататоры запада призывали истреблять угнетателей! Не странно ли господа?
- Что тут странного, – пожал плечами Малевский, - у нас многие в партии дворяне или из купеческих семей.
Авсентьев то же пожал плечами:
– И у нас таких не мало, я, например.
- Да господа, действительно, на этом съезде все было закономерно, потому что говорили они не об угнетателях пролетариата или крестьянства, они не занимаются такими мелочами. « Подлую Россию мы заставим встать на колени», - эта цитата из выступления Шифа на этом собрании. Вот какого угнетателя они имели ввиду. И наша борьба, как мне кажется, им нужна в контексте только этой цитаты. - Ляховский замолчал, взял графин, разлил водку по рюмкам, поднял запотевший хрусталь и сказал:
- Давайте все-таки нашими делами попробуем обмануть их ожидания!
- Это будет трудное дело, но я думаю мы пропетляем! - Малевский тоже поднял рюмку.
– Наверное, это почти невозможно, но нам некуда деваться господа, все слишком далеко зашло. - Авсентьев покрутил рюмку перед носом, и поднял ее выше всех. Ляховский улыбнулся:
- Ну, тогда не чокаясь.
Все выпили молча и поставив пустые рюмки на стол, принялись жевать нежную ветчину и намазывать ломтики масла на кусочки хлеба, покрывая все это тонким слоем черной икры.
Вечер уже полностью погрузил в себя город. На площади, перед курортным домом, все ярче светили огромные пузатые лампы на чугунных фонарных столбах. Мерцая синеватым пламенем, лампы все отчетливее чертили на камнях мостовой скачущие тени танцующих и гуляющих по площади людей. Над парком, по небесному своду блуждали золотистые крупинки звезд. Пропадая и возникая вновь, они горстями выныривали из глубин вселенной и зависали над острыми крышами ночного Баден - Бадена. Ленивый ветерок, медленно сползая с гор в остывающую долину города, раскачивал длинные гирлянды цветных флажков и ленточек, растянутых между парковыми фонарями. Вся эта бумажная мишура билась на белых веревках, словно сигнальные флаги на корабельных фалах. Где-то за питьевой галереей Вильгельма слышался треск петард, и вспышки ярких фейерверков рассыпались по округе разноцветными всполохами. Товарищи выпили еще по одной рюмке водки закусив ее теплым хлебом с солоноватой икрой.
- И, все-таки, я думаю, что нам нет никакого дела до всяких союзов и шкурных интересов этих банковских воротил. Если мы сделаем что хотим, то под обломками романовской империи мы похороним и самодержавие, и этих европейских ростовщиков с их прогнившими идеями и буржуазной моралью! - Малевский вытер усы салфеткой и застегнул ворот рубашки. - Что-то для летнего вечера становиться слишком прохладно.
- Не забывайте, что их миллионы могут раздавить империю раньше, чем раздавим ее мы! - Авсентьев постучал пальцами по столику.
- Ну и что! Главная задача будет выполнена, пускай не нами, но выполнена, а уж, как распорядиться ситуацией внутри страны, это мы сумеем сделать получше всех английских и американских магнатов вместе взятых! Тем более, что кроме денег им нечем нас взять, ни хорошего оружия, ни достаточного количество солдат, а тягаться с русским революционным народом, это им не на бирже играть! - Малевский тоже постучал по столу, как будто хотел достучатся, до всех миллионеров мира.
- Кроме них есть еще немцы, австрияки, да мало ли кто может падалью поживиться. - Авсентьев отодвинул от себя лукошко с хлебом.
- Какой такой падалью? – не понял Малевский.
- А такой, в которую вы, большевики, хотите превратить Россию! –Авсентьев зло посмотрел на Малевского.
- Ну началось! Ваши патриотические песни нам известны. Только вот пролетариям от этого патриотизма ни холодно, ни жарко, им, что те кровососы, что эти, все поперек горла! Ни своих, ни чужих рабочих буржуазия жалеть не будет! Так что все пролетарии, в конце концов, будут плыть в одной лодке! - Малевский развел руками.
- Я думаю немцы возьмут катер, - откликнулся Ляховский.
- Какой катер, причем здесь катер?! – не понял Малевский и начал нервничать.
- Вы не успеете глазом моргнуть, как весь этот прусский дух с его врожденным порядком заставит немцев воевать с нашими мужиками. Все их профсоюзы, либеральные партии и даже социал - демократы будут голосовать за великую Германию! – Ляховский энергично и напористо выкинул вперед обе руки. – Вот так двумя руками они поддержат войну. Казалось этот жест Яна, грубый и напористый, зовет к чему- то жестокому. От него спорщикам стало не по себе. Авсентьев указал на руки Яна:
- Так оно и будет! Так и будет! Это точно! Это страшно!
Малевский стукнул кулаком по столу:
- А я говорю вам нет! Рабочее движение покажет себя как никогда! Социал-демократия Германии не посмеет пойти против воли рабочей массы. Только идейно близорукий человек не видит, что интересы рабочего класса смыкаются вне границ государств. Рабочий класс по духу интернационален у него нет родины, нет границ и нет национальности! Его знамя товарищество, его цель свободный труд! У него есть воля к свободе и объединению!
- Эко куда хватили! А наши кулаки в деревне, а их юнкерство, а протестанты и католики в Европе, а черносотенцы в русской глубинке. Это куда вы денете! Да этот мутный поток сметет любые рабочие дружины! Проходили, нахлебались в пятом году, - Авсентьев аж подпрыгнул на стуле встряхнув своей пышной шевелюрой, – помним, как по канавам да по подвалам черносотенцы наших боевиков ловили! Нет господа хорошие, война, если она будет, сделает всех врагами!
- Это ложный вывод! Европа не Россия, здесь грамотный пролетариат и он скажет свое слово! - Малевский продолжал настаивать на своей идее об интернационализме рабочих. Горячась, он никак не мог найти место своим рукам. Волнуясь, он все время дергал плечами, то засовывая руки в карманы, то складывая их на груди.
- Профсоюзы не будут расшатывать правительство, они имеют свой гешефт только потому, что им это позволяет власть. Поэтому, если в Европе случится заварушка, каждый будет за себя. - Ляховский глубоко вздохнул и принялся намазывать размякшее масло на хлеб. Товарищи замолчали и стали есть бутерброды, оставаясь каждый при своем мнении.
Над колоннадой курортного дома совсем стемнело. Отблески фонарных огней отплясывали на столах ресторана немой танец теней, сбивая музыкантов с назначенного ритма. Оркестр устал и играл вальс, растягивая мелодию как пружину, рискуя потерять темп и расположение публики.
-Господа! – вдруг воскликнул Авсентьев, - господа, мы не ведаем, что творим! Мы же можем потерять Россию! - он вытянул свои длинные руки вперед и бросил их на колени. – Единение, свобода, братство, эти лозунги мы придумали сами для себя, да, да! Для себя! Это соблазн, господа, эгоистичный соблазн! Мы тешим себя мыслью о нашей исключительности перед всем миром и мним себя мессиями, гордясь своей избранностью. Мы даже обижаемся, когда кто - то другой делается таким же исключительным! Нас распирает наша жертвенность, придуманная значимость и святость. Но кому нужна эта жертвенность? Только нашим головам! Мы вообразили, что исключительно наши методы по лечению больной Родины и ее искалеченного народа правильные. А знает ли народ, что он искалечен, а может наше знание ложно и, исцеляя больного, мы калечим его?
- Доктор, надо быть очень осторожным в постановке диагноза. А все дело в том, что именно ваш диагноз ложный, а мой научный. - Малевский положил в рот кусочек буженины и, пожевав его, добавил, - наука никогда не шла проторенными путями, часто ей приходилось толкаться, сражаться и, наконец, ниспровергать вставших на ложный путь, но, в конце концов, наука всегда несла благо, а не скарлатину.
- Это похвально, что вы так уверенно несете людям избавление от недуга. Ну а сколько страждущих вы намерены ниспровергнуть и угробить, прежде чем исцелите человечество от эпидемии эксплуатации и наживы? - Ляховский взглянул на Авсентьева, - а вот философ не хочет никого ниспровергать.
- Друзья, мы не понимаем, как все хрупко в этом мире! Ну, например, люди столетиями возводили церкви, кропотливо трудясь над сводами потолков и фресками храмов. Сотни работников, накапливая годами опыт и умение, создавали эту неземную красоту! А уничтожить ее можно мгновенно, одной командой «пли»! Сила тупого железного снаряда превратить творение человеческих рук в груду серого мусора, это опасно! Желая возвести храм счастья для угнетаемых масс, мы можем, походя стереть в порошок плоды человеческого труда, копившегося столетиями, но еще горше, если в замес раствора, для строительства этого нового храма, попадет все та же угнетенная масса, которая головой расплатится за этот эфемерный дом всемирного братства и свободы! - Авсентьев умолк. Упершись руками о край стола, он нервно сжимал углы скатерти, постеленной на столик.
- Жуткая картина господа, брр! - комично потряс щеками Ляховский. – А что можно противопоставить этой доктрине классовой борьбы за всеобщее благоденствие? Ведь нещадную эксплуатацию и стремление к обогащению одними уговорами не истребить. Да и уговоры то никто не позволит в нашей с вами империи. Что же, ждать пока само пройдет? А может и надо подождать? Я, господа, почему-то думаю, что какое общество не строй, а насилие будет всегда лежать в основе любого жизнеустройства людей, конечно, если мы признаем порядок и принуждение как основу во взаимодействии индивидов. Вопрос только в необходимой достаточности порядка и здравом применении для этого силы.
- Насилие - это неизбежный инструмент революции, - Малевский вытер салфеткой кончики пальцев, - когда массы не образованы и еще мало сплочены, подтолкнуть их к объединению и пониманию важности образования может только насилие! Насилие во имя всеобщего блага! Наконец рабочий класс обязан стать во главе нового устройства человечества, должен руководить этим человечеством! А без насилия на первом этапе революционных преобразований это сделать не возможно. Авсентьев оторвал руки от стола:
- Помилуйте, как же насильно образовывать! Это надо постепенно и, между прочим, борьба идет за права, вдумайтесь, за права народа, а не за право народа управлять государством, он этого и делать то не умеет.
- Так зачем мы с вами ломаем здесь полемические копья господа? Я же говорю, само образуется! Нам только надо все время так, знаете ли, мизинчиком долбить государя батюшку по темечку. Он нам тогда и права и свободы начнет раздавать. Глядишь, лет через сто и мужики с пролетариями всему научатся и уже тогда попрут на буржуазию, как паровоз! - Ляховский нарочито засопел и, двигая локтями, изобразил как ходит по рельсам паровоз. - Вот так чух-чух, чух-чух, чух-чух!
Все рассмеялись, и Ян разлил водку по рюмкам. – Ну, друзья, не будем пессимистами, дай бог этот паровоз двинется при нашей жизни!
Звон сдвинутых рюмок утонул в громе оркестра. Как будто очнувшийся ото сна, он оглушил весь парк очередным маршем. Публика подхватила знакомую музыку, начав энергично раскачиваться в такт бравурной мелодии. Оживились даже бездомные собаки, дремавшие на сухом песке возле ограды курортного дома. Они начали вилять хвостами и зевать, поочередно завывая под звуки оркестра.
Наконец был подан кофе. Наша компания увидела на столе деревянную коробочку, наполненную пахучими кофейными зернами. На середине коробочки стояла медная турка, утопленная в зерна как в песок и прикрытая крышкой с маленьким полумесяцем на верху. Рядом с туркой сверкал в хрустальной вазочке колотый сахар. Официант быстро расставил на столе мизерные, невесомые фарфоровые чашечки с ажурными блюдцами и со звоном скинул в них из салфеток тонкие, блестящие ложки. Крышка с турки была снята, и тонкий аромат турецкого напитка поплыл над скатертью. Поправив чашки на столе, официант убедился, что все в порядке, и с поклоном отошел от стола наших революционеров.
- И, все-таки, не хочется от всего этого отказываться, – качал головой Ляховский, – но это так все дорого, а революция требует совершенно другой эстетики, понятной суровым пролетарским массам, досадно.
- Ничего, вы воспитаете в них чувство прекрасного за те сто лет, что отмерили для их образования. - Авсентев налил себе из турки кофе и бросил в чашку осколок сахара, поддев его ажурными щипчиками, лежавшими на краю вазочки.
- Боюсь, что рабочему классу понадобятся в первую очередь санитарные принадлежности, железные тазы, кувшины и кружки, а также равные куски мыла на каждого. Справедливость и равенство не терпит роскоши. - Ляховский пригубил свой кофе и покачал головой, - отменно! Если бы образование рабочего класса зависело от меня, я бы объявил кофе идеологически крепким, прогрессивным и нравственно выдержанным напитком! И вообще, революционная мораль и нравственность должна соответствовать интересам вождей революции, если конечно этими вождями будем мы! – Ляховский громко засмеялся и еще раз отпил пахучий напиток из своей невесомой чашки.
- Мораль, нравственность, все надо ломать господа, но делать это надо быстро! У революции нет времени, она должна взорваться как вулкан, а если нет, то ее тлеющий костер легко затопчут сапоги вездесущих жандармов. Нет, долой, долой эту буржуазную нравственность, долой их мораль, эти стоны и завывания по поводу любви к ближнему! Вон все, что мешает родиться новому человеку равному богу! Необходимо уничтожить это рабское преклонение перед попами и напыщенной аристократической кастой, мнящей себя столпами отечества и читающими нам проповеди об уважении к праху их предков, создававших эту империю. Все они погрязли в своих условностях, эти правоведы, философы и законники! Трудящимся надо усвоить всю ложь их фальшивой морали. Надо растлить этих снобов в глазах пролетариата и заставить трудовые массы поверить, что свободная, счастливая жизнь возможна лишь когда эта блестящая, наукообразная публика слетит со своих насиженных мест и перестанет указывать народу, что ему делать, а что нет! – Малевский отхлебнул кофе, поперхнулся и, закашлявшись, отодвинул от себя чашку.
-Вот все обрадуются! Я прямо вижу, как квартальный дворник Михеич сгоняет метлой с насиженного места управителя гимназий нашей губернии! - Ляховский схватил щипчики с вазочки и начал щипать ими помятую салфетку на столе, гоняя ее по скатерти. - Ату их! Ату! А это интересно, Александр, стравливать народ не с властью, а с их моральными авторитетами. Хочешь потрогать мечту руками, убей профессора!
- Вы опять понимаете все превратно, Ян. Я, то же за освобождение трудящихся от старых предрассудков и лживой морали общества капитала. Именно эта мораль позволяет высшему классу вкушать все прелести европейской цивилизации, оставляя народу темный кабак, тяжелую работу, да солдатскую службу. Кстати, как раз эта служба и защищает права и собственность этих международных эксплуататоров! – Авсентьев между фразами потягивал кофе. Чуть наклонив чашку к себе, он держал ее тремя пальцами правой руки, отведя в сторону тонкий мизинец. – Ну, а право пролетариата на унижение аристократов… Что ж пускай теперь аристократия, эта управительница людских судеб, сама отвечает за вековое угнетение своего народа. Только вот какими методами мы будем вытравливать из головы мужика раболепство перед богатством? У него много захватывающих примеров перед глазами: фабриканты, купцы, аристократия! Как будем объяснять народу, что обогащение это безнравственно?
- Я же сказал надо скомпрометировать угнетателя, показать все его пороки. Забыть все то полезное, что делали наши сановитые предки для России, оставив новому поколению только скабрезные истории из их прошлого. Даже если понадобится умолчать, переиначить старую правду. Необходимо любыми средствами вызвать у трудящихся ненависть к имущему классу! – Малевский сложил руки на груди и закачался на стуле. – Да, это ложь, но ложь во имя революции! Ради человека будущего, научно образованного и коллективного, это надо будет сделать!
- Врать ради правды?! Глубокая философия! Вот вам и новая мораль! Право господа, я тоже за свободу масс от гнета буржуазии, но лгать на свою культуру, науку, на свою историю! Так мы можем воспитать не духовную личность, а мстительных мракобесов. - Ляховский покачал головой. – И не надо сейчас трогать купцов и фабрикантов, они еще пригодятся революции. Их сноровка и деловитость дадут рабочему классу развиться в наших непростых условиях. Либералы сами поспособствуют рабочим обрести пролетарскую культуру, а уж мы тогда поможем использовать ее для полного освобождения пролетариата.
- Меньшевик как всегда в сговоре с либеральной публикой Невского проспекта. Между прочим, есть еще Малороссия, Дон, Сибирь, другие аграрные губернии, где нет таких прогрессивных купцов, что подымут уровень рабочего до революционного понимания ситуации. Только отрицание старого устройства общества, только вдалбливание в головы непросвещенной массы понятия «это враги», даст возможность ликвидировать все то, что мешает революции. Вот быстрый путь эволюции масс и прихода к власти тех вождей, которые укажут нужное направление развития пролетариям! - Малевский залпом допил кофе и чуть ли не швырнул чашку на край стола.
- Мне ваши доводы непонятны,- Авсентьев насупил брови и пригладил бороду. – Во-первых, как это возможно, чтобы народ отказался от своего прошлого и объявил врагами часть общества? Во-вторых, если все друг друга возненавидят, значит начнется поголовная резня, а это опять кровь невинных! В-третьих, а кто укажет правильный путь? Еще не известно, что за вождь и какая партия встанет во главе народа! Если, вы рассчитываете взять власть сами, то где место других? Вы не терпите коалиций, вам подавай все и сразу! Вы, Малевский, со своими вождями такого намешаете в головах пролетариев, что страшно подумать! Нет, вожди нужны лишь в Африканских племенах. Только советы рабочих депутатов, а там разберемся, как и кому вправлять мозги!
- Вы, дорогой философ, наверняка надеетесь на свои ораторские способности? – Ляховский отодвинул от края стола чашку Малевского, - а кто будет слушать ваши витиеватые опусы в советах? Мужик? Рабочий с Путиловского завода, а может прачка или торговец сбитнем? Только лозунги будут понятны этому народному собранию. Простые, внятные, а главное популистские обещания будут ждать от вас нищие люди. И не важно, станут ли соответствовать эти лозунги действительному порядку вещей. Здесь и сейчас! Немедленного исполнения своих желаний, вот что захочет рабочий и мужицкий депутат. И вам уже будет не отвертеться! Вы выкрикните им эти желания и начнете тут же пудрить мозги простодушным пролетариям по поводу осуществления этих фантазий. И тогда придется придумывать причины, которые, якобы, мешают вам исполнить такого рода обещания. Вы будете вбивать в головы народа любые бредни, лишь бы только оправдать свои действия, лишь бы только удержаться на гребне революции и не попасть под ее страшные жернова! Все пойдет в ход, ложь, подтасовки, террор, назначенные жертвы. И уже не свободная, справедливая революционная когорта людей будет сопровождать вас в ваших начинаниях, а стадо озверевших чудовищ явится перед вами, готовых сожрать всех, кто будет противиться их воле! – Ляховский выдохнул, сделал паузу и, склонив голову на бок, ровным, насмешливым голосом добавил, - а хорошо я задвинул этакий абзац, жаль опубликовать нельзя, из партии выгонят, а может и прибьют.
- Тогда к чему рассказывать эти либеральные байки? Вы пугаете колеблющихся и противоречите своим товарищам по фракции. - Малевский пожал плечами, раздраженно стуча ложечкой по краям пустой чашки.
- Кто его знает, к чему я это, начитаешься реакционных статеек из германских газет и начнешь сомневаться в наших революционных идеях. Толком то ведь никто и не понимает, как делать эту самую революцию. - Ян покрутил перед собой вазочку с сахаром и щелкнул по ее краям пальцами обеих рук, - и все-таки надо заниматься пропагандой пролетариев, иначе они такого нагородят, уух!
- Простите, господа, вы из России? - неожиданный вопрос, заданный откуда - то сзади, прервал беседу наших спорщиков. Все одновременно обернулись на голос. Теперь, кашлянув, уже где- то сбоку голос снова спросил, - я не ошибаюсь, господа, вы русские?
Перед товарищами стоял невысокого роста человек в светло-сером парусиновом костюме. Под пиджаком у него виднелась белая косоворотка на выпуск, а на голове была надета шляпа-канотье пшеничного цвета, сдвинутая на затылок. Двумя руками он крепко сжимал толстую трость, напоминавшую посох в миниатюре. Лицо незнакомца было бледным, и лишь на обветренных щеках и носе проступала легкая краснота. Волосы этого господина торчали из - под шляпы в разные стороны, а нечесаные усы путались в густой пышной бороде. Цвет всей его обильной растительности был таким же, как и цвет его шляпы. Этот коренастый, широкоплечий соотечественник не вызывал никакого опасения у нашей компании а, наоборот, выказывал расположенность и доброжелательность к собеседникам. Все было в нем светло и открыто, и прозрачные голубые глаза, и белая, просторная рубашка, напоминающая корабельный парус, и большие мягкие кисти рук, обнимавшие коричневую трость-посох.
- Да, мы из России, а что вам собственно угодно? – холодно ответил Авсентьев, показывая всем видом, что не расположен к знакомству.
- Разрешите представиться, Званов Андрей Андреич, подпоручик по адмиралтейству, сейчас в отставке, - отрекомендовался незнакомец и еще больше оперся на свой посох. - На сей момент нахожусь на лечении на водах по причине давнего ранения ноги. – Потом, немного подумав, добавил: - направлен сюда правлением Невского судостроительного завода за усердный труд. Имею, так сказать, счастье быть там мастером монтажной мастерской донной арматуры, да с.
- Прямо - таки, счастье? - ехидно переспросил его Ляховский, оглядев своих товарищей, - так чем обязаны?
- Я, видите ли, услышал ваш спор по поводу рабочих и, так сказать, высказанных мыслей в плане улучшения их жизни в вашем понимании, - новый собеседник замялся, - не специально, знаете ли, услышал, просто вы так громко это все представляли из-за оркестра, должно быть, ну я и послушал ваши идеи про агитацию масс и тому подобное. Заинтересовался, знаете ли. Я ведь дело то с рабочими имею, с костяком, так сказать, пролетариев, высшими специалистами своего дела!
- Ну и что же Вы намерены нам высказать? Я, так понимаю, Вы имеете свое мнение на счет состояния умов ваших подопечных и решили урезонить наши вольнодумные суждения, - нахмурив брови, медленно произнес Малевский.
- Боже упаси! Я, знаете ли, своих суждений не даю, только примеры высказываю каковые случались в моей жизни и с духовно близкими мне людьми. Я так понимаю, вы после пятого года здесь обосновались? Прошу прощения, очевидно в бегах прибываете? - подпоручик старался подбирать слова, чтобы не обидеть товарищей политических.
- Не в бегах, а в эмиграции, ну так что ж? – поправил его Авсентьев, и, сложив пальцы обеих рук вместе, оперся на них подбородком.
- Так точно-с в эмиграции, значит агитацией в пятом годе занимались, людям о грехах власти рассказывали. Понятное дело, кому она нравится власть то, всем хочется самим штурвалом покрутить. Вы извините, можно присесть, стоять долго тягостно, вот если ходишь ничего, а стоять тягостно, - бывший моряк вопросительно посмотрел на собеседников, переминаясь с ноги на ногу.
- Что ж, присаживайтесь, если тягостно, – Ляховский подал ему стул и подвинулся, давая мастеру место.
- Премного благодарен, - обрадовался Андрей Андреевич и тяжело опустился на поданный стул, - вот я и говорю, капитанить все хотят, но вот какая штука меня донимает господа, а зачем хотят? Я, знаете ли, всю эту революцию от начала до конца наблюдал. Стоял у ее родника, можно даже сказать у истока.
- Когда это вы успели и где видели этот самый ее исток, Андрей Андреич, если не ошибаюсь? - скептически спросил Малевский и принялся крутить кофейную чашку.
- А вот, видите ли, очень даже успел насмотреться, в зачатке, так сказать, – усмехнувшись, вздохнул Андрей Андреевич. - Для меня эта революция еще при Цусиме началась, где наш флот чужой позор на себя принял, и все из - за глупости некоторых наших штабных генералов. Спутали тогда эти генералы слово выслуживаться со словом служение.
- А вы что же и в войне с японцами участвовали? – Малевский перестал крутить чашку и внимательно посмотрел на моряка.
- Я, видите ли, служил тогда машинным кондуктором на миноносце «Грозный», и все это путешествие к японцам хорошо помню. Поход наш готовили на скорую руку. Нашими кораблями хотели старую эскадру усилить, что у Порт - Артура стояла, вот и торопились. Корабли только что со стапелей, орудия не пристреляны, боезапас никудышный, все в спешке, все на авось. Не было ни обеспечения хорошего, ни четкого плана, ничегошеньки не было, а вот желание себя показать у начальства было! И главное, свою немощь они патриотическими речами прикрывали, мол, для отечества надо! Как у нас бывает, наболтают, намутят, а там, куда кривая вывезет, а если что, гаркнут, «отечество в опасности» и точка!
Ну так вот. В первую группу новой эскадры «Грозный» не попал, ждали, пока последние корабли со стапелей сойдут. Наша группа вышла на открытую воду, когда основная часть эскадры уже далеко была. Тащились мы долго, шли через Суэц. В пути ломались, знамо дело. В Атлантике потеряли якорь, в Шербуре чинились, ну, это так, ерунда. Добрались мы до Мадагаскара аж в конце апреля, там и встретились с основной частью нашей эскадры. А они уже знали, что эскадра, которая под Порт-Артуром стояла, японцами была разбита. Вот и получалось, что подкреплять нам было некого. Что делать? Идти к Порт-Артуру, так там японцы. Кораблей у самураев больше, да и диспозиция не в нашу пользу была. Прорываться к Владивостоку то же не лучше. Был еще один путь, повернуть назад и целехонькими дошлепать до Балтики, а там подготовиться хорошо и тогда уж наверняка разнести японцев по всем правилам морской науки. Казалось, все ясно, надо возвращаться, на рожон не лезть, сохранив корабли и экипажи. Так нет, все равно полезли на свою погибель! Приказ пришел идти на японца! Вот вам первая причина вашей революции господа. На все было наплевать морским начальникам, на дело, на матросиков! О себе пеклись господа столичные прожектеры! Желали, чтобы никто в их умениях не сомневался. Ошибок не признавали, глаза на свои промахи закрывали и войну вели лишь бумажными приказами да депешами. Я так думаю, не сраму они боялись, а места свои спасали да капиталы, - Андрей Андреевич постучал своим посохом по полу и, вздохнув, продолжил, – а морячки, они что ж, они командованию верили. Плохие мысли в топку! И по приказу поперли на японца. А там и Цусима случилась.
Не помню уже, когда, десятого или двенадцатого мая, нашу эскадру окончательно разбили. Японцы с нами параллельным курсом шли, все старались в голову эскадре зайти. Выбило наших тогда изрядно! «Грозному» приказ был, за броненосцами стоять и в бой не входить. Когда уже все было кончено наш миноносец раненых с разбитого «Урала» принял и вместе с «Бедовым» ушел в сторону Владивостока, получили приказ туда пробиваться. Шли словно ползли: угля мало, кругом раненые, да тут еще машины в солевой накипи, того и гляди, все затрещит. Молились, чтобы только японец не догнал. Но мы предполагаем, а Бог располагает. Шестнадцатого мая появились два японских эсминца. Моряки положение понимали, но сражаться были готовы, тем более на «Бедовом» раненый адмирал эскадры находился. И вот готовимся мы к бою. Семафорим на «Бедовый», спрашиваем, что делать будем, а нам отвечают: идите самым быстрым ходом на Владивосток. Как, куда! А тут раз и над рубкой «Бедового» белый флаг повис, а рядом красный крест подняли! Вот так! Наши матросики озлобились. Даже хотели по рубке «Бедового» палить, чтобы белый флаг сбить. Но командир не позволил. И попыхтели мы от этого бедового позора подальше. – Андрей Андреевич шмыгнул носом, достал из кармана пиджака платок и высморкался громко и протяжно, – извините господа, до сих пор об этом спокойно говорить не могу. Но японец нас, все одно, догнал. Шесть попаданий! Компас в клочья! Петьку Дофельда, мичмана нашего, наповал тогда убило!
- Так вы что, как котята слепые были, что ли?! Да как же вы не сопротивлялись?! - Авсентьев в сердцах плюхнул еще не домазанный бутерброд с икрой на тарелку - Позор!
- Вот, вот, так потом и брехали газеты на каждом углу. Все обличали! А то, что у нас угля почти не было, и до базы корабль мог просто не дойти, это писакам в голову не приходило! А то, что снаряды наши ни к черту не годились, броню пробивали, а взрываться не хотели, это как? На японце дырок было, как на дуршлаге, а толку? Да и торпеды послать мы не могли, курсовой угол был неподходящий, а маневр произвести было невозможно по причине той же нехватки угля! Вот так-то! Да что там говорить! Еле доползли до острова Аскольда, там и уголь закончился, и наша Цусимская эпопея тоже. - Моряк сдвинул свободной рукой соломенную шляпу еще дальше на затылок. Вытерев пот со лба, он пригладил непослушные усы и продолжил – Значит, к чему я все это вам рассказываю? А к тому, что именно тогда в людях и возникло презрение к власти. Моряки шумели, что их обманули, что украли у них победу. Им же эту победу все обещали, уверяли, что япошки - это косорылые обезьяны, и мы их одним плевком в море утопим! Все время эту чушь в головы вбивали! А когда я на завод пришел, там та же картина, но уже с другого боку. Уже не морякам, а рабочим обещали манну небесную. Только не генералы штабные обещали, а агитаторы-революционеры. Помню, перед бунтом, заводских в кружки собирали, о равенстве и братстве сказки рассказывали. Рабочие, они же что хотели-то, чтобы платили побольше, да работать чуть меньше, хотели условия труда улучшить. А им говорили, все это ерунда, надо хозяев разогнать и все поделить. Господа революционеры убеждали рабочих, что фабриканты все тунеядцы, только за счет рабочих и живут. Надо, говорили, все у них отобрать и все рабочим раздать, тогда у рабочих жизнь будет как у хозяев. Те из мастеровых, что помудрее, спрашивали у агитаторов, если мы у фабрикантов все отберем и поделим, как же заводы работать станут без закупок сырья, ну и всякого такого. Кто этим всем заниматься будет, кто работу контролировать будет, кто чертежи рисовать? Вы и будете, отвечают им революционеры, все вместе, по-товарищески! Многие рабочие возражать стали, мол, бардак тогда получится, а агитаторы их в три шеи гонят. Вы, говорят, агенты охранки, долой отсюда! Во как, рабочие им об еде, а те об идее!
Андрей Андреевич развел руками и посмотрел на компанию:
- Кто-то, конечно, с кружков ушел, но часть осталась. Остались в основном те, кто недавно на завод пришел. Всякие, знаете ли, пришлые из деревень, кто еще недавно поденщиками работали, с разовых работ многие были. И случайной голытьбы отчаянной там хватало. Хотелось этим людям пожить вольготно, тем более, когда умные господа говорят, что и без начальников хорошо жить можно, да еще, если начальники, оказывается, тебя к тому же и обирают нещадно.
- А что, по-вашему, не обирают, и все фабриканты голуби, и рабочих, что при профессиях, они холят и лелеют! – с раздражением спросил Ляховский.
- Да нет конечно, что ж мы не понимаем! Каждый себе норовит пожирнее кусок урвать. Людей и обирают и унижают, не без этого. Только вот дело то свое эти обиралы хорошо понимают, а без них ничего и не было бы, ни рабочих, ни заводов. Стыдить их надо, это точно, требовать улучшения жизни для неимущих, это обязательно! Но внушать людям, неграмотным и темным, что все у них будет, если они других людей грабить станут, это страшно господа, это все равно, что убеждать матросов выкинуть капитана судна за борт, чтобы только в его каюте поваляться, да рому капитанского попить. Поживут матросы день другой в капитанской каюте, попьянствуют и не заметят, как судно на мель напорется и конец кораблю и экипажу! – отставной подпоручик замолчал и опять пригладил торчащие во все стороны усы.
- А как же вы хотите призвать рабочего к сопротивлению этим порядкам? Философические труды дать ему почитать что ли о вреде эксплуатации? Его надо сначала привлечь и направить куда надо, а уж потом показывать те цели, к коим он должен будет прийти, - Малевский вытянул правую руку вперед и показал указательным пальцем куда-то вдаль, от чего стул под ним закачался, и Малевский чуть не опрокинулся на товарищей.
- Так не направляют, а натравливают! - Андрей Андреевич усмехнулся, и, покачав головой, внятно произнес,- каждый из фабричных в жизни натерпелся по самые ноздри, и скитался по ночлежкам, и жил бывало впроголодь, да и сейчас многие в отчаяние впадают. И горячее желание имеют вылезти из этой жизненной темноты. А вы им такую кость кидаете! В один миг предлагаете из землянки в хоромы перебраться. И ради этой, как вы говорите справедливой цели, призываете ограбить ближнего своего! Они же эту вашу справедливость по - своему понимают. За свои страдания и унижения будут отнимать все не только у фабрикантов, а и у тех, кто хоть немного их побогаче. И невинного обидят, лишь бы было что у того взять. Народу, что такое счастье и справедливость тысячи лет объясняют и никак объяснить не могут. Потому как человек должен сам понять, что такое высшая справедливость и что такое истинное счастье, сам должен понять и сам за это ответить перед господом и раскаяться сам, если что не так сделал! А вы их мутные мысли своими заменить хотите, да так, чтобы никто и усомниться не смел в правоте вашей. Выходит, людям отвечать ни за что не надо, вы за них ответчиками станете? Людские грехи на себя возьмете? Не тяжела ли ноша? Да еще обманом искушаете. Делай мил человек так и так, а мы тебе потом растолкуем, где твоя правда и где справедливость. А может потом вам об этом и толковать то не захочется? Поставите людей в упряжку и погоните их, куда вам надо, а чтобы бежали резвей, скажете, что упряжка это и есть справедливость, а счастье, это когда быстро бегут. Вот какой я от вашей революции подвох жду. Благими делами знаете куда дорога то вымощена? Видел я на баррикадах, какие дела творились, что за зверь из человека частенько вылезал.
- Всякого человека надо учить революции, это процесс долгий, но как дать человеку правильное направление мыслей, если власти этому противятся? Вот трагедия нашей Родины. А мы можем это осуществить, если сами встанем у руля власти и возьмем на себя ответственность за людей, за их поступки, за их будущее, вот как бы я ответил вам уважаемый Андрей Андреич - Авсентьев высоко поднял голову и взялся двумя руками за лацканы пиджака.
- Мир тления, мир суеты, мир событий судит мир тишины, мир правды и бессмертия. - Подпоручик по адмиралтейству беззвучно засмеялся и вдруг затих, лицо его еще больше побледнело, пшеничные усы и борода, как будто пригладились и аккуратно улеглись вокруг тонких сомкнутых губ. Глаза моряка расширились и смотрели сквозь собеседников. Остановившийся взгляд его выражал глубокую тревогу, очевидно, по поводу только что высказанных мыслей. За столиком наступило молчанье.
По-прежнему, на веранде Курортного дома звучала музыка, и фонари у края площадки подмигивали отдыхающим своими огоньками. Молодые пары кружились под гирляндами разноцветных ленточек, поднимая вокруг себя облачка золотистых листьев, опавших с парковых деревьев в эти жаркие дни. В ресторане, где ужинала наша компания революционеров, было шумно, но вокруг чувствовалось всеобщее благодушие и какой-то умиротворяющий покой. А вот в головах русских эмигрантов не было ни благодушия, ни покоя. Все, о чем говорили эти товарищи, о чем спорили и переживали, бурлило в их душах, но пока еще их фантазии мало интересовали далеких соотечественников. А поселись все эти замыслы в головах страждущих, коих миллионы живет по городам и селам необъятной России, что натворят тогда эти идеи на просторах великой империи и как отразятся потом на жизни самих господ политэмигрантов?
Очнувшись от своих мыслей, Андрей Андреевич оглядел сидящую перед ним компанию молодых людей. Опираясь на свой посох, он закряхтел и медленно встал из-за стола. Обратившись ко всем, он сказал:
- Не знаю известна ли вам история из жития Апостола Андрея первозванного, когда послал его Господь вызволять из плена Матфея, попавшего в город людоедов, и как Андрей спас Матфея от людоедов. Рассказывать ее здесь не буду, а только вспомнился мне по причине нашего с вами разговора вот какой эпизод из этого деяния. Я вам его напомню. Всякого человека, прибывающего в город, людоеды хватали, ослепляли, выколов ему глаза, а потом поили зельем, приготовленным при помощи колдовства и магии. И вот когда слепых этих людей все время поили зельем, изменялось их сердце и переменялся ум их. И уподоблялись они скотам и ели с земли сено, которое кидали им людоеды. Вот только тогда, когда не оставалось в этих людях ничего человеческого, сжирали их людоеды, тем и жили! И еще господа скажу вам напоследок. Свободный выбор, осуществляемый нами, определяет место каждого из нас в поиске истины. – Андрей Андреевич замолчал, приподнял над головой свое канотье и, слегка поклонившись, громко сказал:
- Имею честь господа, – и, развернувшись, направился к выходу из потемневшего парка. Полы пиджака его развивались от встречного ветерка как паруса, а ворот просторной белой рубахи колыхался на шее как будто кормовой флаг на грот-мачте боевого корабля. Бывший машинный кондуктор миноносца «Грозный» медленно удалялся к выходу, грузно шагая по каменистой площади, меряя ее своей тростью-посохом.
- Странный господин, - произнес вдогонку уходящему кондуктору Малевский.
- А не странен кто ж? - театрально продекламировал Ляховский и добавил, - может это мы сегодня самые странные люди на этой земле, как вы думаете Авсентьев?
- Да, да, господа, несомненно его словами говорит непонимающая нашу политику определенная часть русского народа! - Авсентьев вытер салфеткой руки и положил ее на стол, - не пора ли нам господа в гостиницу, уже стемнело, а завтра опять в город тащиться к десяти утра.
- Люблю я цепи синих гор,
Когда как южный метеор
Ярка без света и красна
Всплывает из-за них луна,
а нам домой уже пора, - продекламировал Ляховский Лермонтова, придумав свою концовку стиха. Подзывая официанта, он помахал над головой носовым платком. Рассчитавшись за ужин, молодые люди встали из-за столика и прошли через колоннаду к выходу, обходя танцующие пары, все еще в большом количестве круживших на площадке курортного дома.
Они вышли на Кайзер аллею и по ней направились вдоль реки, по темным дорожкам парка, проходя мимо могучих дубов, широких каштанов и густо зеленеющих буков.
- Смотрите, господа, тюльпаны на деревьях, - по-детски всплеснув руками, воскликнул Авсентьев.
- Это тюльпанговое дерево, необразованный вы философ, - пояснил Малевский, приглядевшись к растению, на котором как на клумбе красовались похожие на тюльпаны, распустившиеся розовые плотные цветки-бутоны. Пройдя мимо горбатого мостика на Софиштрассе, компания осталась одна на аллее. Большая часть отдыхающих уже разошлась по номерам гостиниц, а редкие прохожие, попадавшиеся им на пути, были задержавшиеся на работе и спешившие к себе домой пекари, лавочники и другие мелкие служащие большого курорта. Наслаждаясь ароматами цветочного разнообразия и свежей влагой горной речки, компания дошла до бюста императрицы Августы. Памятник был устроен у зарослей колючего кустарника, за которым теснились низкорослые деревья, уходя в темноту небольшой рощицы.
- Вот мы и дошли до нашей соотечественницы, – сообщил Ляховский, взглянув на холодный бюст венценосной особы, бесстрастно глядевшей в пространство.
- Однако от русской женщины тут совсем мало, скорее какой-то холодный германизм. - Авсентьев подошел очень близко к бюсту, как будто хотел заглянуть в глаза племяннице Александра Первого.
- Конечно без кокошника и косы она мало похожа на дородную девку из имения ваших предков, - съязвил Малевский, и, похлопав ладонями по голове императрицы, облокотился о пьедестал памятника. Неожиданно ветки кустарника затряслись, и из темноты рощи на площадке перед бюстом императрицы появилась группа мужчин из пяти человек. Они мало походили на компанию беспечных отдыхающих. Все были одеты очень скверно. Потертые пиджаки, жилетки надетые поверх исподнего белья говорили о крайней нужде незнакомцев, а растянутые на коленях штаны и поношенные, заляпанные грязью башмаки подтверждали их бедственное материальное положение. Загорелые шеи этих молодцов были обвязаны засаленными клетчатыми платками красного цвета. На их стриженных головах, как на кольях торчали серые, с дырами на полях, мятые котелки. Смуглые, с черными как смоль бородами и густыми нахмуренными бровями, нежданные гости смотрелись довольно угрожающе. Но что больше всего насторожило наших эмигрантов в их виде, так это повязки на рукавах пиджаков. Повязки представляли из себя белую тряпку с намалеванной на ней черной краской большой буквой «А», неровно обведенной кругом. Компания, вышедшая из зарослей, была довольно разновозрастная. Среди них находился высокорослый юноша, рядом с ним стояли еще двое мужчин примерно тридцати лет и сгорбившийся худой старик. Особенно выделялся в этом обществе довольно плотный с широкими плечами человек. Этот широкоплечий детина выглядел младше старика, но намного старше всех остальных. Выступив вперед и оставив за собой всех своих подельников, широкоплечий обратился с вопросом к нашей компании.
- Господа совершают вечернюю прогулку перед сном? - тихо спросил он на ломаном немецком языке.
- Господа идут к себе домой и надеются спокойно лечь в свою постель. – Громко ответил ему Ляховский.
- О, мы не грабители,- рассмеялся иностранец, - мы занимаемся здесь политическими делами и агитируем людей освободить себя от условностей капиталистического образа жизни.
- И какое же движение представляет ваша группа? - поинтересовался Ляховский, одновременно дергая друзей за рукава, давая им понять, что надо стать поближе к друг, другу. Малевский и Авсентьев медленно придвинулись к Ляховскому.
- Что здесь происходит, Ян, кто эти люди? - Авсентьев, не сводя глаз со странной компании, тихо спросил у Ляховского.
- Какая-то политическая банда, сейчас узнаем, - быстро прошептал Ляховский и снова обратился к суровой пятерке мужчин, недружелюбно смотревших на их группу. - Ну, так кто вы?
- Мы итальянские анархисты-синдикалисты из федерации независимых групп. Были на конференции в Лугано.
Ляховский перевел объяснения итальянца товарищам.
- О, я знаю ваших вождей, знаю Бакунина и Кропоткина, между прочим, мы их соотечественники, - Малевский буквально отчеканил каждое свое слово. Итальянцы, ничего не поняв из сказанного, посмотрели на Яна, ожидая перевода. Ляховский перевел слова Малевского и еще плотнее прижался к товарищам.
- А, так вы русские! Мы знаем тех людей, о которых вы говорите, но наш вождь это Альцесте Де Амбрис, мы едем от него, кстати, с ним мы обсуждали тактику индивидуального террора и пропаганду действием. - Широкоплечий сделал несколько шагов в сторону наших политэмигрантов.
- И что же эта за пропаганда? – поинтересовался Ляховский.
- Это рассуждения о собственности. И вот что это значит. Все, что в моей власти, принадлежит мне. Я не отступаю от вашей собственности, в которой я ничего не уважаю, и рассматриваю ее как свою! Это вам понятно! - итальянец оглянулся на своих друзей, и те медленно начали приближаться к нашей тройке.
- Однако у Малатесты есть окончание этой фразы: «Прошу вас сделайте тоже самое, с тем, что вы называете моей собственностью!» - Ляховский угрожающе засунул руку в карман и шепнул друзьям, - по-моему, у нас сейчас что то экспроприируют.
- Как?!- не понял Авсеньтев.
- Если так, то пусть забирают мой грязный носовой платок, - сквозь зубы прошипел Малевский.
- Я смотрю, вы не простые господа, вы нашего племени, тогда вам проще будет нас понять. У нас сейчас трудности с финансами, так помогите собратьям средствами на революционную борьбу, отдайте что-нибудь из вашей собственности, и свобода в Италии приблизится ровно настолько, насколько вы отдалитесь от насилия, которое мы захотим сейчас пропагандировать. - Широкоплечий со своими друзьями уже почти окружил революционную компанию наших политэмигрантов.
- Боюсь вас разочаровать, но мы такие же революционеры как вы и тоже стеснены в средствах, так что лучше вам заняться вашей пропагандой где - нибудь в другом месте. - Ляховский через плечо пояснил товарищам: -Нас хотят ограбить, будет драка. Давайте как на манифестациях, ближе спины и работайте кулаками и ногами, может отобьемся. Итальянец, говоривший с Яном, отодвинул край своего пиджака и за поясом у него революционеры увидели револьвер.
- Основное оружие террориста, - констатировал Авсентьев,- теперь не отобьемся.
- Господа, предлагаю принять нашу агитацию и освободить вашего товарища от его часов, а остальных от карманных денег, я даже не стану проверять ваши карманы из-за революционной солидарности и, кстати, по поводу нашей собственности, которую вы просите считать своей, прошу - и широкоплечий, сняв с себя дырявый котелок швырнул его под ноги Авсеньтьеву – это за ваши золотые часы с цепочкой, я по ней и догадался, что у вас не облезлый хронометр, а солидный Брегет, доставайте! - остальные итальянцы одобрительно загудели, и тоже сняв свои ободранные котелки, швырнули их на траву.
Когда все кончилось, и анархисты удалились обратно в заросли, Авсентьев, ощупывая пустой карман жилетки, где еще недавно лежали его дорогие часы, вздохнув, с сожалением отметил: - Мерзко себя чувствуешь после такой процедуры экспроприации.
- А как же наш призыв отказа от частной собственности? - безразлично спросил Ляховский, садясь на траву возле бюста императрицы. Сняв ботинок, он достал из-под стельки спрятанные на крайний случай несколько марок.
- Ну, все-таки, та собственность, какая-то теоретическая, эфемерная. Заводы, пароходы, банки, все это нельзя объять и пощупать, а тут часы, их же чувствуешь, как они ходят. Хорошо еще, что Адлера не дождались, - Авсентьев застегнул пуговицы на пиджаке. Подойдя к бюсту Августы, и посмотрев на лицо августейшей особы, он протянул: – Какое безразличие!
- А мы с анархистами все носимся, философские эквилибристики разводим, то вступаем в союз, то выходим, фу, гадость! Пошли бы вон все эти Бакунины и Кропоткины! – взревел Малевский и швырнул пустой кошелек на землю.
- Посмотрите, как грязно выглядят все наши теории на практике, - Ляховский засунул уцелевшие деньги в карман пиджака, - это мы еще на политически умеренных анархистов наткнулись, провели с ними, так сказать, оживленную дискуссию. А ведь могли просто нарваться на разбойников и без разговоров получить пулю в живот, раз, два и наших нет! А интересно заглядывать иногда в будущее господа. Тогда оно не кажется тебе таким далеким. Рядом ходит. Намешаешь вот таким идейным гражданам этакую революционную баланду, а они тебя же ею и накормят, только со своими специями, вот так то! Ну а когда их будет не пять человек, а сорок пять миллионов человек, что со всем этим может случиться? - и Ляховский, разведя руками, обвел взглядом тихую, зеленую алею с тюльпанговым деревом и ветвистыми каштанами, берег покрытый паутиной изумрудной травы, реку с прозрачной водой, струящуюся быстрым потоком по гладким булыжникам, - что, я вас спрашиваю!?
-Дураки мы дураки, - качая головой, выдохнул Авсентьев, садясь на землю рядом с бесстрастным бюстом Августы, - какие мы дураки!
Над горами предместий Баден-Бадена повисла белесая луна, она освещала серебряным светом мраморное, печальное лицо Августы, горбатые мостики через реку Оос, широкую алею парка, черепичные крыши города. Подняв головы, революционеры молча смотрели на громадный блестящий шар, бросавший свой холодный отблеск и на их одинокие, застывшие силуэты.
Как - то в Баден - Бадене. Несостоявшиеся диалоги
© Copyright: Андрей Балакин, 2026
Свидетельство о публикации №226021400938
Свидетельство о публикации №226021400938
Рецензии