Капитанская дочка

Иду по окраинной улице маленького городка, поворачиваю в сторону замёрзшей реки и спускаюсь на белую равнину. Ветер дует в спину, и вместе с метелью уносит мое дыхание в светлую серость пространства. Бездумно иду вперёд, и через двадцать секунд уже полностью теряю всякие ориентиры, только помню, что где-то сзади - берег. Внезапно в 10 метрах перед собой вижу три серые движущиеся тени, и слышу заунывный вой и рычание. В страхе разворачиваюсь и стараясь не терять свой след бегу обратно со всех сил, молясь о том, чтобы добежать до железнодорожного полустанка в конце улицы. На мое счастье, волки не бегут за мной, а идут шагом, я успеваю забежать в кассу и закрыть стеклянную дверь. Глядя на подбегающую с ускорением стаю, достаю мобильный телефон и звоню:
- Бабушка, привет, а когда из города электричка к тебе на дачу?
- Не помню. Ты позвони в справочную, узнай.
- Я телефон не знаю
- Сейчас, погоди. А, вот он: тринадцать тридцать два семнадцать семьдесят семь
- Спасибо
Уже подбежали и лапами бьются в стекло, скаля пасти. Сзади тётка в кассе в ужасе кричит: Волки! Волки!...
 
- Волки! Волки! Барин! Волки!
Открыв глаза я увидел испуганное лицо Савельича, который аккуратно и настойчиво расталкивал меня, повторяя: Проснись, барин, волки! Привычка приходить в себя в течение пары секунд, выработанная шестью месяцами фронта не подвела, я усадил беспокойного старика на сиденье возка, в котором мы летели посреди зимней ночи по Оренбургской степи и осмотрелся. Положение было незавидное: лошадка, подгоняемая испуганным кучером в ужасе неслась сквозь ночную мглу, увлекая нас в неизвестность, а справа и слева мы были взяты в тиски волчьей стаей, подгоняемой голодом. Один из волков, видимо вожак, начал обгонять, очевидно с целью вцепиться в лошадь, и его голова уже сровнялась с облучком. Автоматически я выхватил из кармана полушубка свой проверенный "Грач" и сбил им вожака и бегущего следом второго волка. С смертельным визгом перекувырнувшись через голову он отлетел в сторону, и тут же вся стая, отстав от возка, бросилась рвать и жрать тех, кто минуту назад был им товарищами.
- Ай да барин, ну ты даёшь! - весело засмеялся кучер.
Я ухмыльнулся, неторопливо засовывая в карман пистолет, оглянулся на Савельича и увидел в его оловянных от ужаса глазах, что объяснить произошедшее будет нереально. Нереально растолковать простому мужику конца XVIII века, каким образом недоросль и оболтус Петенька, который умел только воровать яблоки, пропивать отцовские деньги и разбазаривать добро, смог убить двух волков из оружия третьего тысячелетия. И невозможность эта была усилена тем, что я сам ничего не понимал. Последнее моё воспоминание было о том, что мою руку в палатке полевого лазарета перебинтовывает медсестра Маша, а я лежу под обезболивающим, глядя на ее волнительное декольте и говорю ей полушёпотом: "Маша, береги честь смолоду...", после чего умиротворённо засыпаю.
С беспомощной тоской и сожалением я посмотрел на несчастного старика, жалко улыбнувшись, молча пожал плечами, и повернув голову, повторяя про себя: "тринадцать тридцать два семнадцать семьдесят семь", стал смотреть прямо перед собой в тёмную, неуютную степь, где еще более тёмным сгущался силуэт Белогорской крепости