Удавка для антиквара. Детективный роман

                Уважаемые посетители авторской страницы!
Детективный роман «Удавка для антиквара» написан два десятка лет назад. Тираж книги давным-давно разошелся, и даже у автора осталась лишь компьютерная версия.
В свое время книга была доброжелательно встречена читательской аудиторией. Именно поэтому я решил, пользуясь возможностью, предоставленной издательством Союза писателей  «Проза ру», разместить текст романа в авторской редакции на своей странице.  С искренней благодарностью за интерес к моему творчеству.
                Ваш Алексей Валерьянов

 
 


                Удавка для антиквара
                Предисловие
Основное действие романа происходит в 70-х годах ХХ века в Москве, Стокгольме и Хельсинки. Именно в те годы в СССР прошла волна громких уголовных процессов, связанных с известными московскими и ленинградскими коллекционерами живописи и антиквариата.     Власти придавали этим делам настолько серьезное значение, что расследование  поручили Следственному отделу  КГБ.
События и персонажи книги – вымышленные. Хотя в те времена, вроде бы и не совсем далекие, но уже изрядно покрывшиеся дымкой и копотью минувших лет, случалось много всякой всячины, иногда больше похожей на фантазию, чем на быль.
Может, вдруг и привидится кому-нибудь из читателей старшего поколения сходство с реальными людьми или событиями тех лет, — это совпадение случайное. Как говорят англичане -  true story that never happened  - правдивая история, которая никогда не происходила….
В реальной жизни случалось нечто подобное – и громкие уголовные дела, связанные с коллекционированием, и нелегальный полет на спортивном самолёте через советско-финскую границу, когда «сорвиголова» - бесшабашный скандинавский летчик попытался вывести семью советского диссидента на Запад. Фантастический рекорд, установленный заключенными для достижения дерзкого побега – подземный ход из лагеря  на волю длиной более ста метров – отнюдь не плод воспаленного воображения писателя-фантаста.
Главный герой романа – молодой журналист-международник Андрей Викторов волею случая оказался втянутым в запутанную и драматическую историю из-за своего дяди и самого близкого человека – московского коллекционера живописи Константина Щербакова.
В процессе написания книги действующие лица вели себя самостоятельно, не оглядываясь  на свои прообразы, если таковые и существовали. На то они и действующие лица, а не куклы, которыми легко управлять, дергая вовремя за нужные ниточки.
Впрочем, кто с уверенностью может утверждать, что не является подобной куклой и сам определяет свою судьбу?  Не зря же говорят – хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о своих планах.
……………………………………………………………………………………
                Старинный особняк из красного  кирпича
Глобальное потепление планеты, о котором давно и без видимой пользы твердят обеспокоенные ученые экологи на всех континентах, дает о себе знать с завидным постоянством. Даже промозглая старушка Англия, атрибутами которой традиционно являлись дожди, туманы и прохладный климат, в двадцать первом веке периодически изнывает от тридцатиградусной жары.
Разумеется, Москва не являет собой исключения. Последнее время в российской столице, как и во всей Европе, жарко. Июнь 2007 года выдался особенно знойным и сухим. В то солнечное утро, с которого начинается знакомство читателя с нашей историей, москвичи с утра привычно спасались от зноя, вот уже вторую неделю окутавшего удушливой волной столицу.
Прохожие, спеша на работу, старались держаться в тени, а водители не снабженных кондиционерами автомобилей (таких в России пока большинство), изнывая от безысходности, потели в многокилометровых пробках, мечтая хоть когда-нибудь добраться до работы и покинуть наконец опостылевший раскаленный салон, более похожий на душегубку. «ВольвоS80» — современный черный лимузин представительского класса, собравший воедино достижения шведского автомобилестроения, не доставлял никаких мучений водителю, сухощавому, спортивного вида бизнесмену лет пятидесяти. Хоть он снаружи и раскалялся от солнца, внутри радовал изысканным комфортом.
Температура в салоне благодаря компьютеру, встроенному в кондиционер, сохранялась стабильной — двадцать градусов по Цельсию, согласно параметрам, заданным водителем.
«Вольво» медленно двигался по Садовому кольцу в нескончаемом потоке машин, затем, миновав Павелецкий вокзал, повернул на Новокузнецкую улицу и вскоре остановился у старинного трехэтажного особняка из красного кирпича. Дом выходил фасадом на улицу.  С трех сторон  окружал тенистый двор, засаженный старыми липами и отделенный от улицы старинным кованым забором с воротами, на которых висел огромный замок. Замок, судя по ржавчине, повесили уже давно. И дом, и двор казались безжизненными и заброшенными.
У подъезда маячила фигура в бежевом летнем костюме. Упитанный человек внешностью напоминал одновременно британского премьера Черчилля и поросенка Наф-Нафа из детской сказки. Заметив подъехавший автомобиль, Наф-Наф приветственно взмахнул рукой и заулыбался, как будто после долгой разлуки встретил богатого родственника, от которого можно ждать наследства.
Между тем эти два человека до сегодняшнего дня не знали друг друга, лишь поговорили накануне по телефону, чтобы условиться о встрече. Упитанный дядя — представитель владельца особняка, менеджер по продаже недвижимости крупной фирмы. Он, уполномочен вести переговоры о цене и других деталях возможной сделки, и в случае благоприятного завершения дела получит свой процент от суммы и поэтому готов обхаживать клиента, что называется, по полной программе.
Потенциальный покупатель, прибывший в шведском автомобиле, — глава международной сети антикварных салонов,  российский бизнесмен, имеющий квартиру в  Москве, но в основном живущий в Стокгольме.
Помимо российского гражданства у него есть еще и шведский паспорт, что дает владельцу возможность беспрепятственно путешествовать по миру, не обращаясь за въездными визами. Шведов пускают без виз почти во все страны.
Неделю назад, находясь в Стокгольме, просматривая деловую корреспонденцию и газеты, антиквар наткнулся на объявление о продаже особняка на Новокузнецкой улице. Он поддался мгновенному душевному порыву и до сих пор не мог объяснить себе, зачем он ввязался в эту авантюру, хочет ли он всерьез приобрести дом, где прошло детство, или это лишь мгновенное сентиментальное чувство, не свойственное бизнесмену с многолетним опытом и холодноватым расчетливым умом, не способным на спонтанные и необъяснимые с точки зрения формальной логики порывы.
Он немедленно поручил секретарю связаться с владельцами и договориться о времени осмотра недвижимости. Именно для этого он прилетел в Москву накануне вечером.
Получив задание, секретарь толком не понял, чем так привлек его босса этот дом дореволюционной постройки в некогда купеческом Замоскворечье, но поостерегся переспрашивать сурового начальника и тщательно выполнил поручение, не задавая лишних вопросов.
 — Здравствуйте, уважаемый господин Викторов, — менеджер расплылся в лучезарной улыбке. — Меня зовут Виталий Михайлович. Я очень рад, что вы обратили внимание именно на наше объявление о продаже дома. Подобные предложения появляются на рынке нечасто. Дом в неплохом состоянии, после небольшого ремонта он может быть легко преобразован либо в жилое помещение, либо в офис — все зависит от вашего желания. Пойдемте, я покажу вам и дом, и двор, и прилегающие строения.
Антиквар молча кивнул и проследовал за ним.
Менеджер трещал без умолку о неслыханной удаче, радуясь, как дитя, что уважаемый покупатель получил шанс приобрести столь прекрасное строение за относительно небольшие деньги, ведь в центре столицы недвижимость нарасхват. И при этом, заговорщически подмигивая, обещал пятипроцентную скидку.
Опытный покупатель прекрасно понимал все трюки и уловки: дом был отнюдь не дешевым, менеджер явно лукавил, поскольку несколько миллионов долларов, которые пришлось бы заплатить, реши он приобрести особняк — весомая сумма для любого богача. Тем более что богатые люди в основном прижимисты и умеют считать каждую копейку.
Антиквар, подумав об этом, невольно ухмыльнулся. Он знал немало историй о знаменитых «Рокфеллерах», отличавшихся жуткой скупостью. Взять, к примеру, богатеев из Швеции, кое кого из них он встречал лично. А совсем недавно на глаза попалась газетная заметка, где рассказывалось о самых скромных и самых прижимистых, но — богатейших людях планеты.
Когда шведский миллиардер Ханс Раусинг, имеющий предприятия во многих странах, в том числе и в России, наконец решил продать старый автомобиль, на котором ездил не один десяток лет, на вырученные деньги он приобрел подержанную российскую «Ниву», выпущенную десять лет назад.
Самый богатый швед Ингвар Кампрад, основатель известной скандинавской мебельной компании, несмотря на состояние в двадцать восемь миллиардов долларов, четырнадцать лет ездил на одной и той же машине, летал экономклассом и останавливался   в дешевых трехзвездочных гостиницах.
Британский скупердяй — мультимиллионер Николас фон Хоогстратен накопил огромные залежи бывших в употреблении пакетиков чая. Он их высушивал, затем снова заваривал ими чай. А 82-летнюю миллионершу Генриету Хоуленд Грин, которая подогревала овсянку на батарее, так как считала, что пользоваться плитой слишком дорого, хватил удар, когда она узнала, что кухарка переплатила за бутылку молока.
«Да, в некоторых случаях деньги не столько приносят счастье, сколько указывают путь в палату для психов», — меланхолически размышлял антиквар Викторов. Вспоминая нелепости из жизни миллиардеров, он старался отвлечься, сдержать внутреннее волнение, невольно охватившее его, как только он переступил порог старинного особняка.
Все в доме было до боли знакомым и в то же время чужим — странное чувство для человека, который не был здесь несколько десятков лет. И еще этот надоедливый сладкоречивый менеджер, похожий одновременно на сказочного поросенка и английского премьера, мозолит глаза со своими дурацкими пояснениями. Викторов сам мог бы рассказать об этом доме гораздо больше любого гида.
Антиквар постоял в прихожей в раздумьях, как бы избавиться от надоедливого спутника и побродить здесь одному, прежде чем принять решение сказать «да» или «нет». Он решительным жестом прервал болтовню и тихо, но твердо сказал:
— Виталий Михайлович, искренне благодарен вам за объяснения, но я предпочел бы осмотреть дом в одиночестве и самостоятельно прикинуть, что к чему. Дайте мне два часа на размышление и осмотр дома, и после мы продолжим разговор. Антиквар достал из бумажника банкноту достоинством в сто евро и протянул Полякову:
— Сходите куда-нибудь в ресторан, где есть кондиционер, расслабьтесь, отдохните от жары.
Тот растерянно улыбался, такой поворот событий был необычным, он никогда не сталкивался с требованием оставить клиента в покое. Фактически его послали куда подальше, по известному адресу, правда, не навсегда и в вежливой форме. Что же, он предпочел не спорить и предоставил клиенту возможность осматривать недвижимость в одиночестве.
  Если у богатого клиента есть какие-то, ведомые только ему соображения,  или просто-напросто капризы, надо их выполнять. И менеджер послушно испарился из поля зрения, передав клиенту связку ключей.
Шаги отдавались гулким эхом в тишине пустого дома. Антиквар медленно поднимался по лестнице на второй этаж, где когда-то давно, совсем в другой жизни и в другом веке, располагалась квартира его родителей, в которой прошло и его далекое детство.
Сейчас, спустя почти полстолетия, все было по-иному, не сколько раз перестроено, дом, видимо, неоднократно подвергался ремонту, старые перегородки сломаны, только вот старинный паркет остался прежним, выдержал все испытания. Отциклевали его когда-то как следует, покрыли лаком, и даже сейчас он выглядит неплохо — дубовые прямоугольники, уложенные «елочкой», с красивыми вставками из красного дерева. Виктор открыл дверь в большой зал с помпезным лепным потолком, который, как ни странно, сохранился почти в первозданном виде спустя столько лет. Когда-то из этого зала соорудили некое подобие квартиры, в которой жила его семья. Стены импровизированного жилища были из фанеры, с их помощью зал разделили на комнаты. Как давно это было…
Мужчина подошел к угловому окну, когда-то здесь находилась его спальня. Под этим паркетным бруском из красного дерева, который можно приподнять с помощью лезвия ножа, он, будучи мальчишкой, прятал несколько лет старинный золотой перстень -  фамильную драгоценность, которую сейчас носил на руке.
Внезапно нахлынули и закружили воспоминания о далеком детстве, об обитателях этого особняка, некогда представлявшего собой огромный коммунальный муравейник.
Спустя полвека детство видится далеким и призрачным, почти что нереальным.  Нет-нет, да и шевельнется в душе чувство легкой и чуть грустной ностальгии по запомнившейся с детства и несбывшейся сказке о всеобщем счастье и равенстве, о нерушимой дружбе народов нашей великой страны.
Наивный оптимизм спектаклей и кинофильмов периода расцвета социалистического реализма, и сегодня нередких на телеэкранах в программах ретро, греет души старшего поколения россиян. Видимо, поэтому прошлое воспринимается ими как потерянный рай.
Чехов еще в начале XX века заметил, что русские любят свое прошлое, ненавидят настоящее и боятся будущего. Мне иногда кажется, что писатель сказал это про меня.
Я, Андрей Викторов, москвич, принадлежу к поколению коренных жителей столицы, чье раннее детство пришлось на послевоенные годы.
  Ребенку нелегко разобраться в сложном окружающем мире. И мне, и товарищам по дворовым играм, воспитанным на фильмах «Чапаев», «Ленин в Октябре», «Юность Максима», «Два бойца», с раннего детства внушали, что мы живем в лучшем из миров.
И, естественно, мы искренне верили в это. В то, что до конца жизни мы должны благодарить ленинскую партию, и прежде всего, конечно, товарища Сталина, великого вождя и учителя, за счастливое детство, за то, что где-то там, за высокими кремлевскими стенами, он днем и ночью не спит, курит трубку и думает о нас.
  «Нас вырастил Сталин на верность народу, на труд и на подвиги нас вдохновил» — так звучали накрепко вколоченные в голову строки гимна страны.
Не зря на заре советской власти Ленин отметил, что «из всех искусств важнейшим является кино». В те годы это действительно было наиболее эффективное средство идеологического гипноза.
Многие фильмы тех лет, при всей наивности, были по-настоящему талантливыми, брали за живое, и смотрели их и ребята, и взрослые по многу раз, каждый раз надеясь, что легендарный Василий Иванович, известный ныне исключительно как герой бесчисленных анекдотов, спасется от преследования белогвардейцев и благополучно переплывет реку в финале фильма, зло будет непременно наказано, а добро восторжествует.
Дети — в силу того, что отказывались согласиться со страшным концом и каждый раз надеялись на чудо. Взрослые — потому, что верили в бессмертие героя.
Во дворах мальчишки с утра до вечера с увлечением гоняли мяч, подражая спортивным кумирам — футболистам «Динамо», «Спартака», а в военных играх — героям Гражданской и Великой Отечественной. С первого класса каждый знал, что октябрята и пионеры постоянно должны готовить себя к борьбе за дело Ленина— Сталина.
Комсомольцы — без пяти минут коммунисты — верные помощники взрослых, то есть большевиков.
Существовал также нерушимый союз рабочих и крестьян, к ним примыкала «трудовая интеллигенция». Полноправными жителями социалистического государства считались и совслужащие (т. е. советские служащие). Остальные были в лучшем случае недругами. Не дай Бог мальчишке заработать кличку «меньшевик» (или, скажем, кадет, кулак, поп, капиталист, богач, купец) у товарищей по дворовым играм!
Холодом веяло от газетных статей о злобном и коварном капиталистическом мире. В них постоянно разоблачались «враги народа», «наемники иностранной разведки», «агенты мирового империализма». Врагов было много, чекисты  не сидели без дела, репрессивная машина работала и днем, и ночью.
Именно за такими, выявленными доблестными и бдительными органами тайными врагами первого в мире социалистического государства рабочих и крестьян, приезжали по ночам в притихшие московские дворы черные легковые машины. И врагом мог оказаться в одночасье любой гражданин нашей необъятной родины.
Время от времени на тихой, патриархальной, некогда купеческой Новокузнецкой улице, а бывало, и во дворе нашего старинного особняка раздавался приглушенный шум моторов — черные «воронки» выезжали на «охоту».
Жильцы привычно вздрагивали в кроватях и, утирая холодный пот со лба, с замиранием сердца ожидали зловещего стука в дверь своей квартиры — Слава Богу на этот раз пронесло!
Леденящий душу ужас, который испытывали жертвы сталинских репрессий в мчащихся в бездну «воронках», парализовал волю и способность к сопротивлению. Невинные люди были готовы признаться во всех смертных грехах. Лишь немногим удалось выйти, пройдя через все круги ада, не перемолотыми жерновами адской машины.
Согласно доктрине осуществления правосудия, провозглашенной в тридцатые годы Генеральным прокурором страны Андреем Януарьевичем Вышинским, получившим в народе «ласковое» прозвище «Ягуарьевич», презумпция невиновности отвергалась как элемент загнивающего буржуазного права.
— Не следствие, — учил Ягуарьевич, — а подсудимый должен доказывать свою невиновность в совершении преступления, если на него падает подозрение. И люди, кто осознанно, кто инстинктивно, понимали, насколько безнадежное это дело, особенно для тех, кто обвинялся по так называемым «политическим статьям».
Страна жила по старому анекдоту, как поездка в трамвае: половина народа сидела, половина — тряслась. Одновременно как бы сосуществовали два мира: один — страшный, с арестами, изощренными пытками, тюрьмами и расстрелами, а другой — обычный, повседневный.
В обычном мире все было, как у людей: дети ходили в детские сады, учились в школе, получали аттестаты зрелости. Взрослые работали, веселились, женились, ездили на курорты, слушали радио, читали газеты, а узнав о новом разоблачении очередных «врагов народа», старались отогнать навязчивую поганую мыслишку: такое может случиться с каждым, в том числе и со мной.
Другой мир жил по закону «человек человеку волк». Человек, едва он оказывался огражденным от мира железной решеткой, мгновенно переходил из одного состояния в другое. Еще час назад он был, к примеру, уважаемым врачом, профессором консерватории, блестящим дипломатом, но вдруг раздавался резкий ночной звонок и группа безликих сотрудников службы безопасности вваливалась в квартиру... он становился для всех врагом народа, и судьба его  предопределена.
В раннем детстве я стал свидетелем перехода из одного мира в другой  близкого человека — отца, и сцена обыска в квартире и его ареста запечатлелись в моей памяти на всю жизнь.
…Старинный трехэтажный особняк в Замоскворечье, ставший в первые послевоенные годы местом обитания нашей семьи, до Октябрьской революции принадлежал богатому фабриканту.
После трагических событий 1917 года и изгнания революционными пролетариями проклятого капиталиста дом некоторое время пустовал, а затем стал прибежищем многонационального коллектива квартиросъемщиков новой формации. Так продолжалось и в годы войны, и в послевоенные годы.
Устраивались, кто как мог. Работники коммунальных служб, по неизвестной, ведомой только им причине, раз и навсегда наглухо забили длинными гвоздями парадный подъезд, облицованный мрамором. Жильцы пробирались в свои комнаты с черного хода по узкой крутой лестнице. В гулком коридоре на втором этаже на длинных грязных шнурах висели засиженные мухами две «лампочки Ильича».
По обе стороны коридора располагалось множество дверей. На кухне, как солдаты, строем в два ряда стояли газовые плиты. Дом был просторен, в нем хватило места для двадцати семей. Новые жильцы превратили его в огромный коммунальный муравейник с особенным бытом, укладом и запахом.
В доме сосуществовали и тихий, отрешенный от мира ученый, и густо покрытый синей татуировкой вор, вернувшийся к жене из мест заключения, и «народные мстители» — пенсионеры, которым всегда до всего дело, и горластые работники советской торговли, военные и гражданские, люди разных национальностей — русские, татары, евреи, грузины.
Жили мирно, небольшие бытовые склоки на коммунальной кухне в расчет не шли.
Конфликтов на национальной почве тоже не было. Жильцам было глубоко наплевать на ООН и ее хартию, но они инстинктивно придерживались главного принципа, провозглашенного Генеральной Ассамблеей — мирного сосуществования и невмешательства во внутренние дела соседей.
Не последним делом была и соседская взаимовыручка.
Татары, дворники, оккупировавшие обширные подвальные и полуподвальные помещения особняка, представляли поначалу немногочисленное, но постепенно все увеличивавшееся «национальное меньшинство».
Сперва в подвал вселилась чета средних лет — Ренат и Роза с тремя детьми, затем приехали погостить и остались навсегда дядя Энвер и тетя Наиля, потом появился племянник Мустафа с молодой женой.
Сфера действия и «экспансия» татар все более расширялись. Освоившись в Москве, получив постоянную прописку и, стало быть, статус москвича, некоторые жильцы подвала забросили метлы и скребки и устроились на располагавшуюся неподалеку кондитерскую фабрику «Рот Фронт».
Благодаря этому мы, дворовые мальчишки и девчонки, могли всласть лакомиться шоколадом, который приносили соседи и по дешевке сбывали своим.
  Симпатичный дядя Гайнан, кривоногий, улыбчивый бородач, сгребал ребят в кучу и рассовывал конфеты и напоминающие по форме неровные булыжники куски шоколада сырца без обертки по карманам ребячьих курток, радовался не меньше нас, что побаловал детей, и только просил, чуть нахмурив брови, про конфеты и шоколад не болтать.
Мы, мелюзга, не разумом, а чувством соображали, что негоже подводить дядю Гайнана, хотя порой распирало от желания похвастаться шоколадными сокровищами ребятам из соседнего двора. И особенно хотелось показать, какие мы важные и какую страшную тайну доверили нам взрослые!
Благодетеля все же посадили, правда, ненадолго и за совсем другие дела, и поток сладостей с кондитерской фабрики иссяк.
Наша семья из трех человек разместилась в помещении на втором этаже в конце длинного гулкого коридора. Отец получил ордер на жилплощадь как фронтовик, нуждавшийся в жилье, в 1946 году. Лестница черного хода врезалась в начало коридора второго этажа, и для того, чтобы попасть домой, надо было преодолеть по коридору метров тридцать.
Стены заставлены разнокалиберными шкафами и тумбочками, в которых жильцы держали всякий хлам.
Бедность и теснота придают вещам множество смыслов: столы используются как стулья или полки, утюги и стопки никому не интересных книг — как груз, старые газеты — как тряпки для чистки окон и  скатерти для разделки рыбы, банки и кастрюли — как цветочные горшки, чайники — как лейки. Жизнь вещей продлевалась почти бесконечно.
Коммуналка концентрировала в себе вещи, оставляя им дополнительный шанс не оказаться на помойке. Пол во всем доме паркетный, со вставками из красного и черного дерева, в местах общего пользования замызганный почти до черноты.
Наша семейная обитель изначально представляла собой парадную залу с пятью длинными окнами и высоченным лепным потолком с золотыми амурами и другими лепными украшениями, отнюдь не соответствовавшими повседневному быту советской семьи.
Конечно, в учебниках нам обещали, что скоро, при коммунизме, мы все будем жить во дворцах.
Эстетика «дворцового» светлого будущего была в местах проведения собраний или, скажем, в метро — помпезно, импозантно, монументально.
А вот в быту простого москвича обычно соблюдался стиль убогости и простоты, граничащей с бедностью. Будущее будущим, а пока советскому человеку надо прежде всего думать о духовном, а не копить материальные ценности подобно тому, как это происходит в буржуазном государстве.
За пару недель до переезда отец нашел рукастых мужиков, соображавших в плотницком и слесарном деле, они и соорудили стены и потолок из толстой «авиационной» фанеры, скрыв нахальных амуров и  превратив помпезный зал в подобие трехкомнатной квартиры с комнатами пеналами и просторной гостиной — квадратной, с тремя окнами.
Над опущенным до привычной высоты потолком возник огромный чердак. Выкроили место и для слепой — без окна — кухоньки, нашлось место для туалета и ванной.
Собственная кухня, ванна с газовой колонкой и туалет сразу же стали предметом зависти других жильцов особняка, коллективно вынужденных довольствоваться местами общего пользования.
По утрам у туалета и ванной комнаты, располагавшихся в разных концах коммунального коридора, возникали очереди, и накал выяснения отношений в этих очередях иногда был такой же, как в винных лавках перед самым закрытием.
Дело усугублялось еще и тем, что за свет в общественных местах платили все одинаково. Это вызывало споры и настороженное отношение к гостям, приходившим к одним жильцам чаще, к другим — реже.
В коммунальных квартирах, где жильцов было меньше, расход электричества для освещения публичного пространства подсчитывался индивидуальными счетчиками. В нашем муравейнике установить столько индивидуальных счетчиков было невозможно.
  По соседству от кухни в том же коридоре на втором этаже находилась обитая дерматином обшарпанная дверь, ведущая в две мрачные, захламленные комнаты, где жили Шаламовы. Все до единого мужчины этой семьи не понаслышке были знакомы с Уголовным кодексом.
  Старик Шаламов, всегда насупленный, сутулый и небритый, зимой и летом ходивший по дому в валенках с галошами, старался держаться ото всех подальше и неохотно вступал в беседу.
Его сыновья, погодки — могучие кудрявые мужики, похожие обликом на былинных добрых молодцев, перешагнули тридцатилетний рубеж. Как и их нелюдимый папаша, они обладали богатым опытом пребывания в исправительных учреждениях страны за тяжкие грехи — воровство и грабеж.
Братья следили за внешностью и одевались одинаково, по последней моде замоскворецкой шпаны: оба носили вельветовые куртки со множеством молний, из-под которых выглядывали матросские тельняшки. На головах красовались приплюснутые кепки малокозырки, на ногах «прохоря» — так на арго назывались сапоги с мятым в гармошку голенищем.
Веселый, шальной нрав братьев сделал их кумирами дворовой детворы. Мы, дети, конечно, не раз слышали от родителей, кто они такие, но на нашем отношении к братьям это никак не отражалось. Пускай для взрослых они и были отпетыми бандитами, на которых и клейма поставить негде, а для нас братья оставались веселыми и симпатичными дядей Димой и дядей Кузей. Нам нравилось, с каким шиком они на пару пели блатные песни: «Костюмчик новенький, колесики со скрипом я на тюремную холстину променял…»
Великовозрастные детины прекрасно ладили с детворой, охотно гоняли в футбол с мальчишками во дворе, покупали им мороженое и заступались за них перед соседской шпаной. Для этих азартных, рисковых мужиков тихая жизнь казалась пыткой.
Попади они смолоду к хорошему тренеру по боксу или борьбе, из них бы получились отличные спортсмены. Но и без тренировок (если не считать физкультурной подготовкой пребывание в тюрьмах и лагерях, где приходилось постоянно отстаивать права на существование в среде себе подобных) они представляли в драке грозную силу.
Шпана — уголовники из соседнего двора — как-то раз по пробовала «наехать» на не боявшихся ни бога, ни черта братьев, причем с явно превосходящими силами: пятеро против двоих. Случилось это неожиданно для братьев, возвращавшихся, как обычно, под хмельком вечером домой с очередной гулянки.
Соседским бойцам удалось воспользоваться внезапностью, свалить Шаламовых на землю и основательно отделать ногами. Наконец, устав лупить братьев и решив, что те получили достаточно, нападавшие удалились, пнув еще разок для порядка поверженных недругов. Они были уверены, что Шаламовы долго будут ходить по врачам и не представят в ближайшем будущем серьезной опасности.
Братья между тем помогли друг другу подняться, отдышались на скамейке, а затем, собравшись с силами и раздобыв пару увесистых железных прутьев, пошли брать реванш.
Участковый милиционер Ванька Копылов, появившийся в это время во дворе, привычно изыскивая возможность выпить на халяву, разумно предпочел не вмешиваться и исчез до окончания «силового решения конфликта».
Бравым бойцам нашего двора удалось, не откладывая дела в долгий ящик, достойно поквитаться с обидчиками. На сей счет во дворе ходило много фантастических версий. Братья строго-настрого предупредили соседний двор, на понятном языке объяснив, что случится с каждым в отдельности и со всеми вместе в случае повторения агрессии.
  На следующий день, возвращаясь из школы, я встретил недальновидных драчунов. Вид у них был такой, будто боксеры использовали их в качестве тренировочных мешков. Лица цветом напоминали зрелые баклажаны и отливали синевой разных оттенков. Эти еще легко отделались и могли самостоятельно передвигаться.
Главные участники беспорядков отлеживались дома, не смея обратиться в районную поликлинику и вызвать врача. Тот был бы обязан сообщить в милицию о тяжких телесных повреждениях своих пациентов. А эта публика не стремилась к  близкому общению с органами правопорядка.
С тех пор никто и никогда не предпринимал попыток разобраться с Шаламовыми, соседские «авторитеты» старались обходить наш двор стороной.
Судьбы братьев впоследствии сложились по-разному.
Старший, Демьян, в конце концов образумился, женился и стал работать шофером на грузовике.
Будучи от природы человеком толковым, вскоре он стал бригадиром, а затем и заместителем начальника автобазы. Карьера его продолжала бы идти вверх и дальше, если бы не груз прошлых судимостей и упорные слухи о том, что он все еще поддерживает дружеские связи с преступными авторитетами Замоскворечья. Хотя Демьян не уставал повторять, что давным-давно отошел от воровских дел, но при этом так хитро ухмылялся, что поверить в искренность его слов было довольно трудно.
Младший Шаламов — Кузьма — продолжал вести беспутную воровскую жизнь с короткими бесшабашными «полетами» на свободе и долгими отсидками. Все закончилось в ресторанной драке в конце пятидесятых годов.
На нашем этаже жил примечательный субъект — Антон Модестович Прокопюк. Он подвизался в культурных кругах, был завсегдатаем театральных премьер и художественных выставок и представлялся при знакомстве критиком или искусствоведом. В среде журналистов и писателей Прокопюка не любили и побаивались, а за глаза величали не иначе как «искусствовед в штатском», поскольку его критических статей никто не читал, зато ходили небеспочвенные слухи о его связи с одним могущественным ведомством.
Жильцы коммуналки шепотом предупреждали друг друга о необходимости быть осторожным с «искусствоведом». Прокопюк развелся с женой и жил один, а по выходным дням к нему приходил в гости сын Генка, худощавый нескладный подросток, который иногда принимал участие и в наших дворовых играх.
Шаламовы особенно ненавидели Прокопюка, он отвечал им взаимностью.
Истоки этого чувства со стороны братьев было легко понять. Участковый Ванька Копылов как-то потихоньку шепнул Демьяну и Кузьме, что «искусствовед» настучал в милицию, будто они занимаются продажей краденого, и донос стал причиной неожиданного обыска у Шаламовых. Милиционеры тогда ничего не нашли — Шаламовы были отнюдь не идиоты и сумели благодаря любезному предупреждению участкового вовремя принять меры.
Братья были не из тех, кто мог оставить такую обиду без внимания. А поскольку оба были людьми в своем деле обстоятельными, то и способ расправы с обидчиком-стукачом придумали такой, чтобы к ним трудно было потом прицепиться.
Субботним вечером Демьян и Кузьма купили билеты в кино на вечерний сеанс, пригласили веселых подруг и отправились в кинотеатр «Ударник» посмотреть гремевший по Москве трофейный кинофильм «Багдадский вор».
Перед сеансом в буфете кинотеатра братья шумно поскандалили в очереди за пивом, нецензурно ругались по поводу недолива пенного напитка в кружки.
Дело дошло до вызова администратора, милиции и составления протокола.
Мужики все сделали грамотно —  получили штраф, но создали алиби. Значение этого международного юридического термина в любом законодательстве — «пребывание подозреваемого в момент совершения преступления в другом месте».
Алиби получилось железное — не запомнить скандалистов Шаламовых в кинотеатре было трудно. Да и милицейский протокол, составленный там же, являлся своеобразной индульгенцией, подтверждающей невозможность их участия в данный момент в бандитских разборках.
А в это самое время два суровых залетных бандита, которых ни до, ни после этого случая никто из жильцов нашего дома не видел, вломились в комнату Прокопюка.
Обстоятельно, не торопясь, связали хозяина, воткнули в рот самодельный кляп — умело сложенную газету, чтобы тот не мог орать, сгребли вещи и деньги и, вытащив финки с наборными плексигласовыми ручками, приготовились кончать стукача.
  Ему бы пришел неминуемый капут, если бы мой отец, случайно проходивший по коридору, не услышал подозрительный шум и сдавленные стоны. Он заподозрил неладное, ворвался в комнату и, не раздумывая, ввязался в неравный бой с грабителями, не ведая тогда, что пришел на выручку человеку, впоследствии ставшему причиной его гибели.
Все перепуталось и переплелось в этом мире. Тем не менее, он в тот вечер помешал исполнению заказного убийства. Отец получил несколько жестоких ударов в голову и грудь.
  Слава Богу, бандиты не успели пустить в ход ножи: на шум сбежались жильцы коммуналки. Соседи по коридору, схватив, что было под рукой и могло быть подспорьем в драке, бросились на помощь — народ в доме жил неробкий.
Кто-то из женщин по телефону пытался дозвониться до милиции. Быстро сообразив, что ситуация изменилась и без потерь для собственного здоровья, а, может быть, и свободы дела не завершить и вот-вот нагрянет милиция, бандиты кое-как отмахались от мужиков и бросились наутек, оставив приготовленные к реквизиции вещи и прихватив лишь бумажник с деньгами.
  Прокопюк предпочел не поднимать шума по поводу случившегося. Казалось, он даже был рад, что сбежавшиеся на шум соседки не дозвонились до районного отделения милиции, расположенного неподалеку от дома. На следующий же день после памятного происшествия он заменил дверь на дубовую, обил ее железом, вставил сложные замки, цепочку, а через пару месяцев совсем исчез из дома. Как потом говорили, ему удалось выпросить отдельную квартиру по служебной линии.
Помню день, когда мне исполнилось шесть лет. Память сохранила воспоминания о веселом празднике, устроенном для меня родителями и соседями. А глубокой ночью, когда я никак не мог заснуть и радостно перебирал в памяти события прошедшего дня, за окном послышался шум мотора.
Черный воронок появился во дворе, чтобы увезти моего отца навсегда в «другой мир».
Резкий стук в дверь, приглушенные голоса. Я застыл от нахлынувшей тревоги, предчувствия непоправимой беды. Выглянув украдкой, я увидел угрюмых мужчин, по-хозяйски рывшихся в шкафу в маминых вещах, в коробке с моими игрушками.
Мама без кровинки в лице стояла возле шкафа, ее глаза, казалось, ничего не видели. За обеденным столом сидел отец, бледный, но спокойный. Напротив, с бумагами расположился мужчина в помятой военной форме без знаков различия.
Сбоку в застывших позах на стульях замерли понятые, соседи по дому — чета пожилых татар дворников.
Я, осознав, что происходит что-то непоправимое, подбежал к отцу. Он обнял меня, поцеловал в макушку и сказал:
— Иди в свою комнату, мальчик. Все хорошо. Обняв меня, он незаметно сунул в руку небольшой круглый предмет. Я сообразил, что в этой ситуации не должен ничего спрашивать.
Я вернулся в темную спальню и разжал ладонь. Массивный золотой перстень тускло блеснул в руке. Я узнал его: перстень, обычно лежавший в ящике письменного стола у папы. Я никогда не видел его на отцовской руке. Сомнений, что сейчас придут обыскивать спальню, у меня не было, и я до отъезда воронка не выпускал перстень из рук, затем спрятал его у окна под бруском паркета, который приподнял с помощью лезвия ножа.
  Этому кольцу через много лет предстояло сыграть в моей судьбе важную роль.
Отца арестовали по ложному доносу. Он ни в чем не признался на следствии, но, тем не менее, был осужден по традиционной пятьдесят восьмой статье и спустя полгода расстрелян. Родным же, как водится, правду не сказали, а на многочисленные обращения сообщили, что заключенный Виктор Викторов отбывает наказание за антисоветскую деятельность — десять лет лишения свободы в лагерях строгого режима без права переписки.
Через год после ареста отца умерла мама. Впереди маячил призрак детского дома, если бы не дядя по материнской линии — гвардии полковник Константин Сергеевич Щерба ков.
Я с симпатией отношусь к старине во многом благодаря усилиям дяди Кости. Дядя был своим человеком в кругах московских коллекционеров, работников музеев и художников-реставраторов. Я видел, как он читает специальную литературу, ходит на лекции искусствоведов, является завсегдатаем на выставках.
В Москве он собрал больше сотни старинных картин, они были развешаны на стенах его квартиры.
  Дядя до войны был гражданским человеком. Попав на фронт после краткосрочных офицерских курсов, он начал войну в пехоте, затем служил в полковой разведке. Дошел до Берлина, превратившись за годы войны из лейтенанта в полковника, был отмечен боевыми орденами и множеством медалей.
На фронте его считали счастливчиком — пройдя ад кровопролитных боев, постоянно рискуя жизнью, он не получил ни единой царапины. Тем не менее, как и для миллионов людей, война обернулась для Константина трагедией.
Бомба, сброшенная немецким самолетом, разрушила дом, где жили Щербаковы, и унесла жизни его жены и маленького сына. Константин Щербаков остался один на белом свете, за исключением сестры с мужем и маленького племянника, то есть меня.
Дядя Костя после ареста отца подолгу жил у нас, помогал сестре, а после ее смерти посчитал своим долгом воспитать меня.
Второй этап моей жизни, более взрослый, продолжался в том же доме в Замоскворечье. Дядя, уволившись из армии, окончательно перебрался в нашу квартиру и делал все от него зависящее, чтобы заменить мне родителей. Замоскворечье всегда отличалось крутым нравом. Некогда купеческий район, следы былой роскоши которого кое-где сохранялись в виде старинных кованых заборов вокруг небольших, уютных особняков с колоннами и лепными украшения ми на фасадах (в советское время полностью закрашенными несколькими слоями краски), он пользовался дурной славой места, куда не следовало ходить по ночам.
         В Замоскворечье сохранились исторические названия улиц и переулков — Новокузнецкая, Пятницкая, Климентовский, Татарские переулки. В послевоенные годы в этом районе развелось немало шпаны.
Различные группировки уличных хулиганов то и дело выясняли сложные отношения между собой. Заводилами в них, как правило, были отчаянные пацаны, прошедшие суровые университеты в детских колониях и других исправительных учреждениях. Помню похороны парня, жившего в нашем доме, которого, как выражались блатные, «посадили на нож».
Мы, любопытные мальчишки, с улицы заглядывали в окна комнаты на первом этаже. В гробу лежал, освещаемый тусклым, мерцающим огнем свечей, молодой человек, который два дня назад живой и здоровый пил водку и орал с приятелями под гитару блатные песни на скамейке во дворе.
Впервые смерть столь очевидно показала оскал перед нашими детскими глазами, хотя нам, конечно, и до этого было известно, что уличная шпана Замоскворечья таскает в карманах ножи, кастеты, цепи, а иногда и огнестрельное оружие.
Родители предостерегали детей от общения с «плохими» ребятами, не подозревая, что другие родители так же запрещают собственным чадам по тем же причинам общаться с их благонравными отпрысками.
  Нравоучения старших не мешали нам ввязываться в драки, защищая честь двора или улицы.
Сейчас, часто говорят о росте преступности, жестокости современной молодежи, о том, что раньше жизнь была спокойней и безопасней.
Возможно, это мое заблуждение, но кажется, что в конце сороковых — пятидесятых годах в Москве было немногим лучше — и наркотики, и безудержное пьянство, и кровавые бессмысленные драки.
Даже участковый милиционер, старший лейтенант Ванька Копылов, напивался порой так, что как-то раз потерял в снегу на заднем дворе черный пистолет и безмятежно храпел на скамейке.
  Впрочем, Бог его хранил тогда от изгнания из милиции и неминуемой тюрьмы за потерю табельного оружия.
Ванька, до того, как потерял «пушку», никого спьяну не застрелил, хотя во хмелю был несдержан. А его вороватые собутыльники, жильцы дома, не умыкнули пистолет, что было им в принципе несвойственно, а, наоборот, заботливо уложив милиционера на скамейку, разыскали в снегу табельное оружие и сунули в кобуру.
Ванька был своим человеком, умел ладить и с законопослушными жильцами, и с уголовным миром, и поэтому устраивал всех в качестве участкового.
Особое место в моей детской, а впоследствии и взрослой жизни занял   Валерий Ким, маленький, худой, казался тогда стариком из-за глубоких морщин на темном лице, хотя ему вряд ли перевалило за пятьдесят.
Наверное, в далекой юности его звали как-то по-другому, по-корейски, но для меня он навсегда остался дядей Валерой, человеком, научившим меня эффективным, при необходимости безжалостным приемам рукопашного боя. Он стремился воспитать во мне хладнокровие и способность, не теряя рассудка находить выход из неожиданных ситуаций.
С легкой руки дяди Валеры я всерьез увлекся восточными единоборствами и записался в секцию борьбы дзюдо. И до окончания школы, и позднее, учась в институте, я регулярно тренировался и иногда даже занимал призовые места на районных и городских соревнованиях. И был искренне рад, когда в ознаменование победы в одном из турниров я получил серебристый значок кандидата в мастера спорта СССР.
  Дядя Валера жил в небольшой мансарде на третьем этаже. Жил тихо, обособленно. Гости, в основном пожилые корейцы, приходили нечасто. Много лет назад, еще в тридцатые годы, Ким приехал в Москву из Таджикистана, воевал, после войны отсидел срок по ложному доносу и, вернувшись из мест заключения, работал скромным бухгалтером в небольшой конторе.
Я, как и все без исключения жители дома, считал его существом мирным, неинтересным, абсолютно беззащитным. До тех пор, пока по дороге из школы домой не стал свидетелем «наезда» на корейца четырех разгоряченных водкой забулдыг.
Ким поначалу попытался урезонить амбалов, приставших к нему с угрозами и требованием дать денег на водку, вежливо почти как мне показалось, униженно просил оставить его в покое, терпеливо объяснял, что денег у него нет.
И только после того, как самый агрессивный из бандитов вытащил финский нож и толкнул Кима в подворотню, кореец доказал, что ситуация не столь безнадежна, как представлялась секунду назад.
  Под напором нападавшего он отступил, увернулся от удара и незаметным движением ладони коснулся горла громилы. Тот сделал по инерции шаг и, как подкошенный, с остекленевшими глазами рухнул на землю. Трое других ублюдков не поняли, что произошло, и застыли в нелепых, угрожающих позах, как гипсовые статуи в парке.
  Далее действие происходило, как в замедленной киносъемке. Ким сделал причудливое, похожее на балетный пируэт движение ногой — и еще двое корчились на земле, давясь от боли и изрыгая проклятья.
Четвертый, тупо взиравший на происходившее выпученными глазами, наконец сообразил, что не стоит далее испытывать судьбу и без оглядки бросился через проходной двор.
  Остальные, придя в чувство, последовали его примеру.
 Я подошел к дяде Валере и предложил помочь добраться до дому, поскольку увидел, что он прихрамывает. С этого дня и началась наша многолетняя дружба.
Запомнился день смерти Сталина.
По радио весь день передавали тревожные сообщения о резко ухудшающемся состоянии здоровья вождя. Затем народу дали возможность послушать биение сердца. И, наконец, диктор загробным голосом объявил о кончине «отца народов».
Москвичи ходили с мрачными лицами, многие плакали навзрыд. Вернувшись домой, я удивился, что дядя, казалось, нисколько не опечален смертью Сталина.
Выйдя после обеда погулять во двор, я прихватил футбольный мяч, и вскоре мы с ребятами носились по двору, оглашая его звонкими мальчишескими воплями.
Какая-то суровая женщина с заплаканными глазами подошла к нам и долго выговаривала, что в трагический день мы играем в футбол, а не скорбим вместе со всем советским народом.
Мы постарались, как умели, изобразить глубокую скорбь, но как только тетка отстала, продолжили футбольный матч. Впрочем, продолжался он недолго.
Кто-то из взрослых жильцов дома, услышав причитания незнакомой тетки по поводу смерти вождя и всеобщей скорби, выскочил во двор и разогнал юных футболистов от греха подальше. Не дай бог, стукнет бдительная, идеологически подкованная дама в милицию — проблем не оберешься.

         ИЗ ШКАФА ВДРУГ ВЫПАЛ ЗАБЫТЫЙ СКЕЛЕТ
               И ТИХО ПОВЕДАЛ  СЕМЕЙНЫЙ СЕКРЕТ
Июнь 1970 года. Наконец-то окончен университет! Отшумел торжественный вечер выпускников, декан вручил диплом и университетский значок.
Раскрыв тёмно-синюю книжицу с тисненым гербом СССР, я с удовольствием прочитал написанное каллиграфическим почерком решение государственной экзаменационной комиссии о том, что Андрей Викторович Викторов, то есть я, окончил факультет журналистики МГУ и получил специальность — литературный работник прессы.
  Будущее представлялось радужным и вполне определенным, поскольку запрос на меня из журнала «Мир и человек» на факультет уже пришел.
  Всем, в том числе и комиссии по распределению выпускников, было очевидно, что именно в отделе кадров этого журнала будет сделана первая запись в моей трудовой книжке — о приеме на работу на должность редактора-стажёра.
В важном событии была во многом заслуга дяди.
Со второго курса по настоянию Кости я стал ходить на вечерние курсы шведского языка при инязе. Мне, честно говоря, поначалу была совершенно непонятна дядина «идея фикс». Я не раз пытал его со всей занудливостью, на которую был способен, какого хрена далась ему эта Швеция и вообще Скандинавия и с какой стати я должен зубрить шведскую грамматику, когда прилично владею английским, хоть и им среднестатистическому советскому гражданину вряд ли можно воспользоваться в полной мере.
Я не собирался быть чиновником МИДа, хотя и имел там приятелей, убеждавших пойти по дипломатическому пути.
По существующим правилам, в те годы советский гражданин даже по служебным делам не имел права бывать в капиталистической стране более одного раза в год, а в социалистических странах — двух. Поэтому практическая польза от шведского виделась примерно такой, какую я бы извлек, выучив, к примеру, кумыкский или алеутский языки.
Костя не пререкался попусту со строптивым племянником, но оставался тверд в стремлении вырастить из меня специалиста по Скандинавии. У него явно было что-то на уме. Но дальше туманных намеков Константин не шел, повторяя:
— Ты собираешься стать журналистом, и это редкая для советского человека возможность посмотреть мир. Но возможно это лишь при условии, что выучишь иностранные языки. И если ты свяжешь жизнь со Скандинавией, не пожалеешь.
Постепенно я втянулся, и через полгода было немного стыдно вспоминать, какое ослиное упрямство я проявлял, не желая следовать умным советам. Впрочем, я, как и раньше, толком не представлял, как шведский язык может благотворно повлиять на мою дальнейшую жизнь.
  Тем не менее, через год я уже бойко болтал по-шведски благодаря дядиному приятелю, преподававшему на курсах иностранных языков при Министерстве иностранных дел. Его звали Свен Юханнесович Линдхольм — уроженец университетского города Упсалы. Его родители еще в начале века приехали в Россию, отец работал на предприятии Альфа Лаваль, выпускавшем знаменитые маслобойки и сепараторы и имевшем представительства во многих губерниях Российской империи.
Жизнь у шведской семьи сложилась совершенно не так, как она планировала. Гражданская война в России разбросала Линдхольмов по свету.
Главу семьи большевики посадили в тюрьму; мать с маленьким сыном могла бы, вероятно, вернуться в Швецию, но не сделала этого: она всеми правдами и неправдами пыталась узнать о судьбе мужа, скитаясь по знакомым. Юханнес между тем сидел в заключении, со дня на день ожидая самого худшего и ничего не ведая о семье. И тут произошло почти невероятное.
  Власти, разобравшись в непричастности шведского инженера к каким-либо враждебным большевикам организациям, партиям или заговорам, выпустили его на свободу.
После долгих мытарств ему удалось разыскать жену и сына, что было, конечно, большим подарком судьбы, —  но вернуться в родную Упсалу не довелось. Судьба определила будущее семье Линдхольмов — остаться в России навсегда.
  Еще до начала Второй мировой войны в институте иностранных языков появился преподаватель, швед по национальности Свен Линдхольм, при этом — советский гражданин. Он преподавал не только в инязе, но предпочитал не распространяться об этом.
  Спустя много лет тайна приоткрылась — оказалось, Свен обучал разведчиков нелегалов, которых направляли под видом шведских коммерсантов в гитлеровскую Германию. Поговаривали впоследствии и о том, что сам он — кадровый офицер разведки, почти всю войну нелегально работал в фашистской Германии под видом шведского предпринимателя и, успешно выполнив задание командования, вернулся в Стокгольм, а затем в Москву, на вторую родину.
  Я подружился со шведом, бывал у него дома. Свен охотно рассказывал об истории Швеции, о «Северной Венеции» — Стокгольме, о шведской культуре и традициях. О своей жизни в годы войны говорил мало и неохотно. Видимо, опытный разведчик слишком хорошо знал, к чему приводит излишняя болтливость. Он в ответ на мою очередную попытку разговорить его, поделиться впечатлениями о прошлой жизни сказал:
-Дружок, не обижайся, но пойми и меня… Я никогда в жизни не пожалел, что умолчал о том, о чем можно умолчать. И много раз убеждался в том, что излишняя разговорчивость может вернуться бумерангом.
Когда я перешел на пятый курс, Свен пристроил меня в скандинавский отдел редакции дайджеста «Мир и человек». Журнал издавался на русском, английском, шведском и некоторых других языках, имел корреспондентские пункты или небольшие представительства в нескольких европейских странах.
О начале такой карьеры начинающему журналисту можно только мечтать. Сокурсники по факультету журналистики, как правило, писали заметки в заводских многотиражках, а мне улыбнулось счастье попасть на практику в центральный журнал, да еще в его скандинавский отдел. Каждый журналист-международник центральной московской редакции мечтал поработать в одном из европейских представительств журнала.
Это было далеко не просто — надо не только зарекомендовать себя с профессиональной точки зрения, но и заслужить доверие партийной организации.
Через чистилище парткомиссий проходили все без исключения — и коммунисты, и комсомольцы, и беспартийные.
Беспартийным, естественно, доставалось больше всего. Коммунисты и комсомольцы, как правило, отделывались меньшими унижениями. Особенной подозрительностью отличались так называемые комиссии старых большевиков при райкомах партии, ввиду преклонного возраста отлученных от активной жизни в парторганизациях по месту прежней работы.
Но, потеряв частично или полностью зубы и разум, «верные ленинцы» до могилы пуще глаза хранили «революционную бдительность» и «коммунистическую принципиальность».
При обсуждении кандидатов на поездку за рубеж, скажем, в дружественную Болгарию старички вполне могли задать, например, вопрос: «Почему Феликс Эдмундович Дзержинский воздержался от голосования на одном из съездов?» Любого нормального человека подобный вопрос приводил в полуобморочное состояние.
  Предстояла, например, служебная командировка или оплаченная своими же деньгами туристическая поездка к братьям болгарам. Казалось, причем тут «железный Феликс» и его участие в каком-то дурацком съезде и кто его знает, почему и от чего он там воздержался и воздержался ли на самом деле? Или все это очередная выдумка бессовестных вралей историков? Приходилось вымаливать индульгенцию на поездку клятвенным обещанием выучить от корки до корки «Историю КПСС» — синий кирпич Пономарева или гораздо более интересный с точки зрения казуистики «Краткий курс истории КПСС».
Разумеется, с таким багажом можно дать «достойный отпор» зарубежным оппонентам в идеологической дискуссии. Впрочем, философов с более широким мировоззрением, оперировавших не догмами, а научными данными, способных вести на равных объективные дискуссии с западными оппонентами, в те времена на пушечный выстрел к границе не подпускали. Они вряд ли бы стали отстаивать мифические преимущества социализма в полуголодной стране. Как вещал пролетарский поэт Маяковский: партия и Ленин — близнецы братья… говорим — партия, подразумеваем — Ленин, говорим — Ленин, подразумеваем — партия. Ехидный и опасный как для рассказчиков, так и для слушателей анекдот на эту тему заканчивался так: «Это характерная черта советского строя: всю жизнь лицемерим — говорим одно, а подразумеваем другое».
Еще студентом во время практики я стал своим человеком в редакции дайджеста «Мир и человек» и был счастлив тем, что незадолго до выпускных экзаменов главный редактор пригласил меня стать полноправным членом коллектива журнала по окончании университета.
Жизнь улыбалась. Плохо ли быть выпускником университета, журналистом, работающим в престижном журнале, молодым, неженатым, да к тому же и обладателем однокомнатной квартиры? А впереди через пару недель — месячная стажировка в Швеции, в стокгольмском бюро нашего журнала.
В приподнятом настроении, бережно положив университетский диплом в карман пиджака, я, не торопясь, направился к Дому литераторов, где мы договорились встретиться с дядей Костей — отметить получение диплома и вообще «поговорить за жизнь».
Народу в ресторане почти не было. Лишь пара бородатых писателей в потрепанных костюмах пили водку, закусывая ее шпротами, и громко спорили по поводу творчества создателя рекордного количества популярных политических хроник и детективов Юлиана Семенова.
Судя по накалу дискуссии, бутылка водки на их столе была не первой.
Дядя ждал меня, заняв столик в углу богато отделанного деревянными украшениями «масонского зала». Говорят, до Октябрьской революции в этом зале собирались на свои таинственные заседания члены масонской ложи. Заказав обед, дядя поздравил меня с получением диплома и, загадочно улыбнувшись, приступил к делу:
— Ты, конечно, знаешь, Андрюша, русскую поговорку: под каждой крышей — свои мыши. Как мне кажется, англичане нашли более интересное выражение: в каждой семье в шкафу хранится фамильный скелет. Так вот, сегодня, когда ты получил документ о высшем образовании, я хочу, наконец, рассказать о фамильном скелете семейства Викторовых.
Я спокойно встретил его взгляд, но почувствовал, что моя улыбка вышла чуть-чуть неестественной, напряженной, и осознал, что сейчас узнаю что-то доселе неведомое, очень для меня важное.
Константин сделал долгую паузу и негромко продолжил:
— Ты ведь знаешь, я был дружен с твоими родителями. В доме от меня не было секретов.
 Я хотел сказать что-нибудь подобающее, но не нашел, что именно, и лишь кивнул.
— Слушай внимательно и не перебивай. —
Было заметно, что Костя волнуется.
 — Твои предки по линии отца — шведы, а настоящая его фамилия не Викторов, а Виклунд.
Это известие произвело на меня ошеломляющее впечатление. Вот что я узнал о своем отце.
Виктор родился в Москве в семье обрусевших коммерсантов Сигурда и Анны.  Помимо шведского они имели и российское гражданство, еще задолго до революции приобрели в Москве особняк, владели несколькими магазинами. Фамилия Виклунд до революции была известна в Петербурге и Москве.
Разразилась мировая война, затем Октябрьская революция, гражданская война. Виклунды не стремились в Стокгольм, где у них остались родственники. Они были убеждены в том, что революция  ненадолго, что страна скоро вернется в цивилизованный мир, к нормальной жизни. Но, как и миллионы других семей, шведская семья была сметена ураганом необузданной революционной стихии.
Мои дедушка и бабушка слишком поздно осознали опасность и в 1919 году попытались добраться до Петербурга, чтобы затем перебраться в Финляндию, а оттуда продолжить путь на историческую родину — Швецию.
  В переполненном поезде семья заразилась тифом. Когда Виктор после нескольких дней беспамятства очнулся в тифозном бараке в Твери, он узнал от соседа по палате, что стал круглым сиротой. При себе у него не осталось документов — бумаги и деньги находились у родителей и бесследно исчезли, возможно, были украдены.
Никто из персонала больницы не знал ни фамилии, ни социального положения несчастных шведов. Их быстренько похоронили по законам военного времени — в общей могиле — вместе с такими же жертвами страшной болезни. С первых месяцев большевистского переворота стало очевидно, что в стране всеобщая шпиономания и к иностранцам новая власть относится, мягко говоря, не слишком дружественно.
Ушлый сосед шведского мальчика по больничной палате Израиль Гольдман, или, как его все звали — одессит Изя, опекал Виктора в лазарете. Изя, поведав мальчишке о его непростой ситуации, осторожно оглядевшись по сторонам, достал из потайного кармана массивный золотой перстень-печатку с короной и латинской буквой V, в котором Виктор признал кольцо, которое его отец никогда не снимал с пальца.
— Я был в одной палате с твоим отцом, — сказал Изя, — но мне повезло — сумел выкарабкаться. Перед смертью он пришел в себя и просил передать тебе фамильное кольцо, сказал, что реликвии более ста лет, она переходит от отца к сыну и на ней то ли ваш фамильный вензель, то ли герб.
Храни кольцо, никому не показывай и, не дай Бог, не надевай на руку — оторвут вместе с пальцем. Это единственное наследство, что тебе осталось от родителей, пусть будет им земля пухом.
 — Пока ты в больнице, — продолжал Изя, — я оставлю перстень у себя, а то ведь здесь народ хитрый — умыкнут в два счета. А верну колечко, когда тебя выпишут, определят в детский дом и ты сможешь его надежно спрятать. А если, дай Бог, мне повезет, я устроюсь нормально — будешь жить у меня. Я одинок, вдвоем нам будет веселей. И ремеслу сапожника  тебя обучу — будем работать на пару.
Изя посоветовал мальчику при выписке и оформлении документов назваться Викторовым и указать, что его отец, ныне покойный, до революции работал мастером на одном из московских заводов.
— Проверять в этом кошмарном бардаке все равно никто ничего не будет, а жить тебе при новой власти будет гораздо легче Виктором Викторовым, сыном пролетариев, а не каких-то подозрительных шведов.  И фамилию настоящую забудь до лучших времен, пока не доберешься до Швеции. Вернется нормальная жизнь, —заключил Изя, — тогда и найдешь шведских родственников, пусть они будут живы и здоровы!
Изя знал, что говорил. В Одессе он владел до революции обувным магазином и прекрасно понимал, что в случае его возвращения в родной город местные большевики с удовольствием «оторвут буржую яйца».
Сигурд Виклунд, умирая в тифозном бараке, говорил Изе, что тревожится за сына и хотел бы, чтобы Виктор вернулся в Швецию, где у него сохранилась родня.
Но судьба распорядилась по-другому. Не могло быть и речи, чтобы добираться до Швеции в одиночку. Виктор был направлен из больницы в один из детских домов в Петрограде.
Там и началась самостоятельная сиротская жизнь.
— Папа твой, хотя и был в то время подростком, поступил разумно, последовав совету Гольдмана, — продолжал рассказ Константин. — Он назвался Викторовым, получил на новую фамилию нужные документы при выписке из больницы и молчал про фамильный секрет.
Когда Виктор освоился в детском доме, Изя возвратил ему кольцо. По совету старшего друга Виктор положил его в жестяную коробку из-под леденцов и надежно спрятал под корнями старого дуба в парке, неподалеку от детского дома.
Виктор достал фамильную драгоценность из тайника, лишь когда началась его взрослая жизнь. С Изей он продолжал дружить, добрый еврей навещал его в детском доме, искренне хотел усыновить сироту, а потом кто-то из земляков, узнавший бывшего фабриканта, донес на Гольдмана в органы, и он бесследно сгинул.
  Виктор на всю оставшуюся жизнь начисто забыл о шведском происхождении, скрывал, что с детства знает английский, французский и шведский языки. После окончания школы он поступил в военно-инженерную академию, стал военнослужащим, прошел войну и, демобилизовавшись, до самого ареста трудился инженером на закрытом предприятии.
Прежде чем жениться, а случилось это в 1937 году, Виктор честно поведал невесте свою историю. Он не хотел, чтобы она шла замуж, не зная всего о любимом человеке. Ведь став его женой, она подвергала себя риску. Но, слава Богу, она не испугалась, и они вместе стали хранить этот скелет в семейном шкафу.
К сожалению, беда подстерегла семью с другой стороны. Отца, как и миллионы граждан, обвинили в измене родине по ложному доносу.
— Вас с мамой, да и меня, ее родного брата, спасло то, что он ни в чем не признался и не дал себя оговорить, как это, сломавшись в результате пыток и угроз, сделали многие.
Случись такое — и мама, и ты, и я, как члены семьи врага народа, отправились бы вслед за ним, именно так поступали с родственниками репрессированных в те времена.
Как выяснилось, неприятностей на головы моих близких выпало предостаточно. Но главное, именно благодаря мужеству отца мы все остались на свободе.
 — Ты знаешь, — продолжал Константин, — после смерти Сталина я, пройдя множество инстанций, добился полной реабилитации твоего отца лишь во времена Никиты Хрущева. Иначе ты бы на всю жизнь остался невыездным и с несмываемым клеймом сына врага народа, осужденного за измену родине. А сегодня — все пути перед тобой открыты, насколько, конечно, это разрешено «руководящей и направляющей» силой.
— Время было непростое, — завершил дядя Костя свое повествование.— Родителей давно нет на свете, и теперь только мы двое знаем тайну семьи Виклунд. Честно говоря, рассказал я эту историю, но и сам не представляю, сможешь ли ты распорядиться секретом, да и захочешь ли?
Может, и не стоит ворошить прошлое? Ведь и сейчас в нашей вечно юной, прекрасной, самой гуманной в мире стране ты станешь невыездным ровно через минуту после того, как органы узнают, что у тебя есть заграничная родня.
Во всяком случае, если пожелаешь, когда будешь на стажировке в Швеции, попытаться выяснить судьбу шведских родственников. Но, пожалуйста, проявляй предельную осторожность и осмотрительность.
Имей в виду: вероятно, и у шведской родни не вызовет безумной радости появление племянника из Советского Союза. Я помню из рассказов Виктора, у него остался в Стокгольме двоюродный брат Гуннар, его ровесник. Если память не подводит, Виктор говорил, полное имя его родственника — Гуннар Йоханнес Виклунд. Или что-то в этом духе.
Жив ли он? Ведь прошло полвека с тех пор, как связь со Стокгольмом оборвалась. Впрочем, есть шансы, что он жив. Сейчас Гуннару около или чуть больше шестидесяти лет, если я, конечно, не ошибаюсь… Он еще, по местным меркам, мужчина средних лет, если принять во внимание, что Швеция занимает чуть ли не первое место в мире по долголетию.

                БЕЛЫЕ НОЧИ В СТОКГОЛЬМЕ
Белые ночи в Стокгольме — невиданная красота! Сегодня я своими глазами убедился, что не зря шведскую столицу называют Северной Венецией. Не напрасно я зубрил шведский язык и приложил столько усилий, чтобы приехать сюда. Пастельные, золотистые краски Старого Города, блики солнца на воде, суровое величие исторического центра Стокгольма, уютные старинные улочки, гранитные мостовые создают впечатление всеобщего покоя, умиротворенности и уюта.
У королевского замка на мосту несколько рыбаков со спиннингами пытаются поймать удачу в прозрачных водах озера Меларен. Вода в этом огромном водоеме настолько чистая, что даже капризный и чувствительный к экологическим изменениям лосось, по-шведски лакс, облюбовал Меларен, и рыболовы не без успеха охотятся за этим красавцем. По шведским законам все — каждый, кто пожелает, — может бесплатно ловить рыбу в водоемах Большого Стокгольма.
До приезда сюда я и не предполагал, что шведская столица, ровесница Москвы, столь величественна.
Конечно, я не был абсолютным профаном, кое-что знал о Швеции. Но увидеть свою мечту воочию — это совершенно другое дело. Особенно после того, как Костя рассказал о тайне семьи Виклунд... Это родина моих предков. Мне вспомнился московский приятель Яшка, у которого была похожая ситуация: отец, известный московский писатель сатирик, по происхождению — местечковый еврей, а мама, в девичестве Нарышкина — дама благородного, княжеского про исхождения.
Яшка, когда рассказывал о «предках», а они были веселые, забавные люди, обычно говорил:
— Не пойму сам толком, кто же я на самом деле — то ли жид, то ли князь! Его папаша, Вениамин Ефимович, был юморист не только по профессии, но и, что редко бывает с сатириками, хохмач в обычной жизни. Большой любитель дамского пола, он искренне обожал законную супругу и часто говорил в мужской компании:
— На вопрос «Вы однолюб?» — ответ таков: «Да, я однолюб!» Но, — добавлял старый ловелас после небольшой паузы: — при этом — «много-е…»!
…Вот уже почти час я заинтересованно наблюдаю, как высокий светловолосый швед швыряет блесну далеко-далеко и подтягивает ее, слегка поддергивая, против течения.
Неожиданно на водной дорожке взметнулся фонтан брызг, и большая серебристая рыбина совершила отчаянный прыжок над водой. Спиннинг в руке рыбака выгнулся дугой. Завязалась отчаянная борьба между человеком и рыбой, продолжавшаяся более четверти часа.
Стремясь освободиться от блесны, лосось то уходил в глубину, то выпрыгивал из воды.  У самого берега рыба вновь отчаянно прыгнула, леска лопнула со звоном, как гитарная струна, и верная, казалось, добыча мгновенно исчезла в глубине.
Я мысленно посочувствовал расстроенному рыбачку и одновременно порадовался за красавца лосося, за то, что он победил в борьбе за жизнь, что ему еще не судьба попасть на сковородку, и, может быть, поживет еще рыбина в холодной стремнине у старинного королевского замка.
Продолжая неспешную прогулку, я обдумывал планы на ближайший месяц. Именно на такой срок я командирован редакцией в Стокгольм на стажировку в бюро журнала.
Жить буду в комфорте — в центре города, в однокомнатной квартире, принадлежащей редакции. Вручая перед поездкой командировочное удостоверение и новенький заграничный паспорт, начальник отдела кадров сказал, что первое, что я должен сделать по прибытии в Швецию — побывать в советском посольстве, зарегистрироваться в консульском отделе и побеседовать с офицером безопасности.
Кадровик — отставной полковник, почесывая гладкую, эвкалиптовую лысину, долго и нудно вещал мне, как должен вести себя за границей молодой советский журналист.
Наслушавшись душераздирающих историй об опасностях, повсеместно подстерегающих граждан СССР в коварном капиталистическом мире и получив кучу советов о необходимости соблюдать бдительность и осторожность, я заверил кадровика в том, что не подведу родную редакцию и непременно буду рассказывать шведам о преимуществе социалистической системы, а также о неизбежности победы коммунизма во всем мире, в том числе и в Скандинавии.
Любопытно, как бы я выглядел, если бы принялся ревностно исполнять обещанное… Кадровик, хотя и пришел в редакцию из «органов», как мне рассказывали старшие товарищи по редакции, на оперативной работе никогда не был. За границу выезжал всего однажды — старшим в группе туристов в Болгарию.  И все его истории-страшилки — лишь плод воспаленного воображения.
Представляю, какую пытку он устроил своей несчастной тургруппе. Он казался мне старой морщинистой Тортилой, одетой по моде сороковых годов. Кадровик, как профессиональный сказочник, стращал меня опасностью случайных знакомств с иностранцами.
В конце затянувшейся беседы я несколько раз ловил себя на желании стукнуть по лысой башке бронзовой чернильницей, украшавшей с незапамятных времен массивный стол, заляпанный чернильными пятнами.
Я покинул тогда отдел кадров полностью убежденным в наличии у собеседника маразма, гармонически сочетавшегося с маниакальной подозрительностью. После «душеспасительной» беседы совсем не верилось, что западные спецслужбы заняты исключительно тем, что строят хитрые планы затащить меня в свои сети самыми изощренны ми способами…
Во время прогулки по Старому Городу я невольно возвращался к событиям сегодняшнего дня с момента, когда самолет Аэрофлота приземлился в стокгольмском аэропорту «Арланда».
Пройдя неизбежные формальности — пограничный и таможенный контроль, я очутился в огромном зале, где толпились встречающие, и сразу же углядел нужного человека, хотя до сегодняшнего дня с ним не встречался. Шофер шведского бюро журнала «Мир и человек» Бенгт Карлссон стоял в толпе с прижатым к толстому животу листом белой бумаги, на котором по-русски большими печатными буквами была написана фамилия Викторов. Бородатый, улыбчивый швед понравился мне с первого взгляда. Он приветливо поздоровался, подхватил мой увесистый чемодан и поспешил к припаркованной неподалеку старенькой машине «Вольво».
Бенгт обрадовался, что я говорю на его языке, и не придется объясняться жестами или молчать всю дорогу. Узнав, что я прежде не бывал в Стокгольме, он болтал без умолку, стараясь впихнуть в новичка тысячу полезных советов.
— Ты будешь жить в центре города, недалеко от нашего информационного бюро. Это в двух шагах от знаменитого стеклянного фонтана на площади Сергеля, который часто изображается на открытках с видом Стокгольма.
Неподалеку Старый Город — «Гамла Стан», отдельный остров из 14 островов Стокгольма, где средневековые постройки 700 летней давности прекрасно сочетаются с галереями современной живописи, авангардными бутиками и ювелирными лавками.
Обязательно следует посетить королевский дворец. Это один из самых крупных в мире действующих королевских дворцов, там хранится сокровищница шведских королей и расположена оружейная палата. Именно там много веков назад возведены первые здания будущей столицы.
Стокгольм — город тихий, ложится спать рано, это спокойное, безопасное для гостей место.
 — А как же знаменитая шведская сексуальная революция? — не удержался я от ехидного вопроса. — У нас, в России, постоянно говорят и пишут, что шведы чуть ли не пионеры в Европе и мире в раскрепощении отношений между мужчиной и женщиной и Швеция — рай свободной любви?
Бенгт ухмыльнулся. — Сексуальная революция — не помеха спокойствию города, но ты прав, — согласился он, — нравы шведов здорово изменились за последние годы. Молодежь не хочет связывать себя узами брака, и большинство просто живет парами, наплевав на традиции и условности. Так продолжается годами, рождаются дети, но их родители не торопятся вступить в законный брак. Иногда выгоднее не выходить замуж из чисто финансовых соображений, поскольку матери-одиночке полагаются от государства немалые финансовые льготы.
А что касается сексуальной революции, это вам, русским, в новинку все эти дела, а для нас дело привычное, я бы даже сказал, уже изрядно надоевшее. В центре Стокгольма есть маленькая улочка, Клара Норра Чуркогатан, там полно маленьких кинотеатров, где круглосуточно демонстрируют порнофильмы. Есть и клубы, где можно посмотреть все живьем, но такое представление стоит значительно дороже, чем кино.
И, знаешь, Андрей, кто посещает такие кинотеатры и зрелища? — Бенгт с улыбкой взглянул на меня. — Шведов почти не сыщешь, им давно все уже надоело, и они не хотят тратить деньги на такие зрелища. Разве что иногда приходят старички, которые давно забыли слово «секс», ничего не могут, но им приятно вспомнить молодость. Бывают в кино и школьники подростки, которые стремятся поскорее вкусить запретный плод.
А основные посетители — туристы из СССР и других восточных стран. Для них это явление «культурное», нельзя побывать за границей и не сходить в такой кинотеатр — соотечественники не поймут. Это все равно что в Риме не увидеть Колизей, а в Париже — Собор Парижской Богоматери.
— А как у вас обстоят дела с нетрадиционно ориентированной публикой? — поинтересовался я, подозревая, что такой вопрос — непременный атрибут русско-шведского диалога.
— Есть в Стокгольме и специальные клубы и кинотеатры для гомиков. Правда, жизнь у «голубых» не такая вольная, как, на пример, в Копенгагене — там, говорят, им разрешают даже жениться.
Но мы с тобой не из их числа — пусть нас утешают красивые девчонки, — дружески подмигнул Бенгт. — Так что не стесняйся, набирайся шведского опыта, знакомься, трахай все, что движется, гляди только, чтобы ваши же, русские, тебя не углядели за твоим маршрутом на Чуркогатан и не заложили.
Я не смог сдержать улыбки, потому что название порнографической улицы — «Чуркогатан» — переводится как «Церковная улица». Толстяк Бенгт, видимо, неплохо знает непростую советскую действительность, раз ему знакомы такие понятия, как «заложить» и повадки советских туристов: если они трезвые и в здравом уме, вряд ли афишируют посещение подобных мест. Вот что значит повседневное общение с русскими. Небось, и водку бородач пьет не рюмочками, как английский лорд (представление о культуре выпивки в Европе у меня не выходило за рамки этого образа), а хлещет стаканами, как русский мужик.
— А вот, смотри, еще одна примечательная улица, — Бенгт снова ухмыльнулся. — Мальмшильдсгатан, где всегда в любое время суток и днем, и ночью без труда найдешь шлюшку — подружку на ночь или на час. Конечно, при условии, что есть деньги. В Стокгольме таких девиц остряки называют работницами «горизонтального бизнеса».
Улица, которую облюбовали стокгольмские путаны, днем почти безлюдна, лишь пара скучающих красоток, молоденьких блондинок ярко выраженного скандинавского типа в вызывающе коротких мини-юбках, бросали профессиональные заинтересованные взгляды на проезжающих по узкой мостовой автомобилей.
Большая черная машина притормозила возле девицы, и после недолгих переговоров дверь авто распахнулась и путана впорхнула в салон. Про себя я отметил, что доступные стокгольмские девушки привлекательны, во всяком случае те, что сейчас слонялись по улице. Но я был далек от мысли потратить первый вечер в Стокгольме на посещение порнографического фильма или провести его в обществе девицы легкого поведения, хотя бы даже и шведской. Да и финансовые возможности советского командировочного не позволяли всерьез помышлять о подобных удовольствиях.
Хотя, честно признался я себе, если бы, проснувшись утром, обнаружил в кровати рядом такую красотку, то не стал бы изображать ревностного пуританина и с негодованием выпихивать ее оттуда.
Я благодушно слушал рассказы Бенгта, стараясь, по мере приближения к центру города, сориентироваться и понять, где мы находимся. Путь до дома, который должен был стать моим обиталищем в течение следующего месяца, занял от аэропорта минут сорок.
Мы въехали в Стокгольм с северной стороны и добирались до центра по Свеавеген, самой длинной, судя по карте города, столичной улице. По пути к дому мы потеряли как минимум четверть часа в автомобильных пробках.
Бенгт поставил машину рядом с домом, втиснув ее в узкое пространство между двумя автомобилями. Видно, парковка в центре города — непростая проблема, количество машин в столице приближалось к критическому.
Бенгт открыл парадное ключом, и мы поднялись пешком на третий этаж. Шофер показал квартиру, объяснил, слегка путаясь, предназначение связки ключей: вот этот — от подъезда, тот — от квартиры, от редакции, «еще бог знает от чего, потом сам разберешься».
Я был рад, что в квартире есть телевизор и холодильник — предстояло прожить здесь месяц, и такой комфорт был совсем не лишним.
Бородач просиял, получив в награду бутылку водки в качестве благодарности за хлопоты, и мы расстались добрыми приятелями, довольные друг другом.
Быстренько приняв душ, я отправился бродить по Старому Городу. Вернувшись домой после долгой прогулки, я уснул и проспал крепким сном до утра. А ровно в девять часов утра, как и полагалось примерному советскому командированному, уже нажимал кнопку переговорного устройства на калитке, ведущей в просторный двор советского посольства.
Сотрудник охраны пропустил меня в основное здание и вызвал советника Муравина, в обязанности которого, в частности, входили беседы по душам.
Официально должность Федора Ивановича Муравина называлась «советник посольства — помощник посла по вопросам безопасности». Он официальный представитель посольства по вопросам, связанным с безопасностью учреждения и его обитателей, охраной наших представительств; он также поддерживает при необходимости контакты со шведской полицией.
Федор Иванович оказался моложавым пятидесятилетним бодрячком с простодушным, немного детским лицом, обрамленным коротким ежиком седых волос.
— Ну, добро пожаловать, редактор-стажёр, — дружелюбно поприветствовал меня офицер безопасности крепким рукопожатием. — Слыхал о тебе. Хорошо, что нашел для нас время. Для полного порядка после того, как мы закончим приятное общение, ты еще зайди в консульский отдел. Там тебя поставят на учет.
Я с удивлением отметил, что собеседник — человек легкий, дружелюбный и в отличие от дремучего чудилы — своего московского коллеги, проводившего предварительный инструктаж перед поездкой, не склонный к дурацкой морализации и грозному цитированию суровых инструкций и правил пребывания советских граждан за границей.
Федор Иванович поинтересовался, как я устроился, хорошо ли знаю местный язык. Я понял по некоторым замечаниям собеседника, что основные детали моей биографии ему уже известны — видимо, информация о приезжающих в Стокгольм советских журналистах приходила к нему своевременно.
Офицер безопасности рассказал пару поучительных историй, звучавших скорее как анекдоты о том, как наши туристы пытались обворовать местные универмаги, запрятав украденное в сумочки, карманы, под рубашку или даже в бюстгальтер.
Сейчас, в двадцать первом веке, и у нас электронная система охраны стала привычной и российских гостей предупреждать уже давно ни о чем не нужно, но в те времена, дабы не выставлять лишний раз Советский Союз в нехорошем свете, предупреждать всё-таки приходилось.
В те времена после задержания за мелкие кражи злоумышленники обычно вопили истошными голосами, что это провокация против советских граждан, и тогда полиция вызывала консула из посольства для дальнейшего разбирательства.
Впрочем, как правило, злоумышленники отделывались испугом или небольшим денежным штрафом. Посидев в участке пару дней, жулики с позором выдворялись на родину.
Гораздо более серьезная кара ждала их после возвращения домой.
 Во всяком случае было ясно одно — за границу этих героев вряд ли скоро выпустят.
— Уверен, — сказал Федор Иванович, — ты достаточно умный парень, чтобы не вляпаться в подобную историю. Не советую также вступать в тесную дружбу со шведами, особенно крутить шашни со шведками.
В системе ценностей и проступков Федора Ивановича дружба со шведками стояла в одном ряду с воровством. 
— Добром это не кончится. Иностранные спецслужбы  отслеживают такие контакты и пытаются найти слабинку — алкоголь, шмотки, секс, деньги. А затем сыграть на этом и склонить к сотрудничеству.
Запомни и третье правило — не злоупотребляй спиртным. Проще говоря, не напивайся. Потеряешь загранпаспорт — считай, на карьере журналиста-международника поставлен крест. Последнее предупреждение он сделал с особенным выражением лица.
— Вот такие, брат, дела, — заключил инструктаж офицер безопасности. — Возьми мою визитную карточку с телефоном. Захочешь посоветоваться или поговорить о чем-нибудь — звони, заходи. В любом случае, загляни на днях. Расскажешь, как идет стажировка, поделишься впечатлениями. В общем, будем общаться. Может, поможешь в одном деле, касающемся развития культурных связей между нашими странами. Но об этом после, когда немного освоишься.
На прощание Федор Иванович дружески улыбнулся.
Беседа с чекистом не оставила неприятного осадка, хотя и водить с ним тесную дружбу, честно говоря, не захотелось. Вот уж поистине правильно говорили московские друзья — дипломаты из МИДа: офицер безопасности посольства может действительно помочь, если он умный, опытный и хорошо относится к людям. Это если повезет общаться именно с таким. Если же не повезет, то попадется какой-нибудь безнадежный колун, от которого в вопросах безопасности толку не будет, но жизнь членам коллектива он отравит.
Впрочем, подумал я, это в равной степени относится и к любому руководителю — и к послу, и к консулу, и даже к непосредственному редакционному начальнику.
Посещение консульского отдела отняло еще десять минут, и вскоре я бодро вышел из посольства с сознанием выполненного долга. Теперь загляну в редакцию, а затем, если сумею достаточно быстро оттуда сбежать, займусь тем, о чем не знал — не ведал симпатичный офицер безопасности Федор Иванович.
Сначала выполню поручение Константина: разыскать его старинного друга, испанца Мигеля Феррейра. Поручение казалось не слишком сложным. Мигель был из тех испанцев, борцов Сопротивления 30-х годов, которые после поражения в гражданской войне нашли вторую родину «в стране, где наше завтра является уже вчерашним днем».
В гражданской войне погибло 500 000 человек. Кто-то оказался жертвой революционного, кто-то — контрреволюционного террора.
Франко воевал против коммунистической, социалистической и демократической партий, а также партий национальных меньшинств — басков и каталонцев, неварцев.
Именно верные Москве коммунисты — борцы Сопротивления, пытаясь избежать репрессий со стороны франкистского режима, воцарившегося на долгие годы на их родине, бежали в СССР.
Но, попав в страну, чьи идеалы они защищали у себя на родине, и став ее гражданами, они лишились возможности свободного выезда. Таковы были порядки, и они распространялись на всех без исключения.
После смерти Сталина, уже во времена Хрущева и Брежнева некоторым удалось уехать в Европу. Иностранцев стали выпускать без особых проблем — но уже неохотно разрешали въехать обратно. Среди таких испанцев была и семья Феррейра, прибывшая в Швецию в начале шестидесятых и с тех пор обосновавшаяся в Стокгольме.
Мигель, как и Костя, прошел войну в рядах советской армии. Возвратившись с фронта, он после демобилизации стал работать журналистом в редакции журнала «Живопись». Когда-то в молодости он окончил художественную школу в Мадриде, прекрасно рисовал и профессионально разбирался в живописи.
Испанец искренне изумлялся, когда слышал или читал высказывания советских критиков о представителях признанного на западе российского авангарда — Кандинском, Малевиче, Лентулове, Поповой и других как о каких-то гнусных извращенцах от искусства, предателях принципов социалистического реализма.
В те годы такая точка зрения была официальной. По сути дела, это всего лишь идеологическая терминология, догма, подразумевающая, что советские художники обязаны отображать в своих произведениях достижения социализма исключительно в реалистической манере. Все остальные направления и стили предавались анафеме.
Многие советские художники были по-настоящему талантливы и, даже ограниченные идеологическими рамками, смогли создать работы, которые спустя многие десятилетия получили признание.
Сейчас цена на произведения социалистического реализма растет как в России, так и в мире, но вряд ли в обозримом будущем она достигнет стоимости авангарда.
Мигель незаметно для себя пристрастился к коллекционированию произведений живописи. На этой почве они с Костей и познакомились на каком-то вернисаже и вскоре стали закадычными друзьями.
Мигель увлекся авангардом и стал приобретать произведения русских художников этого направления. Константин в основном интересовался работами классиков традиционной русской живописи.
Коллекционирование авангарда в СССР — дело непростое. Непризнанное властями искусство не принимали в комиссионные магазины. Собирать его было не только не престижно, но и опасно — можно было прослыть человеком, преклоняющимся перед «чуждым народу буржуазным лже-искусством».
Мигель не побоялся публично заявить о себе как о ценителе русского авангарда. По натуре смелый человек, он, казалось, получал удовольствие от рискованных затей.
Может быть, он не без основания думал, что испанского коммуниста, участника войны власти оставят в покое и примут за чудачество его увлечение русским авангардом. Он разыскивал родственников, друзей, знакомых, у которых могли сохраниться работы, эскизы умерших мастеров начала века.
Испанцу везло: никому не нужные полотна, нашедшие приют на пыльных антресолях и чердаках, владельцы охотно уступали за символическую цену, иногда отдавая даром, чтобы только работы не пропали, или просто спешили избавиться от ненужного хлама.
За несколько лет Мигель стал обладателем прекрасной коллекции русского авангарда.
Поскольку семейство Феррейра находилось в близких отношениях с кем-то из лидеров пригретого в Москве руководства изгнанной из страны коммунистической партии Испании, чуть ли не с самой Пассионарией — Долорес Ибаррури, вопрос об отъезде из СССР решился безболезненно.
Более того — Мигелю разрешили захватить коллекцию. Более двухсот работ (живописные полотна, рисунки, графика) были вывезены в Стокгольм. Комиссия идеологически выдержанных экспертов министерства культуры пришла к выводу, что в собрании Мигеля нет картин, представляющих художественную ценность и не подлежащих на этом основании вывозу за рубеж. Да и просмотрели они меньше половины картин, документы по остальным заполнили формально.
Представьте себе, что было бы с экспертом, представившим в документе картину Малевича как художественную ценность.
Оказавшись в Стокгольме, испанец не сразу осознал, что в одночасье стал сказочно богат. Он, конечно, представлял, что полотна Кандинского, Малевича и Шагала на Западе недешевы, но, когда изучил каталоги европейских аукционов, понял: собрание стоит огромных денег.
Прекрасно зная, помимо родного испанского, русский, английский, французский, Мигель так же быстро освоил и шведский язык. Вообще, путешествуя по миру, он чувствовал себя как рыба в воде. Темпераментная натура не позволяла подолгу сидеть дома, требовала выхода бившей через край энергии. И Мигель придумал дело, одновременно ставшее и бизнесом, и хобби: открыл антикварные магазины в европейских столицах — Стокгольме, Вене и Лондоне.
Коллекцию русского авангарда, вывезенную из СССР, он не только сумел сохранить, но и приумножил, используя те же методы, что и в России, — поиск родственников и друзей умерших художников. А таких людей в Европе немало. Они, разумеется, не были столь наивны, как их собратья в СССР, но самостоятельно заниматься продажей картин явно не стремились. Огорчало только одно — лишившись при отъезде из СССР советского гражданства, он потерял возможность навещать Москву, которую искренне любил. Несколько раз Мигель пытался получить визу на туристическую поездку, но каждый раз ответом был вежливый отказ под тем или иным благовидным предлогом.
Коллекционер смирился с этой ситуацией, втайне всё-таки надеясь на то, что когда-нибудь порядок выдачи виз для кратких поездок в СССР станет более либеральным и проблема решится сама собой.
Пару лет назад дядя Костя получил привет от Мигеля, переданный через общего знакомого, одного из московских испанцев.
Письма не было, все было передано лишь на словах. Осторожный Мигель предполагал не без оснований, что письмо, попади оно не в те руки, могло бы навлечь на дядю Костю неудовольствие всемогущих карательных органов. Вместе с приветом испанец передал дяде бутылку знаменитой шведской водки «Абсолют» и известие, что Мигель стал преуспевающим стокгольмским жителем.
На прощание посланец сказал Константину доверительно:
— Мигель просил передать, что двери его дома всегда для тебя открыты. Найти его в Стокгольме легко. В старой части города есть антикварный магазин, который носит его имя — «Мигель Антик».
Подробную историю жизни своего испанского друга Костя поведал незадолго до моего отъезда в Стокгольм. И теперь я направлюсь искать Мигеля, которого помню еще в его московской жизни.
- Интересно, — думал я, — узнает ли он во мне того мальчишку, племянника дяди Кости?
  Антиквариат в современном мире давно и прочно занял свои позиции. Но и в более отдаленные времена собирательство редких старинных вещей, античных произведений искусства было любимым занятием знати.
Не являлись исключением и русские цари. Свидетельство тому — роскошные коллекции живописи, античных камей и других сокровищ, некогда принадлежавшие российским монархам, сохранившиеся до наших дней и находящиеся в крупнейших музеях.
  В России в советское время антикварной торговли как таковой почти не было. Даже в столице существовал лишь один специализированный магазин антиквариата.
Располагался он на Старом Арбате (впрочем, Нового Арбата тогда и в помине не было). Цены были несопоставимы с нынешними, они и сейчас кажутся абсурдными.
Если сегодня, в начале двадцать первого века, картина Айвазовского средних размеров, отличного качества и прошедшая экспертизу Третьяковской галереи, стоит как минимум несколько сот тысяч долларов, иногда на аукционах доходя до миллиона и выше, то лет тридцать назад все было абсолютно по-иному.
За такую картину в СССР никто бы не дал больше пяти-шести тысяч рублей. А на Западе и того меньше — русское искусство было не в моде, разве что все те же Айвазовский, Щедрин, Коровин и Репин были известны западным собирателям, благо долгие годы творили за границей.
Гораздо большим спросом на Западе пользовались старинные иконы, за них коллекционеры были готовы выложить приличные деньги.
Официальный курс рубля по отношению к доллару в СССР был примерно один к одному, фактически на черном рынке (официально торговля и приобретение валюты строго запрещалось) доллар стоил 4—5 рублей. Советский человек не мерил стоимость вещей западными деньгами.
В карманах наших граждан, строивших коммунизм, должны были быть только полновесные рубли. Хранение, тем более спекуляция любой иностранной валютой, считалось в те годы серьезнейшим преступлением, и наказанием  - долге годы отсидки, а порой — и высшая мера.
Пять тысяч рублей — большие деньги, за такую сумму тогда можно было купить картину первоклассного художника — Репина, Коровина, Левитана, Нестерова или, к примеру, автомобиль «Волга» — предел мечтаний для водителей советского времени.
Начиная с 90-х годов двадцатого века ситуация стала кардинально меняться — автомобиль подобного класса стоит сегодня всего несколько тысяч долларов, а картины названных мастеров — в сотни раз дороже. Вот такая гигантская трансформация и переоценка ценностей произошла за прошедшие годы.
Но, естественно коллекционирование антиквариата существовало и в советские времена. Конечно, это не афишировалось, однако и многие высокопоставленные партийные деятели, и военачальники, и работники искусств, и дипломаты обставляли свои квартиры антикварными предметами.
Выбрать всегда было из чего. У потомков зажиточных россиян сохранились, невзирая на революции и войны,  фамильные ценности. В годы войны цена на антикварные предметы падала, иногда золото и бриллианты обменивались на буханку хлеба, как это случалось в блокадном Ленинграде.
Ловкачи, лишенные стыда и совести, имевшие доступ к продовольствию, нажили таким образом на несчастье людей, умиравших от голода, несметные богатства.
А после Второй мировой войны в нашу страну хлынул поток так называемого трофейного искусства. Тысячи раритетов попали в СССР во время наступления наших войск, на заключительном этапе войны.
Из брошенных домов, из разрушенных дворцов и музеев военные выносили трофеи. Как говорилось, солдат уносил трофеи в рюкзаке, полковник — в чемоданах, а генерал — в вагонах.
За более чем полвека, прошедших после окончания войны, вывезенные сокровища фактически стали легальными. И теперь бывшие владельцы хоть до посинения могут требовать возвращения некогда принадлежавших им вещей. И законодательство, и сама процедура реституции трофейных ценностей крайне запутаны.
В наше время, когда Советский Союз распался, когда в России изменился политический строй и структура общества, антиквариат стал не только увлечением обеспеченных граждан, но и гарантированным вложением средств, не подверженным инфляции или иным экономическим факторам. Поэтому в последние десятилетия расцвел «черный» бизнес антиквариата, по своим оборотам и прибылям сопоставимый с торговлей оружием или наркотиками.
Участились похищения из музеев и частных коллекций, возникли криминальные механизмы нелегальной торговли похищенными раритетами. Как утверждали специалисты, в розыске на территории России находится более пятидесяти тысяч украденных предметов - в основном это картины или иконы из частных коллекций.
В начале ХХI века, когда стоимость работ лучших художников мира исчисляется десятками миллионов долларов, воровство произведений искусств из музеев и частных коллекций с каждым годом приобретает все больший размах. Никакие самые совершенные системы сигнализации не могут служить гарантией сохранности и надежной защитой от воров.
Музейные воры становятся героями первых полос газет и журналов, а некоторые кражи даже удостаиваются быть помещенными в книгу рекордов Гиннеса.
Вот, к примеру, в музее американского города Бостона в 1990 году были украдены картины Рембрандта, Вермеера, Дега и других раритетов. Полиция США и Интерпол сбились с ног, пытаясь выйти на след похитителей, но — увы!
А через год после этой нашумевшей истории из знаменитого музея Ван Гога в Амстердаме исчезли 20 картин одного из самых дорогих художников современности.
Однако у этой истории конец оказался более счастливым — картины обнаружились в тот же день в брошенном неподалеку от музея автомобиле. Из Стокгольмского Национального музея в декабре 2000 года трое грабителей унесли картины кисти Рембрандта и Ренуара.
По версии полиции, заказ на картины был сделан русской мафией, но весомых доказательств этому не нашлось. А в российских музеях кражи происходят с пугающей регулярностью.
Самым похищаемым русским художником является Иван Айвазовский. Это и понятно — на крупнейших аукционах мира его полотна нередко стоят  миллионы долларов. Даже всемирно известный Эрмитаж не смог избежать печальной участи — список похищенных ценностей занимает десятки страниц. И это, к сожалению, только вершина айсберга. В действительности дело обстоит гораздо серьезней.
...В корреспондентском пункте, или, согласно официальному названию, стокгольмском бюро журнала «Мир и человек», шумно. Редакция располагалась в просторной большой квартире на последнем, шестом этаже старинного здания в центре Стокгольма.
Все вокруг завалено бумагами, и народ откровенно бездельничал. Близился праздник середины лета, когда вся Швеция дружно уходит в отпуск. Шведы — народ трудолюбивый. Но какой нормальный человек будет трудиться не покладая рук накануне желанного отпуска, да еще в такую жару?
Ну а мы, русские коллеги местных редакторов, корреспондентов и переводчиков, с удовольствием принимаем традиции шведских друзей, находя в них много такого, что созвучно русской душе.
  Подготовка к выпуску июньского номера шведской версии журнала «Мир и человек» наконец-то завершена, и редакционный коллектив радовался заслуженному безделью и прекрасной погоде. А еще пару дней назад, в завершающий период подготовки очередного номера, жизнь в редакции напоминала сумасшедший дом.
Все срывалось, опаздывало, но, в конце концов, как всегда на финальной стадии, работа каким-то чудесным образом входила в запланированную колею, и красиво оформленный журнал через три дня появлялся в шведских киосках.
Московский дайджест пользовался среди скандинавов успехом и на прилавках не залеживался.
При моем появлении обитатели большой комнаты, удобно разместившиеся за большим овальным столом с кофеваркой, чашками, одноразовыми тарелками, стаканами, рюмками и бутылками, оживились. Здоровенный, усатый мужик с большим, как у борца сумо, животом, Леннарт Вальберг, заведующий редакционным отделом представительства журнала в Стокгольме, радостно приветствовал меня и еще сильнее обрадовался при виде московского торта и бутылки  водки из Москвы, выставленной на стол по случаю приезда стажера.
Рядом с Леннартом — дама лет сорока Карина Сван, ответственный секретарь редакции. В московской редакции с уважением говорили о ее профессиональных качествах. Но на первый взгляд, наиболее ценными видимыми качествами Карины был пятый размер бюста, тонкая талия и длинные ноги.
Московский стажер не осмелился публично выразить восхищение этими достоинствами — сочтут сексуально дискриминационным замечанием, хотя, судя по всему, Карина не относится к разряду оголтелых феминисток, которых в последние годы развелось в Европе великое множество.
Эти готовы в драку полезть, если кто-то будет расточать им комплименты, какие на протяжении всей истории человечества делают кавалеры прекрасным дамам.
Не дай бог поставить под сомнение равноправие женщин, рассказать анекдот на эту тему — покушение на святыни. И эта «религия», будь она распространена повсеместно, разрушила бы  институт семьи, ведь многие доходят в ней до абсурда: женщина не должна быть «за мужем», ребенку не нужен отец.
-  Нет уж, лучше мы скромно отвернемся от бюста пятого размера. По правую руку от Леннарта, близоруко щурясь, сидел плешивый мужичок лет сорока пяти, мой соотечественник, непосредственный начальник на время стажировки, Петр Владимирович Немцов, или, как его все называли, Петя. Кличка его соответствовала внешности — «бухгалтер». В юности Петя Немцов служил на флоте, оттуда судьба занесла в военный институт иностранных языков, где он выучился говорить по-шведски и по-норвежски. Выйдя в отставку в звании капитана третьего ранга, моряк попробовал себя в журналистике.
Мужиком он оказался умненьким, умел ладить с руководством и через несколько лет занял должность старшего редактора журнала. Всем бы был хорош Петя, если бы не чересчур сильная привязанность, я бы даже сказал, любовь к зеленому змию.
После регулярных редакционных посиделок по поводу и без -  мне, как самому молодому сотруднику, выпадала почетная доля — доставлять потерявшее координацию и ориентацию в пространстве и времени «тело вождя» Пети Немцова к дому на окраине Москвы.
Но судьба к нему благоволила, оберегала от неприятностей, и год назад Петя был назначен ответственным редактором в наш корреспондентский пункт в Стокгольме.
С Петей мы хорошие друзья, я работал под его началом в Москве, и в том, что я сегодня оказался в шведской столице, его немалая заслуга. Претендентов на летнюю стажировку в Европу всегда намного больше, чем количество мест в корреспондентских пунктах и представительствах журнала.
«Бухгалтер» проявил недюжинный дипломатический дар и добился того, чтобы в конце концов главный редактор остановился на моей кандидатуре.
Посидев часок в корпункте, я выскользнул на улицу, оставив веселый советско-шведский коллектив продолжать борьбу с зеленым змием. Собственно говоря, в редакции пока делать нечего.
По заданию Москвы мне предстояло написать за время стажировки несколько статей о «мостах культуры» — традиционных российско-шведских контактах с древних времен по настоящий период, о взаимовлиянии в области культуры, торговли, науки.
В принципе, материалы по данной теме можно без труда разыскать в Королевской библиотеке, расположенной в старинном парке в центре Стокгольма.
Нам с гордостью говорили, что в этой библиотеке в течение продолжительного периода работал вождь мирового пролетариата, и до сих пор там сохранился стол, за которым он создавал свои «нетленные» труды. Директор Королевской библиотеки, симпатичный ученый старик, член правления шведского Общества дружбы с СССР «Швеция — Советский Союз» решил из лучших побуждений преподнести подарок советским друзьям, издав за счет библиотеки на русском и шведском языках биографию Владимира Ильича.
Сотня книжечек была торжественно преподнесена советскому послу. Посол уже был готов направить победную реляцию в Москву и представлял, как высоко будет оценен вклад посольства в издание биографии вождя и пропаганду ленинских идей в Швеции, но как только он прочел несколько страниц, беднягу чуть не хватил апоплексический удар.
Наивный и дотошный, как и многие ученые, шведский автор описал не только русскую и шведскую ветвь генеалогического дерева Ульянова-Ленина, но и подробно рассказал о еврейских родственниках со стороны матери, начиная с прадеда Бланка. Совсем не к месту автор упомянул и калмыков в связи с национальными корнями Владимира Ильича.
Изыскания в генеалогии в советский период не приветствовались. Каждый человек — это, прежде всего, продукт развития производительных сил и производственных отношений. Он явление социальное.
Память поколений, генетический код, генетическое программирование — все это были враждебные буржуазные идеи, основанные на безответственности человека перед своей судьбой и историей, евгеника, одним словом. В то время опасно было гордиться своими дворянскими или купеческими корнями, напротив, необходимо было их самым тщательным образом скрывать, и доходило до того, что родители прятали от детей семейные архивы: письма, фотографии и дедушкины медали.
На всякий случай, а то вдруг дитя спросит: «А за кого воевал мой дедушка?»
Я уже говорил, что и мои родители помалкивали о моем происхождении. Генеалогические подробности биографии вождя старательно замалчивались официальной советской пропагандой. Само собой разумеется, книги так и не отправили в Москву.
Все подаренные экземпляры скандальной биографии запрятали под замок в подвал посольства, а затем сожгли в топке котельной. А директора Королевской библиотеки все реже и реже приглашали на приемы к советским друзьям.
Я решил приступить к работе в библиотеке через пару дней, а пока заняться другими делами.
                ДОЛОРЕС И МИГЕЛЬ
Покинув редакцию, я направился в Старый Город, чтобы продолжить знакомство со шведской столицей и разыскать магазин «Мигель Антик». Приятно находиться в этой, наиболее древней и симпатичной части Стокгольма. Основатель города — князь Биргер, или по-шведски, ярл Биргер более восьми веков назад заложил Старый Город. Само название, на местном диалекте звучащее более мягко, чем на русском — «Стокхолм», состоит из двух слов: «сток» — бревно и «холм» — холм, слово, пришедшее в далекие времена в Россию из Скандинавии.
Древняя легенда гласит, что викинги, выбирая место для поселения, пустили по воде бревно, загадав на удачу: где оно пристанет к берегу, там и быть городу. Так, согласно преданию, и началось возведение каменных крепостных сооружений, положивших начало Северной Венеции — Стокгольму.
Обойдя королевский замок, я углубился в катакомбы узеньких старинных улочек, изредка сверяясь с планом города. В некоторых из них едва могли разойтись идущие навстречу друг другу пешеходы. Блуждая по бесчисленным лабиринтам, я наконец набрел на центр антикварной торговли. Витрины роскошных магазинов соседствовали с небольшими лавками, где продавались почтовые марки, старинные пистолеты, кинжалы, ордена, медали, монеты.
Великолепие древностей, выставленных напоказ, притягивало любопытные взгляды прохожих. После недолгих поисков, не прибегая к помощи аборигенов, я нашел, что искал. Солидную вывеску — «Мигель Антик», выполненную старинным готическим шрифтом, видно издалека.
Я приблизился к витрине галереи, но медлил войти. Меня привлекли картины, выставленные на обозрение многочисленных туристов и горожан, праздно шатающихся по Старому Городу в поисках развлечений.
По крайней мере четыре или пять полотен имели явно русское происхождение. Прежде всего в глаза бросились работы авангардного стиля —  они похожи на произведения Родченко, Лентулова, Кандинского.
Конечно, и дураку ясно, что никто не рискнет выставлять оригинальную картину Кандинского в окне, цена ее слишком высока, но у русских авангардистов были ученики и последователи, которые, хоть и не стали столь известны, как родоначальники направления, но их работы на Западе по сей день пользуются устойчивым спросом.
Небольшие картины в соседней витрине, скорее, даже не картины, а этюды могли, на мой взгляд, принадлежать кисти Репина и Коровина.
Я знал от Кости, что произведения этих мастеров, наряду с признанным во всем мире Иваном Айвазовским,  интересуют не только наших, но и западных коллекционеров.
Нагулявшись вдоль окон витрин антикварного магазина, я открыл массивную дубовую дверь с золоченой ручкой в виде львиной морды и очутился в просторном зале, с пола до потолка увешанном картинами.
В магазине покупателей не было. Привлекательная блондинка скандинавского типа, очевидно, помощница владельца галереи, явно скучала. Фотографии таких румяных, длинноногих красавиц, с минимумом одежды или совсем без нее обычно публикуются на рекламных календарях или в сугубо мужских журналах типа «Плейбой».
Девушка, которой на вид можно было дать чуть больше двадцати лет,  одета в летнюю цветастую рубашку свободного покроя и модные голубые джинсы. На безымянном пальце левой руки (это не укрылось от моего взгляда) — узкое обручальное кольцо.
Девушка старательно протирала пыль на старинном бюро, богато инкрустированном перламутром и наверняка стоящем состояние.
При виде посетителя она улыбнулась дежурной, чуть равнодушной улыбкой, видимо, тотчас распознав не покупателя, а любопытного студента или заезжего туриста: потертые джинсы и рубашка с короткими рукавами в сочетании с молодой, несолидной физиономией не позволяли заподозрить во мне богача, собирающего старинные живописные полотна или другие антикварные раритеты.
Но хотя пользы от такого покупателя антикварному магазину явно не предвиделось, традиционная скандинавская вежливость не позволила девице выставить без церемоний праздного зеваку за дверь.
Побродив по магазину и оглядевшись среди антикварного великолепия, я приблизился к девушке.
 — Добрый день. Тебя что-нибудь интересует? — приветливо обратилась она по-шведски.
Я уже давно, с тех пор как начал изучать шведский язык, усвоил, что шведы, даже незнакомые, как правило, говорят друг другу «ты».
 — Можно ли поговорить с господином Мигелем? — спросил я также по-шведски.
 — Мигель скоро вернется. —
На лице девушки мелькнул проблеск интереса. — Можешь подождать в магазине или зайти попозже.
 — Я лучше подожду. — Чем скорее выполню поручение, тем свободнее буду жить.
— Могу предложить журналы. Читать по-шведски умеешь?
— А как ты догадалась, что я не швед? Что, акцент такой заметный? — Определенно не швед, — засмеялась она, — может, иммигрант или учил шведский язык где-нибудь за границей… — и, помолчав пару секунд, добавила: — Например, в Москве?
Я молча кивнул. Девушка, улыбнувшись, сказала по-русски и, что удивительно, совсем без акцента, скорее, на московском диалекте:
— Я Долорес, племянница Мигеля. Детство провела в Москве, училась в школе, и русский язык для меня родной, такой же, как и испанский. Правда, чувствую, русский стала забывать, поговорить здесь не с кем, и русских знакомых в Стокгольме нет. Разве что с дядей.
— А меня зовут Андреем, — в свою очередь представился я и не удержался от вопроса:
— Ты так похожа на шведку, Долорес. Что, и среди испанцев встречаются блондинки или это чудеса косметики?
Девушка рассмеялась, так и не ответив на мой вопрос. Мол, как хочешь, так и понимай.
— Давай я приготовлю кофе, а ты мне, пока ждем Мигеля, расскажешь о Москве. Ведь уже почти десять лет я там не была. Покупателей нет, и, видимо, сегодня не будет. Сейчас  лето - не лучший сезон для антикварной торговли.
Через четверть часа мы сидели напротив друг друга за старинным овальным столом в углу зала у окна и пили крепкий, ароматный кофе.
В Швеции прекрасно готовят кофе и по праву считают его национальным напитком, поглощая в неимоверных количествах при любой возможности.
Я вспоминал разные истории из московской жизни, о театральных премьерах, о том, что изменилось в столице за последние годы. Девушка слушала с нескрываемым интересом.
Я подумал -  забавно началась стокгольмская жизнь. Только вчера прилетел, весь вечер гулял по Старому Городу, сегодня побывал и в посольстве, и в редакции, и теперь в ожидании Мигеля коротаю время в обществе красотки Долорес, которая внешне на испанку совсем не похожа, а скорее напоминает шведку или француженку русского происхождения Марину Влади в фильме «Колдунья».
Приударить бы за этой симпатичной девчонкой. Жаль, она не свободна. Может быть, муж — суровый испанский ревнивец или даже мавр и бдительно оберегает семейное счастье, как склад с сухим порохом. Да и мне, по правде сказать, сегодня утром посольский чекист внушал, что суровые правила поведения советского человека за рубежом запрещают раскатывать губы на иноземных красавиц.
Наверное, это относится и к родственницам испанских коммунистов, и к бывшим москвичкам. А вот, к примеру, не возбраняется «трахнуть» какую-нибудь посольскую машинистку, которая вот уже вторую загранкомандировку отчаянно пытается подцепить перспективного молодого дипломата и по этому поводу переспала со всем коллективом по кругу, под неусыпным оком офицера безопасности. Или, на худой конец, отбить мужика от законной супруги.
Впрочем, и краткий роман с машинисткой — дело не всегда безопасное: партийная организация может нагадить, обяжет жениться, мол, обманул девушку, изволь за базар ответить, или карьеру поломаем.
К тому же я прекрасно понимал, поглядывая на симпатичную испанку: вовсе не факт, что девушка откликнется на мои ухаживания. Она чертовски привлекательна, племянница преуспевающего человека, и наверняка знает себе цену, а я отнюдь не Ален Делон.
Да и кошелек — сплошные слезы, дырявый, как карман бедного художника, — сразу видно: на миллионера не тяну. А девица наверняка привыкла себе ни в чем не отказывать.
— Долорес, а как зовут тебя дома, друзья и близкие? Имя Долорес звучит красиво, но уж очень торжественно. У нас, простых советских людей, это имя прежде всего ассоциируется с главной испанской коммунисткой Долорес Ибаррури, ныне — почетной московской жительницей. Кстати, ты не ее родственница?
— Нет, не родственница, Долорес -  испанское имя, оно очень нравилось Мигелю, вот он и посоветовал родителям так меня назвать. А домашние иногда зовут меня Лора, еще с детства, с московских времен, когда я ходила в русскую школу.
— А ты свободна сегодня вечером? — неожиданно для себя самого бросился я в наступление. — Сможет ли ревнивый муж пережить твое отсутствие пару часов, а ты в это время совершишь гуманный, человеколюбивый поступок — покажешь город робкому и одинокому журналисту, впервые в жизни попавшему в капиталистические джунгли.
Сначала мы, если ты, конечно, согласишься, погуляем по Старому Городу, а потом поужинаем где-нибудь в кафе. Может, сходим в кино — я ведь совсем дикий и необразованный — в Москве не видел ни одного фильма про Джеймса Бонда, у нас они запрещены. Составишь компанию?
Выпалив все это, я смотрел на девушку и гадал: пошлет ли она сейчас окончательно и бесповоротно бедного журналиста в одиночестве знакомиться со шведской столицей либо откликнется на приглашение.
Но девица не произносила ни да, ни нет и, как заправская актриса, тянула паузу, явно развлекаясь моим замешательством.
Наконец, когда уже, казалось, шансы окончательно приблизились к нулю, она соизволила ответить:
 — Муж, конечно, есть, а ты, глазастый, углядел обручальное кольцо, — улыбнулась Долорес. — Он не  ревнивец,  как ты предположил, а спокойный, уравновешенный швед, работает менеджером в концерне «Вольво», занимается продажей автомобилей в Европе.
Шведы — вообще народ не слишком ревнивый, да я ему и не давала серьезных поводов ревновать.
— А маленькие, несерьезные поводы? — не удержался я от ехидного вопроса.
 Девушка рассмеялась: — Не лови на слове.
— А муж сейчас продает машины, надеюсь, не в Стокгольме? — осторожненько продолжал я выплывать к намеченной цели.
— В Лиссабоне, будет там еще неделю.
 — Это значит, — обрадовался я, — мы пойдем сегодня в кино на Бонда? — - - Какой настойчивый — притворно нахмурилась Долорес. — Я бы даже сказала настырный, — добавила она. — Может быть, дядя Мигель так обрадуется гостю из Москвы, что не отпустит тебя до позднего вечера.
Да, кстати, какое у тебя к нему дело, если не секрет?
— Я привез ему привет от старого московского товарища — коллекционера, который, помимо того, что так же, как Мигель, собирает картины, является еще и моим дядей, можно сказать, единственным родственником...
И только я собрался продолжить рассказ, в магазин вошел хозяин.
Как не вовремя! Своим появлением испанец свел к нулю попытки договориться о свидании с симпатичной Долорес, чей муж в данный момент занимается прибыльным автомобильным бизнесом в далекой Португалии. При дяде приглашать девушку неудобно, как никак замужняя дама. Делать нечего, надо принимать действительность такой, какая она есть. Импозантный, усатый, среднего роста человек с небольшим округлым брюшком, умело скрытым классно сшитым костюмом, излучал спокойствие. Весь облик его говорил о том, что дела идут прекрасно.
Сложно сразу объяснить, что именно придает такую уверенность. И благородная посадка головы, и аккуратные усы с проседью, и умный, пристальный взгляд — все это в комплексе создает образ преуспевающего человека, знающего себе цену.
Вместе с тем было в облике Мигеля что-то неформальное, домашнее, искреннее. Ему не надо притворяться — надувать щеки, делать серьезный вид, чтобы изображать значительность. Всем и так ясно с первого взгляда — он такой значительный и есть.
Я поднялся из-за стола навстречу и представился:
— Здравствуйте, Мигель, я Андрей Викторов, племянник Константина Щербакова, вчера приехал из Москвы. Я вас сразу узнал, вы бывали у нас дома на Новокузнецкой улице. Тогда я был мальчишкой. Привез вам привет и наилучшие пожелания от Кости. Письмо он, старый конспиратор, не стал писать, а на словах кое-что просил передать.
А это — традиционный мужской сувенир. Я достал из сумки фирменную бутылку русской водки. Испанец внимательно оглядел меня, видимо, пытаясь узнать во взрослом парне мальчишку, которого когда-то видел в Москве, дружелюбно пожал руку, приветливо улыбнулся.
Оставив Долорес присматривать за магазином, Мигель повел меня в кабинет в старинном стиле, являвшийся как бы логическим продолжением антикварного великолепия, царящего в залах.
Кабинет обставлен антикварной мебелью, на стенах — темные иконы в серебряных окладах и картины. И самое удивительное, что, несмотря на это византийское великолепие и явную эклектику в подборе картин на стенах, рабочие апартаменты Мигеля выглядели уютно, и даже, я бы сказал, по-домашнему.
Вкус и характер хозяина отражался в интерьере. Может быть, впечатление домашнего уюта возникало еще и потому, что кабинет пропитан устойчивым ароматом хорошего кофе и дорогого табака.
На большом столе — художественный беспорядок: старинная лампа, малахитовый чернильный прибор, пара бронзовых канделябров, каталоги, раскрытые иллюстрированные альбомы по искусству.
— Ну, Андрей, рассказывай, каким ветром тебя занесло в Стокгольм, — начал разговор Мигель, когда мы уселись в глубокие удобные кресла.
 Он набил трубку, не торопясь раскурил. Про себя я отметил, что и испанец, как и его племянница, говорит по-русски без акцента, и говор как у коренного москвича.
После того как я обстоятельно рассказал Мигелю историю своего появления в шведской столице и ответил на многочисленные вопросы о Константине, о жизни в Москве и общих знакомых, он задумчиво произнес: — Ты не представляешь, насколько своевременно ты появился. Я не первый месяц размышляю над тем, как найти возможность связаться с Константином. И поверь, отнюдь не только для того, чтобы передать привет и сказать, что у меня все в порядке, но и для того, чтобы предостеречь его.
И сделать это я могу только лично или через доверенного человека. Сейчас поймешь почему.
Мигель, вновь раскурив трубку, продолжил: — Я уж было сам собрался в Москву, тем более предлог подвернулся. Ваше министерство культуры пригласило меня приехать в Москву на переговоры в связи с проведением выставки русского авангарда.
Экспозицию составят картины из частных собраний зарубежных коллекционеров. Вот поэтому и вспомнили о бедном эмигранте. Однако не уверен, что поездка состоится, ведь я и раньше пытался получить визу в СССР, но каждый раз под разными предлогами получал вежливые отказы. Министерство культуры хочет видеть меня в Москве, а другое, более могущественное ведомство, возможно, не даст мне этого сделать. Людей, добровольно эмигрировавших из СССР, чекисты не жалуют.
Но если дадут визу, наверное, поеду. Соскучился по Москве, по друзьям. Знаешь, Андрей, правильно говорят — мужчину влечет к оставившей его женщине и оставленной им стране. И с годами это чувство не проходит. Впрочем, теперь, когда ты появился в Стокгольме, поездка моя не столь важна.
Слушай, Андрей, внимательно, что я скажу. Ты хорошо знаешь Костину коллекцию?
Я утвердительно кивнул.
— Ему удалось собрать хорошие работы, я имею в виду собрание классической русской живописи. Глаз отменный, да и хватка, пожалуй, не хуже моей. Только интересы у нас разные. Я всю жизнь коллекционировал русских авангардистов, или «леваков», как мы их называли между собой.
А Константин всегда оставался приверженцем классической русской живописи. Я уверен, что за годы, пока мы не виделись, он преумножил коллекцию. Время от времени из-за  «железного занавеса» и до нас доходят сведения о московских коллекционерах.
И хотя у Кости немало работ русских художников, «гвоздем» коллекции является французское полотно, — продолжал развивать тему Мигель. — Это доставшийся ему по счастливому случаю пейзаж импрессиониста Клода Моне «Елисейские поля».
Картина Моне — его любимая, он скорее лишится волос, чем расстанется с ней. Да ты, наверное, и сам знаешь. Но сейчас я хотел бы поговорить о другом.
Знаешь ли, Андрей, хотя Костя равнодушен к русскому авангарду, я уговорил его — а было это лет пятнадцать назад — приобрести несколько первоклассных картин у родственников одного коллекционера, доставшихся им в наследство. Те были рады избавиться от ненужного хлама, вышли на меня, но запросили приличные деньги. У меня тогда таких денег не было, а Константин располагал крупной суммой.
Так у него появились работы Кандинского, Серебряковой, Лентулова, Малевича, Фалька.
 — Вы правы, Мигель, — ответил я. — Картина Моне по-прежнему у Кости, иногда он выставляет ее на экспозициях из частных собраний. Она помещена в каталоги, и дядя этим весьма гордится.
Что касается работ авангардистов, о которых вы только что упомянули, то я, честно говоря, не помню этих вещей. Правда, дядя перед моим отъездом в Стокгольм пошутил: «Если друг Мигель не пропил или не прогулял на Западе мои картины, он тебе их покажет, если, конечно, сумеешь ему понравиться».
— Вот сейчас я убедился, что Костя тебе полностью доверяет, — лукаво улыбнулся в усы испанец.
— Извини старика за то, что размышлял, говорить ли тебе про Костины картины в Стокгольме, и устроил  небольшую проверку. И если бы не твоя последняя фраза, думаю, не сказал бы.
Это ведь дело Кости — говорить кому-нибудь или нет об этом. Жизнь научила нас не болтать лишнего. Знаешь, мне никогда не приходилось жалеть о том, что промолчал о чем-то, а вот излишняя разговорчивость подводила, особенно в молодости. Правильно говорится в старой советской поговорке: «Болтун — находка для шпиона».
— Я вижу теперь, — продолжал Мигель, — ты в курсе Костиных дел, и, конечно, покажу картины, они в целости и сохранности у меня дома. А история такова.
Когда я окончательно решил уехать из Союза, то уговорил Костю переправить несколько хороших работ из его собрания на Запад, как говорится, на всякий пожарный случай, на черный день.
Полотна авангардистов я легко мог вывести из СССР как часть собственной коллекции. В те годы авангардисты в России мало кого интересовали, и проблем при отъезде не возникло.
Тогда я еще не решил, где обоснуюсь основательно — в Стокгольме или в Лондоне. Но сейчас разговор не об этом, — продолжал Мигель.
— Эти картины — Костино имущество, и он всегда может распорядиться им по собственному усмотрению. Они стоят приличных даже по западным меркам денег, я бы даже сказал, весьма приличных. И судя по тому, что сейчас у вас происходит в Москве и Ленинграде, я не ошибся, уговорив Костю отправить часть картин за рубеж. —
В Стокгольме они в сохранности, а с московской коллекцией проблемы, — вздохнул Мигель, — как бы совсем не потерять. Лучше бы уж Костя не дразнил гусей, не выставлял на всеобщее обозрение на выставках работы из своего собрания. Зачем злить государство, которое не любит частной собственности?
Не стоит наводить власти на размышления: почему какой-то частник в стране победившего социализма имеет собрание уникальных картин? К примеру, пейзаж Моне. Это подлинник, сомнений нет, на этот счет сделаны авторитетные заключения экспертов по творчеству французских импрессионистов из Третьяковки и из Парижа.
Ну и что из того, если она лишний раз появится в каком-нибудь вшивом выставочном каталоге? Это ведь как призыв для всяких высокопоставленных проходимцев — смотрите,  какая шикарная картина висит у меня дома!
— Ничего он не выигрывает, — завершил мысль Мигель, — только множится число «заклятых друзей», желающих заполучить картину Клода Моне. А еще лучше — всю коллекцию. И он должен быть к этому готов. Дело в том, что недавно мне кое-что стало известно от давнего друга — московского испанца, который более месяца провел в Стокгольме в научной командировке.
Так вот, он рассказал, что над известными московскими и ленинградскими коллекционерами живописи и антиквариата нависла серьезная опасность не только лишиться картин, но и оказаться за решеткой. Подруга моего московского товарища служит делопроизводителем в Следственном отделе КГБ. Как-то она ему проболталась, что в отдел поступила негласная директива: взять под контроль крупные частные коллекции в Москве и Ленинграде и найти законные предлоги отобрать их у владельцев.
Скажем, проверить их историю, чтобы потом возбудить уголовные дела и обвинить коллекционеров в злостной спекуляции с целью наживы. Чем не милая и гуманная статья в советском Уголовном кодексе? Действительно, по ней любого собирателя фантиков и спичечных коробков можно бросить в тюрьму с конфискацией имущества, и с точки зрения  правосудия все будет безупречно. Все права человека и гражданина, гарантированные конституцией, формально соблюдены.
Бессовестный грабеж будет припудрен фразами, что, шедевры русской и мировой живописи —  национальное достояние страны. А раз так — оно не должно находиться в частных руках какого-то спекулянта, а должно быть передано народу.
А на деле — тем, кто это придумал, глубоко наплевать и на Третьяковскую галерею, и на Пушкинский музей, да и на все другие музеи и галереи в мире, а также на собственный народ. Приходят с обыском, забирают коллекцию, а затем боссы отбирают, что им надо, а остальное идет в запасники музеев. А бумаги составляют так, чтобы все было шито-крыто.
И никому не придет на ум проверить, что пропало, а что осталось. И мысли такой  не возникнет, а если кто и задумается — промолчит: своя шкура дороже.
Склад, куда доставлялись ценности, конфискованные у коллекционеров, назывался лукаво и не очень понятно — «Спецхранилищем».
Приставка «спец» появилась в названии, видимо, потому что посетителями склада являлся так называемый «спецконтингент». Пределом мечтаний для многих крупных номенклатурных работников (мелкие сюда вообще не допускались) получить возможность хотя бы изредка посетить это место с целью пополнения семейных коллекций, приобретения по бросовым ценам уникальных вещей, которые, попади они в обычные магазины, стоили бы немалых денег.
Формально при обыске и последующей конфискации имущества непременно составляется опись, согласно которой предметы изымаются и доставляются на склад. Это обязательная процедура, и закон не позволяет изымать что-либо без такого списка, подписанного следователем и лицом, у которого произведен обыск.
Хитрость в том, что опись производится, как правило, небрежно, и любую вещь можно, исходя из такого описания, причислить к разряду «малоценных» и «не представляющих интереса для музеев» и подлежащих списанию.  К примеру, старинный перстень с уникальным бриллиантом в десять карат в описи фигурирует как «кольцо из желтого металла с бесцветным камнем».
Естественно, и цена его для важного покупателя «из своих» соответствует убогому описанию, то есть является мизерной, символической. Так же происходит и с картинами, иконами, мебелью и иным конфискованным имуществом, которое уже никогда не вернется к прежним владельцам, даже если им и посчастливится вновь увидеть свободу.
Попасть в подобную «кормушку» непросто. Посещения планируются строго по иерархии. Сначала товар отбирают «первые лица» — боссы и их жены, затем наступает черед «шакалов» помельче, но тоже принадлежащих к номенклатуре.
Все происходит по закону джунглей.
— Сдается мне, — продолжал Мигель, — что Константину угрожает статья о спекуляции художественными ценностями. По российскому уголовному законодательству, спекуляция — тяжкое преступление, но если этим грешат родственники или приближенные Генерального секретаря ЦК КПСС, или членов Политбюро, или крупной номенклатуры, им все сойдет с рук, даже если это неприкрытый грабеж.
Другое дело, когда коллекционированием занимается обычный человек — для такого всегда легко найти веревку нужной длины. Не успеешь оглянуться, как прослывешь злостным спекулянтом. А это — тюрьма с конфискацией  имущества.
Я вдруг осознал реальность нависшей угрозы и возможные последствия — испанец знает, о чем говорит. Он, тертый калач, ныне стокгольмский житель, а по сути — гражданин мира, понимает менталитет советских властей и отличие реальной жизни от официальной пропаганды.
А Мигель продолжал: — Именно поэтому сейчас я особенно беспокоюсь о Константине. Я уверен — его имя в списке лиц, которые в первую очередь попадают в оперативную разработку следственной бригады. Всего в нем, как я слышал, более десятка фамилий, но это только начало. Знаю, что в связи с предстоящей акцией против коллекционеров и меня вспоминали недобрым словом.
Поздновато, правда, схватились, как говорится, поезд давно ушел. Останься я в Москве, и мне бы не поздоровилось. Слава богу, дотянуться до моих картин непросто. Я даже подумываю совершить нахальный поступок — отправить десяток картин авангардистов на международную выставку в Москву, которая состоится через несколько месяцев.
  Вот взгляни, — и Мигель протянул письмо на официальном бланке — приглашение от Министерства культуры СССР и список произведений русских художников, которые просят привезти для показа в Москве. — Министерство  обещало дать государственную гарантию. А для меня выставка русского авангарда могла бы стать осуществлением долгожданной мечты побывать в Москве, где я столько лет не был. Хотя окончательного ответа  еще не дал. Что-то меня смущает.
Уж слишком суетится атташе по культуре из советского посольства, уговаривает поехать в Москву с таким энтузиазмом, как будто я его любимый родственник, от которого он ждет наследство. Или от этого зависит его карьера. Звонит чуть ли не каждую неделю. А раньше, когда я обращался за визой,  отказывали подо всякими надуманными предлогами.
— Но я в Швеции пробуду целый месяц, не запоздает ли ваше сообщение?
— Думаю, не запоздает, — произнес испанец. — А что касается Константина, попробуем вместе найти выход, что-то придумать, чтобы вывести его из-под топора. Как представляется, немного времени для этого есть — два три месяца, не больше.
Надо сказать, в одном Константин оказался дальновидным человеком: он заставил тебя выучить шведский язык. Это может пригодиться в будущем. Вдруг судьба распорядится так, что и твой дядя, и ты станете стокгольмскими жителями, как я сейчас.
Я было открыл рот, чтобы возразить, но Мигель остановил меня жестом и продолжил развивать мысль:
 — Из нашего разговора я понял, что Константин пребывает в неведении относительно того, что происходит вокруг него и коллекции.
Я ответил, что Костя озабочен происходящим, но надеется, что охота на коллекционеров минует его.
Мигель печально вздохнул и сказал:
— Либо Костя не знает о реальной угрозе, либо недооценивает ее. Может, думает, что фронтовика, орденоносца, гвардейского полковника не тронут. К сожалению, для них это не аргумент.
…Разговор с Мигелем затянулся до вечера. Он предложил, несмотря на солидную разницу в возрасте, перейти на «ты», и через пару часов я воспринимал его как вновь обретенного товарища, с которым нежданно встретился после долгой разлуки.
Испанец поведал историю, как стал шведским гражданином. Оказывается, лет десять назад, выехав из Москвы в Стокгольм, он не предполагал оставаться здесь на всю жизнь. Но постепенно привык, обжился, получил вид на жительство, а затем и гражданство. Открыл антикварный магазин в Старом Городе, бизнес оказался успешным. Как-то на ярмарке антиквариата Мигель познакомился со шведской журналисткой, женился на ней, прожил пару лет, развелся.
— Сначала жили неплохо, а потом я постепенно начал понимать, что моя шведская супруга — жуткая зануда и оголтелая феминистка. Поначалу ей удавалось притворяться нормальной, и это ввело меня в заблуждение. Если бы она могла заставить мужчину рожать, она бы это сделала. Все время пыталась меня воспитывать, а когда однажды я в шутку назвал ее фрекен Бок, помнишь, так звали гувернантку у Малыша в сказке про Карлсона, она смертельно обиделась, сказала, что за оскорбление подаст на меня в суд.
В конце концов она меня бросила. Нашла, наконец, долгожданный шведский идеал, который, как она объяснила, искала всю жизнь. Теперь ее муж, как дрессированный пудель, по утрам приносит ей тапочки в зубах. А мы остались в прекрасных отношениях. На праздники регулярно поздравляем друг друга открытками. —
А потом что, ты остался в одиночестве? — спросил я.
 — А потом я встретил другую шведскую подругу жизни, еще более занудную, чем первая, но, слава богу, не феминистку. Видно, судьба такая. Привык постепенно к скандинавскому менталитету.
Мы живем на два дома, видимся раз или два в неделю — то у нее, то у меня, и это нас вполне устраивает. Из меня не получился хороший семьянин. Скучно мне это. Вся жизнь в искусстве, в коллекции, в магазинах, которые я открыл за последние годы в Европе. Да и невозможно такого упрямого испанского осла, как я, переделать на шведский манер.
Окутанный ароматным дымом дорогого трубочного табака, Мигель продолжал рассказ. Было видно, он рад поговорить на любимую тему — об искусстве и антикварной торговле и не стремится афишировать личную жизнь. Впрочем, может, и нет у него никакой личной жизни. Или она не стоит того, чтобы ее обсуждать.
— Я по-настоящему счастливый человек, потому что моя работа, мое хобби и моя жизнь являются логическим продолжением друг друга. Причем, поверишь, Андрей, или нет, я работаю с утра и до вечера не ради денег, хотя, безусловно, и они важны. И я благодарен судьбе за то, что она подарила такую интересную жизнь.
Детей, к сожалению, нет, Бог не дал. Наверное, поэтому я так привязан к племяннице, она мне как дочь,  - ответил Мигель. — Остальные родственники, в том числе и ее родители, не прижились в Стокгольме и возвратились на родину.
Кое-кто из родных уехал во Францию. А племянница поступила в Стокгольмский университет и осталась со мной, как она шутит, с целью украшать мою жизнь. Что, впрочем, успешно и делает. Правда, ей сейчас приходится заботиться не только обо мне, но и о другом мужчине.
Год назад Долорес вышла замуж, муж — перспективный менеджер. Делает неплохую карьеру, прекрасно относится  к жене, мечтает, чтобы Долорес сидела дома, денег у него достаточно, трудиться ради куска хлеба не нужно.
Только скучно дома, вот и работает она у меня — и помощником, и секретарем, и продавцом. В общем, на все руки мастерица. Чутье есть, скоро будет настоящим экспертом по антиквариату. Да и в университете продолжает учиться — остался последний курс. Будет искусствоведом и, надеюсь, останется работать в фамильном бизнесе. А сейчас она заменяет продавца, который ушел в отпуск.
Мигель несколько раз во время беседы возвращался к московским событиям. Было видно: испанец всерьез озабочен судьбой давнего друга Константина и размышлял о том, как бы осуществить фантастическую идею — убедить Костю продать коллекцию живописи и перебраться в Стокгольм, став компаньоном Мигеля по антикварному бизнесу.
Все эти идеи казались настолько далекими от реальности, что я не стал убеждать собеседника в несбыточности фантазий.

                МОРДОБОЙ В СТАРОМ ГОРОДЕ

 …За неспешной беседой время пробежало незаметно, и, когда племянница Мигеля нарушила нашу с ним идиллию, часы пробили семь вечера.
— Ну что, раздумал идти в кино, Андрей? А то пригласил девушку и совсем забыл о ней, с притворной укоризной сказала Долорес. — Если хочешь попасть сегодня в кино на своего Джеймса Бонда, надо собираться. Я выяснила, сеанс в кинотеатре в центре города начинается в восемь вечера. Надо прийти заранее, а то билетов не будет.
Мигель хитро прищурился.
— А ты, Андрей, оказывается, не промах, не терял время даром, ожидая меня, уже успел договориться с дамой? Смотри, вернется супруг, надерет уши. А заодно и племяннице. —
И добавил, иезуитски улыбнувшись: — Может, и мне с вами пойти, чтобы компания выглядела более респектабельно?
— Милый дядюшка, не изображай занудливого шведского пуританина, все равно не получится, — рассмеялась девушка. — Швеция ведь не Афганистан, и, если женщина появляется на улице не с мужем, а с приятелем мужчиной, в Стокгольме за это не забрасывают камнями. Так что оставайся дома, а мы пойдем в кино. Милый дядя Мигель, ты слишком импозантен со своей трубкой и усами, чтобы по вечерам бегать по молодежным кинотеатрам.
Вопреки ожиданиям, долгожданный фильм о приключениях знаменитого агента британской разведки 007 не произвел на меня особого впечатления. И дело не в Шоне Коннери, который блестяще играл Джеймса Бонда, и не в его партнерах по фильму «Голдфингер».
Просто я не сумел сосредоточиться на приключениях суперагента и ловил себя на том, что девушка, сидящая рядом, значительно интереснее фильма.
Долорес соизволила уговорить себя на поход в кино, и я размышлял, как бы удержать ее подольше после окончания фильма. Можно, конечно, предложить поужинать в кафе, а затем пригласить на кофе в мою казенную квартиру.
Последнее, думал я, вряд ли реально. Едва ли она расположена в первый вечер совершать такие визиты. В кинозале, как бы невзначай, я коснулся ее руки, однако не встретил ответного отклика. Прекрасная дама была дружелюбна, но индифферентна, как мраморная статуя.
Фильм закончился в десятом часу вечера. На улице светло — белые ночи, хотя уличные фонари зажглись. На центральной площади вокруг стеклянного фонтана шумела молодежь. Мне показалось, что большинство молодых людей были не скандинавы, а выходцы из арабского мира и Африки.
Некоторые — явно нетрезвые или обкуренные каким-то зельем, это было заметно по расширенным зрачкам и остекленевшему взгляду. Они вели себя агрессивно, задирались, орали, приставали к прохожим, но мгновенно приобрели смиренный облик при виде полицейских — могучего парня и белокурой девушки, одетых в униформу.
Еще бы! На поясе  — «джентльменский набор» полицейского — кобура, большая резиновая дубинка и наручники. Только двое повздоривших молодых субъектов в майках, плотно облегавших могучие плечи, расписанные разноцветной китайской татуировкой, слишком разгоряченные, чтобы вовремя заметить полицейских, продолжали выяснять отношения.
Один выхватил из кармана американский нож-бабочку, второй угрожающе размахивал армейским ремнем с металлической пряжкой, готовый отразить атаку. Утром, во время своей прогулки по городу, я был несказанно удивлен, увидев такие ножи в свободной продаже в популярных среди молодежи магазинах, где торгуют подержанным военным барахлом — камуфлированной одеждой, армейскими ботинками, компасами.
Драчуны, не заметившие блюстителей порядка, так и не смогли показать свою доблесть в драке. Через мгновенье, скрученные полицейскими, оба лежали, уткнувшись мордами в асфальт. Девушка справилась с хулиганом столь же быстро, как и ее напарник.
Щелкнули наручники, орудия драки конфискованы, и хулиганы, сопровождаемые служителями порядка, с покорной безысходностью двинулись к стоявшему поблизости полицейскому автомобилю.
— Пойдем в Старый Город, — предложил я Долорес. — Вчера вечером, когда я гулял по маленьким улочкам, обнаружил симпатичное кафе. Оно закрывается после полуночи, мы успеем, не торопясь, посидеть, поужинать, выпить кофе, и потом я тебя провожу домой.
  Она кивнула в знак согласия и улыбнулась, видя, что я не смог скрыть радость на лице. Мне действительно не хотелось расставаться с ней в этот романтический, прозрачный летний вечер, и не только потому, что девушка приглянулась с первого взгляда, с момента, когда я вошел в магазин Мигеля и увидел ее.
По характеру я человек, который любит одиночество, оно меня абсолютно не тяготит. Но при всей любви к одиночеству сегодня мне нужна компания, потому что так приятно быть здесь, в Швеции, в Стокгольме, и хотелось разделись с кем-нибудь эту радость. Тем более — с такой симпатичной девушкой.
— Андрей, ты только не обижайся. Я с удовольствием посижу с тобой в кафе, только  договоримся, что за наш ужин заплачу я. Ты ведь приехал на стажировку в редакцию, откуда деньги у стажера? Ты и так потратился на билеты в кино. Учти, пойду с тобой в кафе только на моих условиях. А потом проводишь меня домой, это недалеко отсюда. Согласен?
— Милая Долорес, — мягко произнес я. — Разреши мне изобразить из себя хоть раз подобие настоящего мужчины. Денег у меня на сегодняшний вечер достаточно, а завтра, если скромная сумма — три тысячи шведских крон, выданных молодому и перспективному журналисту на месяц, закончится, я попрошу тебя пристроить меня к дяде Мигелю вешать картины на стену или двигать антикварные шкафы.
Или обращусь к твоему деловому мужу, наймусь мойщиком машин, которые он затем будет продавать по всему миру. Я, таким образом, получу нормальную шведскую зарплату, и это позволит сохранить мужское достоинство и врожденную гордость советского человека.
Тогда я смогу, накопив денег, изредка приглашать тебя в кино или на ужин, не опасаясь благородных порывов оказать финансовую поддержку бедному стажеру.
Девушка вспыхнула.
— Прости, я не думала тебя обидеть. В Швеции ведь принято даже между родственниками и близкими людьми делить расходы на подобные развлечения.
— Тогда эта традиция — пока единственное, что мне не нравится в Швеции. Я всё-таки русский человек, а у нас другие привычки, чем у европейцев в таких делах. Так что программа остается прежней, за исключением твоего предложения.
Мы направились к старинному каменному мосту, соединяющему современный центр Стокгольма со Старым Городом. Теплая безветренная погода, мягкий прозрачный свет белой ночи, яркие огни витрин и сувенирных лавок, разноязыкие группы беззаботных туристов, приехавших полюбоваться красотами «Северной Венеции» — все это придавало прогулке уютное очарование.
Но вдруг в душе прозвенел негромкий, тревожный звоночек. Я не понимал причину этого сиюминутного, внезапно возникшего, как бы ни с того ни с сего, беспокойства. И, слушая беззаботные рассказы своей милой спутницы о Стокгольме и его традициях, я старался угадать причину неприятного холодка в подсознании. То ли это просто блажь, то ли интуиция посылала предупреждение, чтобы я держал ушки на макушке?
В чем же причина? Я пытался найти ответ, делая вид, что поглощен рассказами Долорес. Объективно говоря, весомые основания для беспокойства есть. Ведь я, можно сказать, вызывающе наплевал на правила поведения советского человека за рубежом. Первый же день пребывания в шведской столице провожу в обществе испанской красотки, и это само по себе может вызвать обоснованные сомнения в моем законопослушании у тех, кто приставлен надзирать за советскими гражданами.
Стокгольм, хотя и европейская столица, город с миллионом жителей, но исторический центр небольшой, камерный, и по вечерам там болтаются тысячи бездельников. И если фортуна повернется спиной, есть шансы столкнуться лицом к лицу, к примеру, с офицером безопасности  или другими «службистами в штатском», которые зафиксировали мою физиономию в посольстве и знали, кто я такой.
Не следовало бы так явно дразнить гусей. Но я не искал компромисса со здравым смыслом, который время от времени бубнил: «Не болтайся на людях с иностранками. Засекут — выкинут из Швеции за милую душу на следующий же день и в редакцию напишут: не того послали, не оправдал ваш стажер высокого доверия, хромает у него мораль, и вообще какого хрена вы таких как он, морально и политически незрелых людей, держите в серьезном журнале?»
Я не тешил себя дурацкими иллюзиями о собственной безнаказанности, сознавая, что репрессивная система родного государства, где «так вольно дышит человек», стремится знать о своих гражданах, а значит и обо мне, всю подноготную, но до поры до времени делает вид, что это ей безразлично.
Человеку кажется, до него ей нет дела, ничего в частной жизни ее не интересует и не касается. Он приходит к мысли, что можно делать, что душе угодно, все больше уверяясь в собственной неуязвимости. Но это лишь иллюзии, никакой частной жизни нет и быть не может, органы знают все и вся. Они тщательно собирают сведения, на которых для достижения какой-то своей цели можно потом сыграть, запугать потенциальный «объект», заставить его прогнуться и покорно выполнять то, что велят «люди из системы».
Важны факты, детали интимной жизни и характера людей: такой-то человек нечист на руку, этот — бабник, его друг — диссидент, сидел в тюрьме, а его племянник, страшно подумать, тайный гомосексуалист. В такой схеме нормальных людей быть не должно. За каждым добропорядочным членом общества найдется тайный грешок, слабинка, которую можно использовать в своих целях.
Любая компрометирующая информация при случае может пригодиться. Мораль никого не волнует. Главное — заставить любого члена общества, от дворника до академика, преданно служить и быть преисполненным благоговением, почтением и ужасом. Иначе в какой-то момент система пробуждается и безжалостно, как разъяренный слон, крушит все, что вызывает ее раздражение и не подчиняется ее правилам.
«Не следует, — подумал я, — и мне об этом забывать. Нельзя допустить, чтобы внутренняя настороженность, готовность ко всяким неожиданностям, важная во время рискованных предприятий, сменилась дурацким благодушием».
Беда может прийти отовсюду. Не прошло и пяти минут, как я на собственном опыте убедился в справедливости этой горькой истины. Пройдя по главной улице Старого Города, ярко освещенной витринами бесчисленных сувенирных магазинов, мы свернули в узенький переулок и вышли на крошечную площадь. Там, на первом этаже старинного дома, располагалось обнаруженное мною вчера уютное кафе.
Площадь была безлюдна. За спиной послышался приглушенный звук быстрых шагов. Не успел я оглянуться, как получил удар по голове.
Искры брызнули из глаз, и я мешком, лицом вниз, рухнул на брусчатую мостовую, почти потеряв сознание. Мгновеньем позже я ощутил жестокий удар ботинком по ребрам. Но, будучи оглушенным, почти не почувствовал боли.
В замутненном, расколовшемся на фрагменты сознании мелькнула мысль: вот сейчас еще пара ударов по голове, и конец. Прямо как в детской страшилке — «недолго мучилась старушка в злодейских, опытных руках, ее обугленная тушка — в высоковольтных проводах». И я сейчас вроде этой злосчастной старушки. Либо насмерть прибьют, либо, когда так бьют по черепу, есть неплохие шансы стать клиническим идиотом,
Но больше ударов не последовало. Кровь застилала глаза, я едва различал происходящее. Волосатая ручища с вытатуированным у запястья синим морским якорем шарила в нагрудном кармане моей джинсовой рубашки, где лежал паспорт и командировочные деньги, немалая сумма — три тысячи шведских крон.
Неужели я стал жертвой банальных грабителей?
Мужик обстоятельно, несуетливо выгреб содержимое кармана, это было как в замедленной съемке. Я безучастно следил за его действиями, будто все это происходило с кем-то другим. На мгновенье в сознании выплыло круглое, улыбчивое лицо офицера безопасности Федора Ивановича Муравина, который не далее, как сегодня утром предупреждал меня: лишишься паспорта — потеряешь или украдут, не имеет значения — конец твоей карьере журналиста-международника, на всю оставшуюся жизнь станешь невыездным.
Вот уж накаркал, гад ползучий! И черт бы подрал эту шведскую шпану. И какого хрена Стокгольм называют самым мирным и спокойным на свете городом, в котором не страшно гулять в ночную пору. Где полиция?
Впрочем, спасибо этим уродам, если не убьют, а удовольствуются деньгами. А на фига им, собственно, моя жизнь и паспорт? И как же я без него? И слабая надежда: может, бросят документы за ненадобностью? Обрывочные мысли проносились, как в калейдоскопе, меняя друг друга, в бедной травмированной башке.
Я вдруг с ужасом осознал, что если не придумаю немедленно что-нибудь, что поможет вернуть документ, то уже завтра с позорной справкой о потере паспорта и парой живописных синяков на морде буду препровожден консульским сотрудником в аэропорт «Арланда», и пребывание в стране викингов бесславно и нелепо завершится.
А справка понадобится для того, чтобы наши пограничники, после идентификации сомнительной личности с синяками на морде, пропустили потерявшего паспорт придурка на истосковавшуюся по нему Родину-мать.
И будьте уверены: в Москве за такой проступок достанется на полную катушку, мало не покажется.
Лежа на мостовой в обездвиженном состоянии, я тупо разглядывал тяжелые ботинки внушительного размера, соответствовавшие комплекции субъекта, нокаутировавшего меня на мостовую. Краем глаза  видел, что его подельник прижал мою пытавшуюся сопротивляться спутницу к стене, рукой сдавив ей горло. Вот уж не повезло девчонке, зря она согласилась провести вечер с таким невезучим типом, как я.
Драма развивалась бесшумно, совсем как в старинном, немом фильме ужасов. Видимо, я оглох от удара в правое ухо, слух резала звенящая тишина. И тут обидчик допустил просчет.
Мой плачевный вид, наверное, навел его на мысль, что он вывел меня из строя, и я не являюсь источником опасности. Его помощник также завершил свою часть грязной работы. Прислонив потерявшую сознание девушку к низкому подоконнику, он взял сумочку, заглянул внутрь, что-то достал оттуда, спрятав в карман, и небрежно отшвырнул сумочку к ее ногам. Затем, не торопясь, направился к нам.
Машинально я отметил, что громилы одеты одинаково, в синие джинсы и такого же цвета джинсовые рубахи с длинными рукавами. Сумерки не позволили детально рассмотреть лица, впрочем, в тот момент я об этом не думал.
Бандит, лишивший меня паспорта и денег, махнул рукой сообщнику: мол, давай смываться, дело сделано. Тот кивнул и нырнул в узкий переулок, не ожидая компаньона. Мой обидчик чуть помедлил, огляделся, потом двинулся к девушке, убедился в том, что она по-прежнему без чувств, и пошел ко мне.
Я чувствовал себя лучше, и уже не был бесчувственной куклой, но старался лежать абсолютно неподвижно. Что ж, попробуем просчитать его действия — тут возможны два варианта: первый — он исчезает вслед за товарищем в темном переулке, и тогда плакали мой паспорт и денежки. И, как ни зови на помощь, ори хоть до посинения, — ничего не поможет.
Найти человека в нескончаемом лабиринте средневековых улочек и закоулков — дело чрезвычайно трудное.
 Он отвернулся в сторону, где было светлее, и разглядывал паспорт, стоя в полуметре от меня. Надо отдать должное — в хладнокровии ему не откажешь. Вероятно, прежде чем исчезнуть, этот урод вырубит меня окончательно.
Как я и предполагал, грабитель предпочел второй вариант. Сейчас он снова врежет ногой по ребрам или по голове, и я окончательно отключусь. С тоскливой безнадежностью  подумал  - хорошо бы было, если бы пара полицейских — здоровый парень и девушка, которые недавно на моих глазах элегантно усмирили дюжих хулиганов на площади Сергеля, появились из темноты и пришли на помощь.
Вспомнились слова Остапа Бендера: «Я человек завистливый, но в данном случае завидовать нечему». Великий комбинатор как нельзя лучше охарактеризовал мое нынешнее положение. Действительно, не позавидуешь. И чудеса бывают только в сказках. Поэтому единственный шанс уцелеть в передряге — рассчитывать на себя.
Грабитель, как футболист, бьющий одиннадцатиметровый удар, постарался носком тяжелого ботинка прицельно долбануть ногой по ребрам. Я предугадал намерения и чуть опередил его, резко ударив рантом ботинка в голень левой ноги, на которую он опирался при ударе. Этому полезному в драке и болезненному для противника трюку, когда ты находишься на земле, а противник готовится ногой окончательно добить поверженного врага, меня научил когда-то в пору юности туманной кореец Валерий Ким.
Правая нога нападавшего все же достигла цели. Но удар оказался не слишком чувствительным, поскольку получился скользящим, скорее по инерции. От боли бандит потерял способность контролировать свои действия, и повиновался не разуму, а инстинкту — взвыл и схватился за травмированную ногу, согнувшись до земли.
И этот миг я успел использовать себе во благо — подняться я, конечно, не успел, а сумел от души дать ногой по морде, оказавшейся поблизости от ботинка. Я вложил в удар всю силу, сконцентрировал всю злость, на которую был способен, как будто от этого зависела дальнейшая судьба и жизнь. Впрочем, это, наверное, так и было. В тот момент я меньше всего думал о христианском милосердии, гуманизме и возможном превышении необходимой обороны. Мужик инстинктивно закрыл лицо руками и попятился. Он был оглушен, мотал головой. Кровь из разбитого носа залила лицо и забрызгала рубашку. Я поднялся на нетвердые ноги, вернее, попытался это сделать, но получилось хуже, чем я предполагал, и вновь беспомощно опустился на брусчатку.
Голова предательски кружилась, для дальнейшей драки я явно не годился. Противник, побыв несколько секунд в беспомощном положении, начал приходить в себя. Видимо, слабовато я ему врезал, сейчас, гад, оклемается и добьет окончательно, подумал я с тупой безысходностью.
  Я прекрасно сознавал: лимит сил исчерпан, оказать серьезное, да и вообще какое-либо сопротивление я не способен.  И в этот момент раздался пронзительный вой сирены. К нам стремительно приближался автомобиль. Видимо, кто-то из жильцов дома или посетителей кафе увидел побоище и вызвал полицию.
В моих ушах спасительная сирена звучала как лучшая музыка, которую я когда-либо слышал. Грабитель без промедления среагировал на приближающийся сигнал сирены. Осознав, что полиция через несколько секунд будет на месте, он не стал терять ни одного из драгоценных мгновений на меня и, роняя на булыжную мостовую капли крови, исчез в темном переулке, таком узком, что по нему можно передвигаться только пешком либо на велосипеде. А автомобилям дорога туда заказана.
Наконец я преодолел головокружение и поднялся. На мостовой лежали вновь обретенные сокровища — паспорт и деньги, которые выронил мой противник.
Подняв их, я поспешил к Долорес. Девушка сидела на подоконнике в безжизненной, застывшей позе. Она медленно открыла глаза, стала приходить в себя, и по мере возвращения сознания взгляд ее наполнялся ужасом от пережитого шока, а, скорее всего, от моего жалкого вида.
Выглядел я, судя по отражению в оконном стекле, плачевно — лицо в крови, на щеке — глубокая ссадина от первого, неожиданного удара сзади. Ныли ребра, но судя по тому, что я мог без особого труда двигаться и дышать, я легко отделался, без переломов. Хорошо бы обойтись и без сотрясения мозга.
Я взял девушку под руку. Мне казалось, что все это продолжалось бесконечно долго, но, посмотрев на часы, обнаружил, что с момента нападения миновало меньше пяти минут.
На площадь влетела полицейская машина «Вольво» с синей мигалкой на капоте. Взвизгнув тормозами, авто остановилось, и из него выскочили полицейские — парень и девушка, те самые, которых мы видели совсем недавно на центральной площади Стокгольма.
Первое, что спросил офицер полиции, убедившись, что наше состояние не вызывает серьезных опасений и мы можем отвечать на вопросы, — в какую сторону скрылись грабители и сколько времени прошло с этого момента.
Я показал рукой на узкий пешеходный проулок, и полицейский, видя, что преследование на автомобиле невозможно, выхватил портативную рацию, вызвал подкрепление, описав с моих слов приметы нападавших, и велел заблокировать все пути из Старого Города.
Затем полицейские занялись нами. Когда с помощью походной аптечки и полицейских, которые не хуже медиков смогли оказать первую помощь пострадавшим, удалось справиться с травмами, нас отвезли в участок, расположенный в нескольких минутах езды на машине.
Выйдя из автомобиля, я почувствовал, что теряю сознание, у меня вновь потемнело в глазах. Последнее, что я помнил, прежде чем вырубиться окончательно, это руки шведских полицейских, подхвативших у самой земли мое потерявшее способность двигаться тело.
...Когда я очнулся, то не сразу сообразил, где нахожусь и что произошло. Я лежал на чем-то мягком и упругом, чуть покачивающемся, как гамак. Приподняв голову, я понял, что нахожусь на заднем сидении автомобиля, который плавно мчится по ночному шоссе, время от времени освещаемому фарами редких встречных машин.
Недавние приключения, как кинокадры, промелькнули перед глазами: безмятежная прогулка, внезапное нападение, отчаянные попытки оказать сопротивление грабителям. В памяти всплыли и дальнейшие события, вплоть до того, как мы доехали до полицейского участка.
 Очевидно, человеческая голова не слишком приспособлена для ударов тяжелыми предметами. Трудно приходится боксерам, которые постоянно испытывают такое сомнительное удовольствие.
Надо признать, — меланхолически подумал я, — первый день стажировки в Стокгольме прошел не слишком скучно. И, похоже, плавно перейдя в ночь, он еще не закончился, поскольку меня везут в какие-то неведомые дали. Не имею ни малейшего представления о том, куда едем, кто за рулем — то ли полицейский, то ли работник советского посольства, то ли еще кто-нибудь.
Может, травмы оказались серьезными, и полицейские везут меня в больницу экстренной помощи, вроде нашего института Склифосовского? Осторожно потянувшись и сделав пару глубоких вздохов, я уяснил, что отделался достаточно легко, без серьезных травм конечностей и ребер. Чувствовал я себя на удивление неплохо, если не считать, что ныли ребра.
Я провел рукой по лицу. Ссадина аккуратно заклеена медицинским пластырем. Еще одно видимое подтверждение того, что медицинская помощь оказана своевременно. Я не спешил обращаться с вопросами к шоферу, поскольку, постепенно нащупывая себя во времени и пространстве, хотел осознать, что к чему.
Мои попытки подавать признаки жизни не ускользнули от внимания водителя.
— Как самочувствие, Андрей? — раздался низкий, чуть хрипловатый голос Долорес.
 Девушка уверенно вела автомобиль по извилистому шоссе. Видно, дорога хорошо знакома, поскольку скорость не падала даже на поворотах. Приподнявшись, в дымке ночного тумана я смог различить морской пейзаж — серые скалы, чайки, многочисленные моторные лодки и яхты разных форм и размеров, водная гладь до горизонта, где уже чуть-чуть забрезжил свет нового дня.
— Нормально, — ответил я на вопрос, не узнавая свой голос, который звучал непривычно глухо. — Как видишь, жив, хотя, пока не очнулся, не был в этом уверен. Куда ты направляешься?
— Не волнуйся, не в твое посольство на встречу с офицером безопасности, а совсем в другое место, — ответила с улыбкой девушка.
— Я подумала, что, хотя ничего серьезного, к счастью, не случилось, в таком состоянии тебя не следует оставлять на ночь в полицейском участке или вести в больницу. И домой я не могла доставить, не знаю, где расположена квартира, и спросить не было возможности — ты без сознания.
Полицейские хотели позвонить в ваш консульский отдел и отправить тебя в больницу. Но я уговорила не делать этого. Сказала, что я дальняя родственница, и сама позабочусь о тебе. В конце концов, все уладилось, им ведь тоже лишние хлопоты ни к чему.
Тем более что в полицейском участке врач тебя осмотрел, обработал ссадины, сделал пару уколов и сдал мне на руки. Сказал, через час другой очнешься. Полицейские помогли поместить тебя в машину, которую я забрала из гаража, благо он расположен неподалеку от полицейского участка. Все необходимые показания они получили. Да, собственно, ничего интересного я им сказать не могла, да и описать внешность нападавших толком не получилось, слишком неожиданно и быстро все произошло. Я и сама была без сознания какое-то время.
— Не удалось поймать нападавших? — спросил я.
— По горячим следам не удалось. Поезд, как говорится, уже ушел. Может быть, позднее найдут их по приметам или показаниям случайных свидетелей. Такие случаи, к сожалению, теперь не редкость в Стокгольме. Так что тебе, считай, «повезло» — в первый день пребывания в Швеции не только познакомился с достопримечательностями Стокгольма, но и стал жертвой уличных грабителей.
— Да, кстати, — помолчав, добавила она, — имей в виду, я попросила полицейских не сообщать о происшествии в ваше посольство. Надеюсь, не будешь ругать меня за это. Так что надо лишь избавиться от синяка и царапины, и никто ничего не узнает. Конечно, пару дней не следует показываться в посольстве, редакции и других местах, где могут встретиться знакомые.
— А что, я так страшно выгляжу?
— Не переживай, если присмотреться, узнать можно, — взглянув на меня через плечо, улыбнулась Долорес. — Боевые шрамы красят мужчину. Но чтобы окончательно вернуть свою неземную красоту, посидишь пару дней на даче у Мигеля, она сейчас пустует, так что никому не помешаешь. Половишь рыбу, у дяди огромный запас удочек и спиннингов, скучно не будет. Запас продуктов и пива в холодильнике достаточный, чтобы не умереть с голоду.
Я подумал, что мне действительно повезло: завтра и послезавтра я свободен, и грех не воспользоваться здравым советом. Поскольку я уже отметился в консульском отделе и обо всем договорился в редакции, никто не поднимет паники по поводу отсутствия стажера.
Завтра позвоню шефу в редакцию и скажу, что уезжаю на денек в Упсалу - посмотреть старинный город, побывать в музеях и знаменитом университете.
— Спасибо тебе, Долорес, я с удовольствием побуду на вилле Мигеля, но, пожалуйста, меня не бросай. Ведь за больным нужен уход, мало ли что может случиться. Вдруг снова потеряю сознание, и некому будет привести в чувство.
Я знал, на каких струнах девичьей души надо сыграть, и не ошибся. Женщины — существа, которым свойственно сострадание к мужчинам, особенно когда те заболевают или попадают в неприятные ситуации. Прекрасные дамы в большинстве своем обожают лечить, пичкать лекарствами, ставить компрессы, давать медицинские советы, словом, спасать жизнь. И постель больного в этом случае иногда может, в случае улучшения самочувствия, послужить и для других целей.
Девушка посмотрела на меня скептически, но, поразмыслив, решила сжалиться.
— По-моему, тебе больше не грозит потеря сознания. Ладно, уж так и быть, останусь до утра. В доме две спальни, так что места хватит. Завтра с утра мне надо быть в городе, Мигель просил побыть в магазине, но, если будешь вести себя хорошо, вечером тебя навещу. Но только изволь выполнять врачебные предписания, и не пытайся изображать Джеймса Бонда.
Я принял безоговорочно предложенные условия и подумал, что раз фортуна стукнула по черепу, может, сегодня для разнообразия преподнесет что-нибудь приятное. Особенно, когда под одной крышей на ночь в пустом доме остаются вместе, пусть и в разных комнатах, парень и красивая девушка.
Некстати вдруг вспомнилась одна из библейских заповедей: не возжелай жены ближнего своего… Мне бы, наверное, следовало испытать угрызения совести за греховные помыслы в отношении замужней дамы. Но почему-то подумалось другое: а, собственно говоря, какой он мне «ближний», этот швед, муж Долорес, я его никогда не видел, и вряд ли увижу вообще. И я искренне благодарен ему за то, что он сейчас не в Стокгольме, а в далекой Португалии.
И еще одно известное изречение пришло в голову: «Самое обидное в старости — это вспоминать грехи, которые человек не успел совершить в молодости». Впрочем, до старости еще надо дожить. …
Вилла Мигеля располагалась на берегу Балтийского моря, в престижном районе Сальчобаден, где обитают в основном стокгольмские миллионеры. Очевидно, старина Мигель входил в эту категорию состоятельных граждан.
С дороги дом, скрытый деревьями, не был виден. Для того, чтобы подъехать к нему, пришлось метров двести ползти в гору по узкой, извилистой дороге, вдоль которой росли вековые сосны. И когда наконец мы въехали на ровную площадку, взору предстал двухэтажный каменный особняк, окруженный тщательно подстриженным зеленым газоном.
До горизонта протирался морской пейзаж, прекрасный в первых проблесках утренней зари. Участок Мигеля на холме захватывал часть береговой полосы. К берегу от дома протянулась длинная пологая лестница с перилами.
Внизу — пляж, покрытый ровной мелкой галькой. К причалу пришвартован белый катер, этакий дом на море.
«Классная штука, — подумал я — Наверняка на этом суденышке есть и комфортабельная каюта с удобствами, и мощный мотор, и современное навигационное оборудование для путешествий. Неплохо живут простые стокгольмские миллионеры».
Девушка, поставив машину на площадку у дома, открыла ключом массивную дубовую дверь и пригласила меня следовать за ней в дом. И тут я почувствовал, что самое время, несмотря на поздний час, поесть бы что-нибудь, подкрепить пошатнувшиеся силы.
Голова по-прежнему свинцовая, хотя чувствовал я себя значительно лучше. Еще пару часов отдыха, и буду как новенький. Хорошо бы посидеть в сауне. Баня всегда мне помогала избавиться от простуды, травм, дурного настроения и других телесных и душевных недугов. Или хотя бы искупаться в море. Но первым делом желательно утолить голод.
Девушка, казалось, услышала мои мысли и сказала:
— Поскольку господа бандиты лишили нас возможности поужинать в Старом Городе, надо что-нибудь придумать.
Через четверть часа мы сидели на летней веранде за уютным столом, уставленным различными яствами, извлеченными, как по мановению волшебной палочки, из огромного холодильника.
Долорес поставила старинный канделябр на стол, зажгла свечи. Я наполнил тонкие бокалы красным французским вином и чувствовал, как настроение и самочувствие улучшаются, а неприятности, пережитые и будущие, уплывают вдаль.
— А где ты выучился драться? — неожиданно спросила девушка. Неожиданно потому, что я был уверен, что драку, вернее, мои отчаянные попытки сопротивляться она не видела, поскольку находилась в обмороке. Видимо, эта мысль дошла и до девушки, и она объяснила:
— Полицейские при мне опрашивали свидетелей — стариков, которые наблюдали из окна, и те рассказали, что ты действовал, как опытный уличный боец — лежа на мостовой, нанес такие удары, что бандит выронил документы и деньги. Такое ведь не каждому по силам.
— Журналистика — профессия опасная, и поэтому на нашем факультете в МГУ в качестве основного предмета был рукопашный бой, — пошутил я, уклонившись от прямого ответа. — Но, признаюсь, я сдал зачет лишь на тройку, поэтому и побили. Не смог я, как следует настоящему рыцарю, защитить прекрасную даму в Старом Городе. А то, что сказали старики полиции, не следует принимать на веру, мало ли что в темноте привидится пожилым людям.
— Скажи, Андрей, у тебя действительно были бы серьезные неприятности, если бы в вашем посольстве узнали, что ты был у Мигеля, что мы с тобой вдвоем пошли в кино, что произошла драка, в которой ты абсолютно не виноват? — серьезно, отбросив шутливый тон, спросила девушка. — В шведских газетах пишут, что советским гражданам за рубежом запрещено общаться с иностранцами без разрешения, и при малейшем подозрении, что что-то не так, их возвращают немедленно домой.
Смог бы ты, к примеру, пригласить меня, шведскую гражданку, в театр или к себе домой в Москве, если бы я там вдруг оказалась, или для этого необходимо бежать в партийную организацию или сообщать в КГБ?
И потом писать отчет о том, как прошла встреча?
Я ответил без раздумий: — Что касается меня, то, конечно, я пригласил бы тебя с радостью в Москве в театр, к себе домой и в любое место, куда пожелаешь. Но не стану скрывать, проблемы потом могут быть. А за сегодняшние приключения голову вряд ли отрубят.
Но и медалью точно не наградят за то, что я успел совершить в первый день пребывания в Стокгольме — драку в центре города, прогулки с замужней шведской красавицей и несанкционированную встречу с иностранцем — процветающим торговцем антиквариатом, человеком для Москвы явно подозрительным, поскольку Мигель эмигрировал, «предал» идеалы социализма.
Если наши доблестные органы прознают обо всем, что произошло, реакция непредсказуема. Могут при желании сделать вид, что ничего особенного не происходит и жизнь идет своим чередом.
  Если пожелают — выгонят с работы, сделают на всю оставшуюся жизнь невыездным. И тогда самое большее, на что я смогу рассчитывать в Москве, — это работа грузчика в магазине или что-нибудь похожее. О журналистике придется забыть.
Девушка смотрела на меня чуть виновато, и в ее глазах я видел неподдельное участие и тревогу.
Человек — странное существо. Он не способен жить настоящим. Мысли людей устремлены либо в прошлое, либо в будущее. Лишь короткие моменты близости с человеком, к которому стремишься всей душой, дают возможность побыть в реальном мире. Наверное, это чувство называется влюбленностью, любовью или еще как-нибудь.
И именно такое чувство я испытывал сейчас.  Может, это только показалось при отблеске свечей и призрачном лунном свете, что Долорес смотрела на меня так, как будто на всем белом свете остались только мы двое — единственный мужчина и единственная женщина в этом сказочно красивом месте на морском берегу.
— Так что же делать? — мягко спросила девушка, тихонько погладив меня по голове, как маленького ребенка. — Ты, зная все это, ведешь себя неразумно. Наверное, надо быть более осторожным и следовать предписанным правилам, чтобы не испортить карьеру. И я боюсь, эта история так просто не закончится. Я поняла, нам не следует встречаться и тем более гулять по центру Стокгольма. Извини, я уже так давно живу в Швеции, что сразу не поняла опасности, которой ты себя подвергаешь. Поэтому, пожалуйста, будь впредь благоразумным.
Но призыв к благоразумию остался без ответа. В этот момент меньше всего на свете хотелось следовать совету и прислушиваться к голосу рассудка. Я обнял девушку за плечи, прижал к себе. Она ласково поцеловала меня в лоб.
Я притворно возмутился: — Так целуют только троюродных теток или покойников, а я, несмотря на полученные моральные и физические травмы, еще мужчина в расцвете лет. Не хуже, чем шведский юноша Карлссон, который живет где-то у вас в Стокгольме на крыше. Правда, в отличие от него у меня пока нет пропеллера.
Я подумал, что прошедший день и ночь буду помнить всю жизнь. Все недавние студенческие любовные романы казались скучными, случившимися давно, не в этой жизни, и как бы не со мной, а с кем-то другим. Мы действительно остались вдвоем в целом мире, где еще несколько часов никто не появится — ни муж Долорес, ни ее симпатичный дядя Мигель, ни мои коллеги или сотрудники советского посольства.
— О чем ты думаешь? — спросила девушка.
— О том, что за один день можно привязаться к человеку, и, может быть, затем потребуется целая жизнь, чтобы его забыть. О том, что сейчас мир принадлежит нам двоим. О том, что, к сожалению, завтра все будет по-другому. Но это завтра. Ты сказала, что нам не следует больше встречаться, и это прозвучало как суровый вердикт.
В старые времена каждый осужденный перед исполнением сурового приговора имел право на последнее желание. Так вот, мое последнее желание — это ты. А если приговор будет тобой отсрочен, то и завтра последнее мое желание будет таким же, как и сейчас. И пусть судьба сама решит, как с нами поступить дальше...

                ПРЕДЛОЖЕНИЕ, ОТ КОТОРОГО НЕЛЬЗЯ ОТКАЗАТЬСЯ

Пробыв три дня на вилле Мигеля и залечив повреждения организма, я вернулся к столичной жизни. Поскольку синяк на лице почти исчез, и царапина не слишком бросалась в глаза, я рискнул появиться на людях. Собственно говоря, я был рад вернуться в привычную городскую суету.
Мне надоело торчать одному. Долорес обещала скрасить мое одиночество, но, как в анекдоте, неожиданно из командировки вернулся муж, и не оставалось ничего другого, как смириться с создавшейся ситуацией. Утешением послужил лишь телефонный звонок девушки, которая, сообщив, что не сможет меня навестить, заботливо расспрашивала о здоровье.
Вернувшись утром в Стокгольм на рейсовом автобусе, я поспешил в антикварный магазин, чтобы поблагодарить Мигеля за предоставленное гостеприимство и возвратить ключи от загородного дома. Я надеялся застать в магазине Долорес — уже успел немного соскучиться и почти серьезно воспринимал наш мимолетный роман.
Конечно, я не мог не задуматься о его последствиях, и это слегка омрачало настроение. Впрочем, человек предполагает, а Бог располагает, поэтому надо положиться на судьбу, доверять ей, и тогда она, возможно, проявит благосклонность и сделает так, что ты будешь ей благодарен за нежданный подарок.
Может, еще приеду сюда в длительную командировку. Шансы есть, если нынешняя стажировка пройдет успешно.
В магазине я застал одного Мигеля, племянница, по его словам, отпросилась по каким-то делам и появится лишь во второй половине дня. Испанец сочувственно поглядывал на следы недавней драки в Старом Городе,
 еще не до конца исчезнувшие с моей физиономии.
Я чувствовал смущение, поскольку не предполагал, насколько откровенно рассказала Долорес дяде о нашем приключении и что он сам думает по этому поводу. Я надеялся, что Мигель не заподозрил, что недавнее знакомство московского журналиста с его любимой племянницей переросло в нечто большее.
Но ни словом, ни взглядом испанец не показал, что догадывается о чем-либо. Ну и на том спасибо. Расспросив о нападении в Старом Городе, он сказал без тени сомнения:
— Это не обычные уличные хулиганы. Скорее всего, цель у грабителей была другая — лишить тебя документов, а заодно и денег.
— А зачем им документы? — спросил я, выслушав этот сомнительный, с моей точки зрения, вывод.
— Этого я не знаю, — ответил Мигель, — наверное, есть какая-то неведомая нам причина. Может быть, цель в том, чтобы сделать тебя более уязвимым и послушным. Без паспорта ты, Андрей, оказываешься в кошмарной ситуации. Надо бежать в посольство, валяться в ногах у консула и офицера безопасности, доказывать, что ты не верблюд, что паспорт у тебя отняли  силой.
Прежде чем выдать справку о потере паспорта, тебя не раз подвергнут насилию, как говорят юристы, цитируя кодекс, с особым цинизмом и в извращенной форме.
И этим дело не закончится. По возвращении домой человек, потерявший загранпаспорт, встретит огромные неприятности. Если, конечно, органы ему не помогут в обмен на определенные услуги. Так что радуйся благополучному исходу, но учти полученные уроки — будь готов к непредвиденным ситуациям и сам не подставляйся, не ищи приключений на свою задницу.
Я вдруг подумал, что почти те же слова несколько дней назад прозвучали из уст офицера безопасности посольства Муравина. Кроме последнего пассажа о каких-то услугах. Может, действительно у этой истории более сложное объяснение, чем я думал, и Мигель прав: кто-то действительно хочет сделать меня уязвимым и послушным.
Но кто и с какой целью? Хорошо, конечно, что удалось отбить у бандита паспорт и деньги. Хотелось бы надеяться, что мои приключения в Стокгольме на этом закончатся. Хотя сюрпризы еще могут быть.
То, что произошло в Старом Городе, не изменило планов. Я не оставил мысли найти шведских родственников, хотя пока не решил, как это сделать: может, обратиться в адресный стол? Или начать с того, что просмотреть телефонную книгу, в которой указаны телефоны всех жителей шведской столицы?
Но этим займусь позже, а пока надо зайти в редакцию. Не следует забывать, что я прибыл на стажировку, и от ее итогов во многом зависит моя будущая работа.
В редакции я застал лишь одного человека, своего давнего московского приятеля и начальника на время стажировки в Стокгольме — Петю Немцова. Мне показалось, что он слегка подшофе. Петя обрадовался мне, как будто не видел целую вечность. Видимо, ему на ум пришла здравая идея — в эту жаркую погоду  выбраться куда-нибудь выпить холодного пива, и не хотелось делать это в одиночестве.
Но оказалось, пиво здесь ни при чем.
Хитро подмигнув, Петя спросил: — Ты что, Андрюша, только приехал, и уже друзья в посольстве появились?
Я недоуменно пожал плечами, не представляя, куда клонит собеседник. — Только что звонил из посольства Федор Иванович, знаешь такого?
Я кивнул, поскольку сообразил, что именно так зовут недавнего знакомца — советника Муравина, офицера безопасности советского посольства в Стокгольме.
— Так вот, наш приятнейший во всех отношениях Федор Иванович просил меня, когда ты появишься в бюро, передать нижайшую просьбу заглянуть сегодня в посольство. Он так и сказал — нижайшую просьбу. А то он дома застать тебя не может, говорит, к телефону не подходишь. Так что, торопись, мой друг, на такие призывы надо откликаться немедленно.
Достав из сейфа початую бутылку шведской водки «Абсолют», Петя посмотрел на нее ласковым взглядом.
— Извини, выпить не предлагаю, ты должен быть абсолютно трезвым и идеологически выдержанным, когда идешь на встречу с такими достойными и симпатичными людьми.
Я почувствовал, что Петя вложил в последние слова прямо противоположный смысл, но не стал выяснять причину и попрощался.
Петя, махнув рукой, задумчиво сказал вслед:
— Будь осторожен с этим колобком. Ты знаешь, наверное, что собакам определенных пород рубят хвосты в младенческом возрасте, вскоре после рождения? Так вот, один «гуманист» так любил свою собаку, что из жалости рубил ей хвост по частям, а не сразу, как полагается. И очень переживал. Так вот, человек, к которому ты направляешься, именно из таких. И правду он говорит только в одном случае — когда отвечает на вопрос: который час?
Вывод Пети о душевных качествах офицера безопасности посольства Федора Ивановича не соответствовал моему впечатлению от первой встречи с этим человеком. Мне казалось, чекист не доставит мне особых проблем во время месячной стажировки в Стокгольме. Но как знать, может, Петя и прав, нужно быть начеку. Все-таки у Пети житейский опыт побольше моего — он вдвое старше. …
Офицер безопасности был на совещании, поэтому пришлось подождать минут тридцать в холле посольства. Неподалеку от дежурного располагался большой кожаный диван и два кресла для посетителей, на диване я и примостился.
На журнальном столе разложены советские газеты и журналы, среди которых я заметил и последние номера дайджеста «Мир и человек» на шведском и русском языках. Последний из них я не успел еще просмотреть, и сейчас, в ожидании Федора Ивановича, взял журнал с моей статьей о лоцманах Архангельского порта.
Было приятно, что этот материал занял ведущее место в журнале. Я любил Архангельск и с удовольствием бывал в этом северном регионе, благо подходящие темы для журнала, издающегося в Скандинавии, найти там просто.
Контакты между российским севером и скандинавскими странами продолжались несколько веков. Помимо профессионального интереса, с Архангельском меня связывала дружба с капитаном порта, опытным морским волком Валентином Ивановичем Добрыниным.
Когда я первый раз явился к нему с просьбой дать интервью для журнала, моряк встретил меня крайне нелюбезно. Я битый час прождал в приемной, а когда капитан, наконец, соизволил принять меня, то без долгих предисловий объяснил просто и доходчиво причину негативного отношения к журналистам:
 — До вас здесь было несколько таких же козликов-писак, но хоть бы строчку кто нацарапал, пару добрых слов, только время без толку с вами терять! Заметив невольную улыбку, капитан немедленно обратил гнев на меня. — И вы, как я погляжу, такой же козлик, как и прочие, даже не козлик, а взрослая особь! И не совестно приставать к занятому человеку?!
С превеликим трудом я убедил капитана порта в самый последний раз поверить еще одному козлику-журналисту, сфотографировал его в рабочей обстановке и отбыл в Москву.
Прошло более месяца. Капитан, наверное, и думать забыл об очередном болтуне, и, когда я вновь оказался в его просторном кабинете с пачкой журналов на иностранном языке, где моряк во всей красе фигурировал на фотографиях, прием оказался совсем другим.
Валентин Иванович обрадовался журналам как ребенок, и с тех пор относился ко мне как к близкому родственнику. Он тут же организовал бесплатную поездку на Соловецкие острова и лично занялся поисками интересных тем для моих будущих публикаций.
Поездка на Соловки запомнилась изумительными видами величественных стен монастыря, в котором когда-то молились и трудились тысячи монахов и паломников, выращивая в условиях Заполярья не только зерно и овощи, но и южные культуры — арбузы и виноград.
Экскурсовод, мужчина лет сорока пяти, длинноволосый и с бородой, похожий на попа-расстригу, подробно рассказывал туристам не только о дореволюционной истории, но и о том, что творилось здесь в советское время, когда большевики создали СЛОН — Соловецкий лагерь особого назначения, где содержались тысячи политических заключенных.
После завершения экскурсии группа туристов разбрелась, а я задержался и спросил гида, не боится ли он рассказывать о зверствах большевиков. В ответ тот рассмеялся:
— Молодой человек, раньше политических заключенных ссылали сюда. А я и так здесь живу, так что властям и ссылать меня некуда. На островах мы живем в условиях относительной свободы, наверное, даже большей, чем вы в Москве.
Воспоминания об Архангельске прервал появившийся из лифта Федор Иванович, выглядевший на этот раз отнюдь не лучезарным колобком, а озабоченным, хмурым и неприветливым. Он ничем не напоминал благодушного простоватого мужика, каким предстал в нашу первую встречу. Всего несколько дней прошло, а кажется — целая вечность.
Офицер безопасности, кивнув и не проронив ни слова, повел меня долгими коридорами, в конце одного из них открыл ключом толстую металлическую дверь, и мы оказались в почти пустой темной комнате с наглухо зашторенным окном. Из мебели были лишь небольшой стол и пара стульев друг против друга.
Федор Иванович включил свет и нажал какую-то кнопку. В комнате раздался еле слышный шум, напоминающий гул в линиях высокого напряжения.
— Я включил защитный экран, чтобы нас не подслушали, — объяснил он свои действия в ответ на мой недоуменный взгляд. — Сейчас спецслужбы располагают приборами, которые записывают разговоры с далекого расстояния, даже если беседовать шепотом. Могут, например, считывать разговор по вибрации оконного стекла. Поэтому в посольствах, в том числе и в нашем, и существуют специальные помещения. Здесь можно разговаривать без опасений. Комната защищена от прослушивания.
Впрочем, опасаться, что подслушивают, надо всегда. А тема разговора у нас с тобой малоприятная. Ну, перейдем к делу.
Я,  любезный Андрей Викторович, пригласил вас, чтобы задать простенький, я бы даже сказал, незатейливый, но интересный вопрос: посоветуйте, как нам поступить — сразу отрубить вам голову, или дать немного помучиться, иными словами — отправить тебя, стажер хренов, к чертовой бабушке первым самолетом в Москву или дать пару дней на сборы?
Я вновь удивился мгновенному превращению хмурого, но не агрессивного человека в злого бульдога. Удивился, но почему-то не испугался. Стало просто тоскливо.
«Вот, все плохие предчувствия и осуществились, представление закончилось, — мелькнуло в голове, — стажировка завершается, едва начавшись. Винить некого — во всем виноват сам. Правильно говорится — береженого и Бог бережет, а я подставился так, как будто нарочно искал приключений на свою задницу».
— Я бы предпочел, если вы так любезны, что спрашиваете мое мнение и даете возможность выбрать, второй вариант: побыть в Стокгольме еще пару дней, — уныло ответил я. — Понимаю, что вновь попаду сюда нескоро. А вероятнее всего, вообще не попаду.
— А тебя, юное дарование, совсем не интересует, за какие такие боевые заслуги увенчанного лавровым венком героя-победителя досрочно отправляют на соскучившуюся по нему родину?
— Полагаю, вы меня сейчас просветите, Федор Иванович, — мягко, будто разговаривая с больным ребенком, ответил я.
— Обязательно просвещу, не волнуйся. У тебя ведь целый перечень подвигов. Конечно, я не Макаренко, но если старику не изменяет память, то недавно я вполне доходчиво назвал несколько заповедей, которым должны следовать попавшие за рубеж молодые остолопы вроде тебя, которые думают, что мир принадлежит только им, и можно плевать на правила и инструкции. А выйдя из посольства, дальше ты делал все с точностью до наоборот. Причем в рекордном темпе. Хоть в книгу Гиннеса помещай. За один день успел побывать не только в редакции, но и в антикварном магазине, и шашни закрутить, и к тому же подраться в самом центре города. И после драки в полицейский участок попал. И домой так и не появился.
Может, всю ночь и еще три дня по Стокгольму гулял, освещая улицы своим фингалом, красотами любовался? Так что и половины подвигов более чем достаточно, чтобы немедленно выкинуть тебя отсюда к едрёне фене и больше никогда не выпускать за границу. Даже в дружественную Болгарию.
Ну что, гордость советской журналистики, правильно я перечислил достижения, вроде бы ничего не забыл?
Я не стал отвечать, ответа и не требовалось. Как в свое время легендарный разведчик Штирлиц сидел «под колпаком» спецслужб, так и я оказался в таком же положении, но не у шефа гестапо Мюллера, а у офицера безопасности Федора Ивановича Муравина и его людей, которые так тщательно отследили мои передвижения по шведской столице.
И теперь у злостного нарушителя правил и инструкций не остается выбора — надо собирать вещички и ковылять домой, в город-герой Москву. .
Федор Иванович между тем внимательно наблюдал за моей реакцией. Молчание затянулось. Я сидел в каком-то отупении, отрешенный от происходящего.
Ситуация настолько безнадежна, что, казалось, и дергаться ни к чему. Чему быть, того не миновать. И когда я, наконец, поднял голову и посмотрел на собеседника, к изумлению своему, увидел, что он еле заметно улыбается. Причем улыбка не злобная и саркастическая, как следовало ожидать, а немного загадочная и даже доброжелательная. Я не верил глазам.
— Билет в Москву, Андрей, считай, заказан, — сказал он. — Но, если не хочешь досрочно завершить стажировку с таким гнусным результатом, у тебя есть небольшой, я бы даже сказал — крошечный шанс вылезти из дерьма, в которое ты забрался по уши.
Шанс, повторяю, единственный, другого не представится. Тебе придется хорошенько постараться. Поможешь в одном деликатном деле, и тогда постараемся закрыть глаза на твои «подвиги». И даже на то, что без разрешения бываешь у шведского гражданина испанского происхождения Мигеля Феррейра, и, более того, нахально ухлестываешь за его замужней племянницей.
Проявляете неразборчивость в связях, батенька. Может, ты своим друзьям рассказываешь о преимуществах социализма? Твои испанцы и сами об этом знают, как-никак, бывшие москвичи.
И учти: многих способных юношей отправили досрочно из загранкомандировок домой за гораздо менее серьезные проступки. И люди на всю жизнь стали невыездными. Я понятно объяснил ситуацию?
Лучезарно улыбнувшись и скорчив забавную гримасу, Федор Иванович добавил по-английски знакомую фразу из фильма «Крестный отец»: — It is an offer you can’t refuse! — Это предложение, от которого нельзя отказаться!
  И офицер безопасности вновь лукаво подмигнул. Мол, как ни дергайся, дружок, но задание ты выполнишь. Видимо, он казался самому себе этаким всемогущим доном Корлеоне.
— Да уж куда ясней, — ответил я с вымученной улыбкой. — Всё вы обо мне знаете: что было, что происходит сейчас и что будет завтра. Хорошая профессия — все знать. То-то я не могу избавиться от чувства, что за мной постоянно наблюдают десятки «дружеских» глаз. Видимо, и в Москве, до отъезда сюда, я мог не бояться никаких обидчиков. Ваши люди бы защитили и днем, и ночью. Только вот в Старом Городе не уберегли.
Федор Иванович равнодушно пожал плечами, жест был весьма красноречив и понятен без слов: «А ты, дружок, что хотел?»
И я решил для себя, что раз деваться некуда, надо расставить все точки над i. А потом посмотрим, жизнь сама подскажет, как вести себя дальше.
До меня дошло, что офицер, вернее, его ведомство заинтересовано во мне, и все не так просто и не так безнадежно, как казалось с самого начала. И конечно, чуть-чуть обнаглел.
— Поскольку, как я понял из английской фразы, ваше любезное предложение категорически не предусматривает, и даже более того — абсолютно исключает отказ, я бы хотел кое-что уточнить.
Может, объясните толком, в чем суть подвига, который я должен совершить? Стать шведским королем? Или сварганить в Скандинавии социалистическую революцию? —
- Перестань кривляться, — поморщился офицер. — Избавься от идиотской привычки хамить людям, от которых ты зависишь. Шведский король из тебя не получится, не та порода. Даже на принца не потянешь. Прежде всего, запомни и учти: то, что я скажу, не должен знать никто. Безо всяких исключений. Причем не только сейчас, но и всегда, срока давности для этого нет.
Разболтаешь — последствия будут печальными. Уж тогда ты точно сможешь не ломать голову над выбором профессии — он невелик, работать будешь либо грузчиком, либо дворником, выше не поднимешься. Даже учителем в школу не возьмут. Мы об этом позаботимся. А пока для начала проверим твою грамотность — подпиши расписку в том, что обязуешься не разглашать конфиденциальную информацию. А то ведь слово к делу не пришьешь.
И он протянул бланк с напечатанным мелким шрифтом текстом. Документ я подмахнул, мельком глянув на содержание.
«Я, такой-то, обязуюсь не разглашать конфиденциальные сведения закрытого характера. Об уголовной ответственности за разглашение государственной тайны предупрежден. Дата, подпись».
— В день знакомства, если помнишь, я упоминал об одном поручении из области культурных связей, — продолжал Федор Иванович, — о его выполнении будешь докладывать мне лично. Не бойся, речь не о специальном задании со стрельбой, погонями, похищением секретных документов и тому подобной ерунде из шпионских фильмов.
Задание предназначено именно для такого юного, прогрессивного интеллигента, как ты, — советник посольства плутовски ухмыльнулся. — Суть его — дружба народов, укрепление культурного сотрудничества между СССР и Швецией.
И в ответ на мой недоуменный взгляд, наконец, перешел к делу. — Поручение, которое ты должен выполнить, Андрей, связано с твоим стокгольмским приятелем — антикваром и коллекционером. Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду. И суть в том, чтобы Мигель обязательно привез в Москву на международную выставку коллекцию картин русского авангарда. Поначалу Мигель вроде бы положительно отнесся к приглашению министерства культуры СССР. Даже обрадовался возможности вновь побывать в советской столице. А недавно поступила иная, негативная информация, что он вроде бы передумал и собирается отказаться.
Пока не дал официального ответа о согласии или отказе принять участие в выставке. Но, думается, если не принять меры, ответ будет отрицательным. Так случиться не должно. Ты, Андрей, должен убедить его. Конечно, действуя не как колун, а по-умному.
Пусть поймет, что ни ему, ни его коллекции картин в СССР ничего не угрожает. Более того, его участие в выставке будет расценено как дружественный шаг, и затем Мигель может получить многократную визу для въезда в нашу страну.
Мы знаем, он несколько раз пытался навестить Москву, город, с которым его многое связывает. Но до поры до времени его придерживали. И ты, Андрей, обязан добиться положительного решения проблемы, иное категорически не принимается. Иначе, как говорят прагматичные, деловые турки — секир башка.
Я недоуменно пожал плечами.
- На вопрос, который я вижу в твоих глазах, почему так необходимо, заполучить коллекцию картин Мигеля, отвечу: это поручение высокого начальства, и оно должно быть исполнено.
Наше государство ведет открытую внешнюю политику, развивает культурные связи с разными странами. И успех предстоящей международной выставки русских авангардистов — доказательство того, что наши взгляды на это направление живописи теперь такие же, как и на Западе. Есть возможность лишний раз показать, что мы отнюдь не дикари, которые топят печки иконами. А без коллекции Мигеля Феррейра — одной из лучших в мире — выставка будет неполной и убогой.
Но сейчас не буду углубляться в детали. Твоя задача — делать что велено, выполнить задание и спокойно жить, не ведая проблем. И более того, не скрою, это, возможно, только начало сотрудничества. Ты приобретешь покровителей и друзей в нашем ведомстве. Для журналиста это важно, ты и сам должен понимать, ты ведь не законченный дебил. Во всяком случае, мне так кажется.
— Федор Иванович, а можно поинтересоваться, зачем все это вашему высокому начальству? — все же не удержался я от вопроса, хотя и понимал, что ответа не будет. — Авангардом вдруг увлеклись вместо того, чтобы врагов ловить, укреплять экономическую и военную мощь, охранять безопасность страны. Культурными связями в посольстве вроде бы занимается атташе по культуре, а не офицер безопасности. Если, конечно, этот «культурный» атташе сам не из вашего ведомства.
Федор Михайлович доброжелательно улыбнулся, вновь трансформировавшись в доброго Колобка.
— По-моему, мой юный друг Андрей, я только что пытался разъяснить, что в твоем, мягко говоря, незавидном положении дерзить и проявлять излишнее любопытство глупо и вредно. Если бы ты не был таким активным, жизнь в Стокгольме могла бы сложиться по-другому.
 Вместо того чтобы задавать дурацкие вопросы, сосредоточься лучше на том, как выполнить поручение и искупить свои, кстати, весьма основательные грешки.
Учти, юноша, глаз с тебя не спущу. Я ведь не юная, наивная девушка, а старый прожженный циник. Запомни — будешь вилять, играть на два фронта, сболтнешь лишнее Мигелю, пеняй на себя. Никакие оправдания в этом случае не принимаются. Мы знаем, он друг твоего дяди, и не собираемся причинить ему зло.
Естественно, об интересе с нашей стороны к его личности — ни слова. И с дядей, когда вернешься в Москву, не делись секретами. Для его же блага. Помни о расписке. Разглашение закрытой информации обернется неприятностями, вплоть до тюрьмы.
Выполнишь все, как надо, вернешься домой со щитом. Так что делай, что велено — общайся с Мигелем, но теперь с нашего ведома и благословения.
Федор Иванович игриво подмигнул. — Смотри только, чтобы обошлось без международных конфликтов. И чтобы муж новой подруги тебя рогами не забодал. И не делай возмущенные глаза, я все равно не поверю, что ты встречаешься с Долорес исключительно для прогулок по Старому Городу.
Я и не думал переубеждать собеседника: похоже, он знал о моем пребывании в Швеции столько же, сколько я сам. Как будто он незримо сопровождал меня и в антикварный магазин, и гулял вместе со мной и Долорес в Старом Городе. Хорошо, если на загородной вилле Мигеля он не подглядывал за нами. Хотя как знать?
Я попытался еще раз убедить собеседника, что Мигель может наплевать на рекомендации и советы, но тот лишь отмахнулся и повторил, что теперь это исключительно мои проблемы.
Убедившись, что инструкции усвоены, офицер безопасности выпроводил меня, сославшись на неотложную встречу со специалистами, приехавшими из Москвы для научной стажировки в университете Упсалы. Выйдя с территории посольства на улицу, у калитки я столкнулся с группой людей, которые говорили по-русски. Когда первый из них, плотный мужик высокого роста в темных очках, взялся за ручку калитки, разделяющей улицу и посольский двор, я увидел татуировку на запястье — синий морской якорь.
Я хотел рассмотреть лицо, но не успел — он, случайно или намеренно, отвернулся к спутникам. Но хватило и того, что я успел заметить. Я был почти уверен, что узнал татуировку, и теперь без труда мог сообразить, откуда Федор Иванович знает подробности драки в Старом Городе. Узнал он об этом от непосредственного участника событий, от того самого, кому мне довелось совсем недавно заехать ботинком по морде.
«Не зря этот тип напялил большие темные очки, — подумал я с мстительным чувством.  Лягнул я его от всей души, и следы нашего общения остались не только на моей, но и на его физиономии. Правда, и мне досталось, мало не показалось».
Я шел, не торопясь по набережной от посольства к центру города и обдумывал ситуацию, и чем больше я думал, тем безнадежнее казалось положение, в которое я попал. Теперь абсолютно ясно, что «служба» уже давно не спускает с меня глаз. И началась история не здесь, в Стокгольме, а в Москве, и, конечно, главные действующие лица в ней не я и не мой дядя — московский коллекционер Константин Щербаков. Во всяком случае пока. Истинный герой — бывший москвич, а ныне преуспевающий стокгольмский антиквар Мигель, которого наши до сих пор не могут оставить в покое, хотя он давным-давно уехал из СССР.
В чем же причина? Только ли в собрании художников русского авангарда, которое кто-то в Москве, весьма влиятельный, захотел отобрать у Мигеля?
Похоже на то. Иначе зачем все эти трюки и выверты? Теперь понятно, почему новые «друзья» организовали эту дурацкую драку в Старом Городе. Они хотели вогнать меня в абсолютную зависимость, превратить в пуделя, готового лизать хозяйский сапог. И использовать в играх против Мигеля. Следует признать, это им удалось, но только отчасти. Документы отнять не получилось, они, к счастью, при мне. Представляю, как бы сегодня топал на меня ногами, изгалялся «добрейший» Федор Иванович, если бы мой заграничный паспорт лежал во время душещипательной беседы не в моем кармане, а в ящике его письменного стола.
А я, конечно, не имел бы об этом понятия и был бы готов съесть собственный ботинок, лишь бы они помогли выпутаться из безнадежной ситуации. К счастью, крючок оказался основательный, но не такой большой, как они рассчитывали. И шансы соскочить с него пока есть, хотя и весьма призрачные.
Что же, будем адаптироваться к ситуации. Здравый смысл подсказывает, что поиск шведских родственников придется отложить до лучших времен, сейчас не время. А, собственно говоря, почему ?
Может, плюнуть на здравый смысл и попытаться это сделать, не откладывая дело в долгий ящик?


                ШВЕДСКИЙ ДЯДЮШКА
Что, в конце концов, мне мешает навести справки о Гуннаре Виклунде? Как говорится — семь бед, один ответ! Разумеется, это надо сделать осторожно, так, чтобы в родном посольстве об этом не узнали. Потому что если ко всем многочисленным прегрешениям добавится еще невесть откуда появившийся, как чертик из табакерки, шведский дядюшка, то это, как говорил мой московский шеф, — полный апофеоз экстаз!
Со шведским родственником, если он действительно существует, пока встречаться совсем не обязательно. Вдруг напугаю старика, появление советского племянника будет совершенно некстати и внесет беспокойство в размеренную и спокойную жизнь добропорядочного шведского бюргера?
С этими мыслями я зашел на центральный вокзал, где в одном из офисов располагалось справочное бюро. За небольшую плату там можно получить адреса и телефоны жителей Стокгольма и его пригородов.
У справочного окошка теснились несколько человек, пришлось подождать около четверти часа. И вот, наконец, моя очередь.
Выглядывая из окошечка справочного бюро, кокетливо улыбается страшненькая, очкастая девица, с выпирающими, как клавиши, зубами. Ну просто идеал лошадиной красоты. Она попросила заполнить бланк заказа и точно написать имя и фамилию человека, о котором я хочу навести справки. Я написал:
«Гуннар Йоханнес Виклунд, возраст около 60 лет, предположительно житель Стокгольма».
Девушка сказала, что сделает запрос, и предложила снова зайти через два три часа. Побродив по городу и изрядно притомившись, я купил газету и присел на скамейку в парке. В это время дня в парке безлюдно, и я с удовольствием наслаждался одиночеством и прекрасной погодой в живописном уголке природы.
Но идиллия продолжалась недолго. Вторую половину скамейки оккупировала крикливо одетая дама «непреклонного» возраста, похожая на болонку. Не зря говорят, что собаки и их хозяева с годами становятся похожими друг на друга. Именно эта мысль пришла в голову, когда я увидел немолодую даму с милой собачкой на аллее парка. Они выглядели как родственники — даже банты на шее были одинаковые, что еще более усиливало их забавное сходство.
Но первое впечатление нередко обманчиво. Собачка, с виду казавшаяся безвредной и симпатичной, на самом деле оказалась оборотнем: ангельский вид маскировал мерзкую сущность. Она тихо приблизилась ко мне, демонстрируя своим видом доброжелательность и миролюбие. Но как только я вознамерился погладить ее, тварь ловко вцепилась в руку.
Оставив глубокие царапины, она отскочила и разразилась визгливым, мерзким лаем. При этом демонстрировала пасть, как у пираньи, полную острых зубов, которая, как мне показалась, величиной не уступала самой болонке.
Хозяйка не проявила никакого сочувствия, не одернула любимицу, напротив, она схватила своего мутанта на руки, и громким, таким же визгливым, как у болонки, голосом стала ее успокаивать, косясь на меня недобрым взглядом:
— Успокойся, мое сокровище, этот противный тип ничего тебе не сделает. Не волнуйся, посиди на коленях у мамочки.
Это было уже слишком. Я негромко, но так, чтобы было отчетливо слышно каждое слово, сказал:
— Ваше сокровище, мадам, надо было утопить еще при рождении. Но, видимо, у вас натуры одинаковые, так что вы идеально подходите друг другу. Похожи как сестры — с двух шагов не отличишь. И голоса у вас у обеих ангельские.
Не ожидая ответа, я поднялся и пошел по аллее. Вслед по неслись отборные ругательства, им вторил собачий визг, но я не повернул головы. Девица в окошечке справочного бюро приветливо улыбнулась мне, как старому знакомому, и разочаровала ответом: сведений о местопребывании Гуннара Йоханнеса Виклунда в картотеке нет.
Видимо, я приглянулся девушке, и она, заметив разочарование на моем лице, прониклась сочувствием и обещала направить дополнительный запрос в центральную картотеку и в архив.
— Зайди завтра в это же время, может, Гуннар Виклунд, которого ты разыскиваешь, и найдется, — обнадежила она. — Я попробую сделать что-нибудь. Во всяком случае, еще есть шанс выяснить, жил ли он в Стокгольме или в другом городе и жив ли сейчас.
Но и следующий день ничего нового не принес. Видимо, мифический шведский дядюшка либо давным-давно уехал из страны, как многие шведы в начале века, или отправился в мир иной.
К сожалению, у меня о нем сведения как минимум пятидесятилетней давности. Так что, по всей вероятности, не судьба встретиться со шведской родней. Ну да что поделать, Бог с ней, проблем и без того достаточно. Хотя немного жаль, что так получилось.
Поскольку денек выдался свободным, я решил направиться в знаменитый стокгольмский парк Скансен. Я читал о нем, когда готовился к поездке в Стокгольм. В Скансене интересно и детям, и взрослым: здесь можно увидеть и древние деревянные строения, заботливо свезенные со всей Швеции, и многочисленные кафе-ресторанчики на свежем воздухе.
Большую часть территории Скансена занимает зоопарк, где животные содержатся в условиях, приближенных к естественной среде обитания.
 Я подошел к обиталищу арктических медведей. Огромные белые мишки, жители Заполярья, похоже, чувствовали себя отлично в жаркую погоду и резвились в большом бассейне с холодной водой.
Неподалеку располагался обезьянник, где всеобщее внимание привлекало семейство горилл.
Горилла-папа задумчиво, совсем человеческим жестом чесал затылок, лениво и, как мне показалось, с некоторым превосходством поглядывал на толпившихся за высокой оградой людей.
Горилла-мама не обращала внимания на зрителей, она занималась воспитанием отпрыска, который возмущался после внушительного шлепка, данного заботливой материнской рукой по детской заднице.
Юный обезьян верещал, протестуя против таких консервативных методов воспитания.
Подвыпивший мужичок в яркой летней рубашке, явно турист, подошел к решетке, отделяющей посетителей от животных. Жестами и криками он старался привлечь внимание задумчивой гориллы.
Зачем ему это было нужно, знал только он сам.
Мужичок кричал и дразнился, строя дурацкие гримасы и показывая обезьянам язык. На мой взгляд, семейство горилл обладало более изысканными манерами и интеллектом, чем этот дурной турист.
Наконец, он достиг желанной цели. Горилла-папа медленно повернул голову и пристально, не мигая, посмотрел в глаза крикуну.
Тот обрадовался и с удвоенной энергией продолжил кривляться и дразнить обезьяну. Та прекрасно поняла суть происходящего и справедливо обиделась.
Горилла-папа унизил обидчика так, что тот впредь вряд ли когда-нибудь осмелится повторять подобные трюки.
 Самец незаметно подобрал лежавший чуть поодаль увесистый кусок дерьма, и с изумительной быстротой и точностью олимпийского чемпиона по метанию запустил им в обидчика.
Результат превзошел самые смелые ожидания.
Турист оказался не готов к отражению обезьяньей артиллерийской атаки и остолбенел от неожиданности.
Прошло несколько секунд, прежде чем он опомнился и стал грозить горилле кулаком. Но делал это с опаской, боясь повторения.
Зрители аплодировали меткому броску. А горилла, как будто происходившее абсолютно ее не касалось, равнодушно отвернулась и вновь стала задумчиво почесывать темечко. При этом косила хитрым глазом на людей.
 Мол, видели, что случается с теми, кто нас не уважает? Нам такое учинить — раз плюнуть! Есть еще желание проверить, кто от кого произошел?
После такого унижения зачинщику инцидента не оставалось ничего другого, как с позором удалиться под гогот публики, распространяя стойкий запах фекалий. Непросто будет бедняге отмыться.
А я, развеселившись от увиденного спектакля, решил пойти в пивной бар и на природе выпить кружечку любимого напитка.
День был жаркий, и любителей пива в баре было много.
Я купил кружку пива и бутерброд и озирался в поисках местечка, куда бы присесть.
Симпатичный, подтянутый джентльмен, только что примостившийся с кружкой пива за небольшим столиком неподалеку от стойки бара, кивнул на свободное место рядом с ним —  садись, я не против.
Я с благодарностью принял приглашение.
Моему визави, одетому в летний элегантный костюм, на вид лет 55—60, но спортивная осанка молодила его. Внешностью он чем-то напоминал известного западного киноактера, какого именно — я не смог сразу вспомнить.
Этакий благополучный тип из приключенческого кинофильма — преуспевающий адвокат с проницательным взглядом, ровным загаром и безупречным пробором в аккуратно подстриженных темных волосах с проседью.
— «Как тебе понравился Скансен?» —дружелюбно спросил он, безошибочно определив во мне приезжего. — Ты ведь первый раз здесь, не так ли?
Я немного удивился такой проницательности, так как внешностью и одеждой, как самому казалось, не отличался от обычных шведов — жителей Стокгольма.
— А как ты догадался, что я не местный? — улыбнулся я в ответ на вопрос. — Вроде бы на лбу не написано, кто я и откуда. Или все же написано?
— Видишь ли, — охотно объяснил свои умозаключения швед, — я обратил внимание, что ты долго торчал у вольеров с животными и озирался так, как будто все здесь для тебя незнакомо. Так что я предположил, что ты здесь впервые. Ведь мы, местные жители, если приходим сюда без детей, обычно направляемся в бар или ресторан, не особенно заглядываясь на братьев наших меньших. Они в наших глазах уже привычный антураж этого парка, и никто не обращает на зверей внимания, только приезжие.
— И хотя я знаю из какой-то курьезной книги, что слон — это единственное животное, которое не умеет подпрыгивать, а крокодил ходит только вперед, назад он просто не умеет, мне уже лень наблюдать, чтобы удостовериться, правда это или выдумка.
— «В ответ на это могу поделиться столь же необходимой и полезной в повседневной жизни информацией», —сказал я шведу в ответ. — Я тоже где-то читал, что корову можно заставить подняться по лестнице, но невозможно заставить спуститься с нее. Но это, возможно, касается только русской коровы, шведская, может быть, весело носится по лестнице вверх и вниз, об этом мне ничего не известно.
— Что касается крокодила, который ходит только вперед, то этот феномен нередко встречается и у людей. Некоторые мои знакомые, особенно начальники, передвигаются по жизни именно таким образом. И ведут себя соответственно. А насчет догадки, что я приезжий — ты прав, я в Стокгольме совсем недавно.
Так ты, выходит, из России?
Да, из Москвы, я журналист, приехал сюда на стажировку.
Взглянув на собеседника, который на мгновенье повернулся в профиль, я вдруг понял, почему он показался мне знакомым. Он напомнил обликом одного человека на старой, пожелтевшей от времени фотографии. Моего отца.
Только на фотографии тот совсем молодой. А таким импозантным, седоватым мужчиной, как мой случайный собеседник, он мог бы стать лет через двадцать — тридцать, если бы не погиб в сталинском лагере.
А меня зовут Йоханнес, — представился швед. И после секундной паузы добавил:  Или, если тебе больше нравится, — Гуннар.
Полное имя — Йоханнес Гуннар Виклунд. Обычно меня зовут Гуннар. И, похоже,  я тот человек, которого ты так упорно пытаешься разыскать через адресное бюро. Узнав о том, что меня разыскивают, я решил выяснить, кто ты такой и зачем я тебе понадобился. Так что, давай, друг, выкладывай свою историю.
Так ты, хитрец, все подстроил и знал, кто я такой, прежде чем я сел за твой столик? — я укоризненно посмотрел на шведа. Наверное, в этот момент выражение моей физиономии было откровенно идиотским.
Швед не стал отвечать, только лукаво ухмыльнулся.
- Расскажи о себе, а потом придет и мой черед. Сначала ответь, Гуннар, на вопрос, скажи только «да» или «нет», и если ответ будет отрицательным, то моя история теряет всякий смысл.
Были ли у тебя родственники, которые уехали в Россию задолго до Октябрьской революции и не вернулись в Швецию?
— Предположим, да.
— Хорошо, тогда еще вопрос: почему тебя нет в справочнике адресов стокгольмских жителей, и вообще ты нигде не значишься? А потом вдруг возникаешь, как сказочный джинн из бутылки, причем столь оригинальным образом? Ты что, шведский Джеймс Бонд, агент 007?
Гуннар взглянул на меня с удивлением.
— Да, похоже, ты не глупый парень. Соображаешь, что не все так просто. Можешь и дальше строить предположения, это способствует развитию интеллекта.
— Так вот, слушай. Не все люди, которые живут в этом городе, их телефоны и адреса значатся в картотеке справочных и адресных служб. Есть профессии, обладатели которых не стремятся к излишней популярности. Например, работники спецслужб, государственные деятели, полицейские. Их имена по понятным причинам не найти в телефонной книге. И при этом совсем не обязательно, что они все шпионы, вроде Джеймса Бонда. Я думаю, и у вас в Москве все так же.
—Выходит, ты, Гуннар, тоже из засекреченных «шишек» — государственных деятелей, полицейских и тому подобных?
— Да вроде того, — уклончиво ответил швед. — Но давай сначала поговорим о тебе, Андрей. Я назвал себя. И теперь бы хотел, в свою очередь, услышать твою историю. Твоя фамилия…
— Викторов, — коротко ответил я. — Но настоящая фамилия моего отца — Виклунд.
— Я так и подумал, — собеседник задумчиво почесал нос. — И был бы удивлен, если бы твоя фамилия была совсем не похожа на мою. И фамильные черты просматриваются. Значит, если судьба преподносит сюрпризы, не исключено, что мы с тобой родственники, причем, как у вас говорят, — не седьмая вода на киселе.
— Расскажи-ка, друг любезный, поподробнее, о шведско-русских Виклундах, тех самых, которые давным-давно уехали работать в Россию. Как их звали, что с ними стало, и если мы действительно родственники, то разъясни — кем ты, черт возьми, мне приходишься?
Подробный рассказ о семейной истории занял более часа. Я поведал Гуннару все, что знал из непростой истории семьи. В том числе и о трагической судьбе отца, о том, как мальчиком он изменил шведскую фамилию на русский манер, о том, как он погиб в сталинских лагерях, и мы узнали о его судьбе лишь через много лет.
Я рассказывал новоиспеченному родственнику о себе, о дяде со стороны матери — Константине, о своей профессии и стажировке в Стокгольме, словом, все, что, на мой взгляд, могло представлять интерес для шведа.
Рассказал, правда, в общих чертах, о том, что встречался в Стокгольме с дядиным другом испанцем Мигелем, ныне известным стокгольмским антикваром. Естественно, я не стал углубляться в детали наших разговоров и моих отношений с племянницей Мигеля.
Гуннар слушал не перебивая, иногда чуть покачивал головой.
Я вдруг почувствовал, что мне хочется понравиться новому родственнику. В конце концов, действительно приятно обрести еще одного родного человека помимо дяди Кости. Казалось, и швед смотрит на меня благожелательно.
И когда я упомянул о том, что у меня в Москве хранится старинная семейная реликвия — золотой перстень с монограммой, доставшийся от отца, Гуннар окончательно поверил в то, что мой рассказ соответствует действительности.
— Я знаю об этом кольце. Перстень-печатка с латинской буквой «V» и фамилией Виклунд, выгравированной на внутреннем ободке кольца. Таких колец — два. Одно из них находится у меня, досталось, как и тебе, Андрей, в наследство от отца.
— Так что, хочешь — не хочешь, надо привыкать к мысли о том, что мы родственники — шведский дядюшка и московский племянничек. Я не против. А то, знаешь, Андрей, скучно жить на свете, сознавая, что на тебе кончается история семьи. Так получилось, что на старости лет я остался один. Жена умерла пять лет назад, а детей нам Бог не дал.
— А не навредит тебе, Гуннар, неожиданное появление родственника из СССР, если ты относишься к категории засекреченных людей? А вдруг я окажусь шпионом и попытаюсь узнать через тебя какие-нибудь важные секреты?
— Признаться, мысль о том, что ты шпион, пока не приходила в голову, — добродушно ответил швед. — Но, подозреваю, и твое положение не лучше. Насколько я знаю, в России не слишком жалуют людей, у кого есть родственники за границей.
— Да, Гуннар, ты прав, — согласился я, — даже в анкетах мы должны обязательно указывать, есть ли родственники за рубежом. Причем горе тому, кто попытается скрыть такие факты, и это станет известно спецслужбам. И когда вдруг обнаружится какой-нибудь невесть откуда взявшийся «американский дядюшка» или, если взять конкретный пример, как у меня — шведский, то вряд ли можно рассчитывать, что выпустят за границу в ближайшие годы или вообще когда-нибудь.
— В общем, племянник, я думаю, мы поступим разумно, если не будем публиковать в центральной советской и шведской прессе сообщение о нашей трогательной встрече, — сказал Гуннар. — Это не значит, что мы не будем общаться — родственники как-никак, это обязывает. Но давай-ка вести себя осторожно, это никому и никогда не вредило.
Я полностью согласился с доводами Гуннара. Тем более что в Стокгольме, как я недавно выяснил, за мной пристально наблюдала служба безопасности посольства во главе с милейшим начальником Федором Ивановичем Муравиным. И, как оказалось, не только наблюдала, но и активно вмешивалась в мою жизнь.
— Гуннар, ты так и не рассказал мне, чем ты занимаешься, — заметил я. — Теперь ты знаешь обо мне практически все, а сам остаешься этаким таинственным персонажем — шведским «мистером Иксом». Это нечестно, давай рассказывай.
— Всему свое время. Не торопись, Андрей, запомни старую мудрость: кто понял жизнь, тот не спешит. Жду тебя в гости через два дня, в субботу вечером. Поужинаем по-холостяцки вдвоем, там и продолжим разговор. Согласен? А сейчас извини, неотложные дела. Мы и так слишком засиделись.
Швед протянул визитную карточку с адресом и телефоном, поднялся и, еле заметно скользнув взглядом по сторонам, вышел из кафе.

…Старый Город древний лишь снаружи. Старинные жилые здания, расположенные на острове в центре Стокгольма — в первозданном виде. А внутри — современные квартиры со всеми удобствами. Такое жилье пользуется спросом у богатых людей и стоит огромных денег. Престижно иметь квартирку поблизости от королевского замка в домике, построенном несколько сотен лет назад.
То, что новоявленный шведский дядя — небедный человек, я понял при первой встрече, но окончательно уяснил, подойдя к старинному зданию причудливого средневекового вида с узкими окнами и толстенными стенами.
Дом, в котором жил Гуннар, был зажат между двумя старинными сооружениями и поэтому казался вытянутым вверх. Бедняки здесь явно не живут. В доме всего пять квартир — по одной на этаже. Первый этаж занимает ювелирный магазин.
Я нажал кнопку звонка домофона, и массивная входная дверь в подъезд открылась.
Старинный лифт красного дерева с зеркалами и бронзовыми фигурными ручками неторопливо доставил меня на последний этаж, где меня ждал обретенный родственник.
Внутреннее убранство квартиры Гуннара превзошло  мои ожидания. Огромная гостиная с высоченными лепными потолками, кабинет, комната для занятий спортом, зимний сад, две спальни, сауна, словом, невиданное великолепие.
Гостиная декорирована в старинном стиле с охотничьим уклоном: на стенах — ружья, трофеи хозяина — голова лося, увенчанная огромными рогами, и свирепая кабанья морда с ощеренными острыми клыками.
На стеллажах из красного дерева множество книг — от пола до потолка, в основном, как мне показалось, старых. Видимо здесь разместилась фамильная библиотека. На некоторых полках — серебряные кубки и медали, видимо, призы, выигранные хозяином в каких-то состязаниях.
Гуннар закурил толстую сигару, подождал несколько минут, пока я осмотрелся, затем, показав на кубки и медали, сказал:
— Это мои трофеи. В молодости я увлекался парусным спортом и даже участвовал в Олимпийских играх 1948 года в Лондоне. Но, к сожалению, главных призов не завоевал — занял там четвертое место, выступая в команде яхтсменов.
— Сейчас я уже не выхожу в море на яхте, как в былые годы. Сменил парус на современный катер. Летом обычно путешествую по Балтийскому морю. Если будет желание — на днях совершим морскую прогулку. А заодно и рыбу спиннингом половим.
— С большим удовольствием, — радостно согласился я. — Скажи мне, Гуннар, ты ведь не только яхтсмен и рыбак, но и охотник, судя по чучелам на стене. Это охотничьи трофеи?
— Да, охота — одно из моих увлечений, но сейчас я все реже беру ружье в руки. Наверное, стал к старости сентиментальным, не хочется убивать животных. Предпочитаю рыбалку.
Время за ужином пролетело незаметно. И вот мне уже кажется, что я знаком со шведом всю жизнь.
Подойдя к старинному секретеру из красного дерева, дядя достал старинный альбом из тисненой кожи. С пожелтевших от времени фотографий смотрели благородные лица людей, которых давно нет в живых.
На старинных фотографиях люди выглядят красивыми, держатся с достоинством. То ли время было другое, то ли действительно наши предки (и это видно на снимках) гораздо величественнее и приятнее, чем мы, дети уродливой современной цивилизации.
Гуннар старательно объяснял, кто есть кто. Эти безмятежно улыбающиеся молодые люди — мои родные дед и бабка: Сигурд и Анна Виклунд. Именно они решили обосноваться, на свою беду, в России и погибли от тифа после октябрьского переворота.
Теперь не только я знаю о судьбе шведской родни. Ведь и Гуннару до нашей встречи была неизвестна судьба несчастных Сигурда и Анны.
На небольшой детской фотографии — двоюродные братья: он сам и мой отец Виктор.
Я вглядываюсь в пожелтевшее изображение, стараясь отыскать знакомые черты в облике этого шведского мальчишки.
 Как давно это было! Еще не началась Первая мировая война, Швеция была небогатой страной, и многие ее граждане пытались найти счастье за рубежом. Тысячи людей эмигрировали в США. А мой дед поехал с семьей в Россию, сделал неплохую карьеру и не подозревал, что все обернется трагедией. Да, неисповедимы пути Господни…
Я подозревал, что Гуннар Виклунд непростой человек, ведь он мгновенно обнаружил мои попытки разыскать его через адресное бюро. И подстроил так, что я сам сел к нему за столик в баре.
Кто же он на самом деле?
Гуннар в конце концов рассказал о себе. Оказалось, он полковник криминальной полиции Стокгольма. Служить ему осталось всего пару лет, а затем он будет счастливым шведским пенсионером. Я, услышав звание и должность дяди, ухмыльнулся, и это не осталось незамеченным.
— «Что улыбаешься?» —спросил он.
— Да вот подумал, что такой родственник — шеф отдела, полковник шведской полиции — как драгоценный камень — корону, украсит мою скромную биографию простого советского человека.
— Да, порядки у вас интересные. Но представь себе, я кое-что слышал об этом и до тебя. Поэтому  хочу, чтобы мы с тобой проявляли разумную осторожность. Но сейчас скажу о другом.
— Я с большим интересом прочитал оперативную информацию об одной драке в Старом Городе, в которой, судя по имени и фамилии, принял деятельное участие мой русский племянник. И, как я выяснил, прочитав протокол, герой получил пару ударов по черепу. Но нашлась добрая душа, чтобы о нем позаботиться. Я имею в виду даму, которая так настойчиво упрашивала полицейских отдать тебя в ее распоряжение, что, в конце концов, добилась своего. И надо отдать девушке должное, она быстро поставила раненого на ноги.
— Ты, старый лис, наверняка знаешь и имя девушки?
— Если бы я не знал таких простых вещей, не был бы одним из шефов своего ведомства. Но когда ты в следующий раз увидишь прекрасную Долорес, не торопись рассказывать ей о шведском дяде. Как, впрочем, и никому другому. Так, на всякий случай.
— Давай пока наше родство сохраним в тайне. Прежде всего для твоей же пользы. Мы ведь оба понимаем: если ваше посольство узнает о шведской родне, мы с тобой вряд ли скоро увидимся. Не успеешь оглянуться, как окажешься невыездным. И мне будет противно лишиться единственного родственника.
— Я полностью разделял мысль, высказанную дядей. Чем меньше людей будет знать, тем больше шансов остается у меня вести нормальную жизнь в будущем.
Мой житейский опыт, пусть и небольшой, твердил: ты никогда не пожалел о том, что промолчал, не поделился своими секретами. А сожалел как раз об обратном — когда был слишком откровенным с кем-то, и эта откровенность оборачивалась потерями.
Засиживаться в гостях допоздна я не стал. Договорившись о дне, когда мы вместе отправимся на рыбалку, я откланялся.
Как теперь, после всех обрушившихся на мою бедную голову событий, строить жизнь дальше? — размышлял я, неторопливо шагая по ночным улицам Стокгольма.
— Видимо, так: не дергаться, не рефлексировать, выстраивать отношения в редакции, как будто ничего и не произошло. Сложнее поддерживать отношения с учетом изменившихся обстоятельств с Федором Ивановичем Муравиным.
Тут дело непростое. Федор Иванович для меня сейчас — как горб. И таскать на себе противно, и никак не избавиться. Хорошо хоть все на нем замкнулось.
А относительно Мигеля и его поездки в Москву по приглашению Минкульта нужно хорошенько подумать. Игнорировать задание Федора Ивановича я не мог, это действительно поручение, от которого невозможно отказаться. Но и выполнять его так, как велел офицер безопасности, мне совсем не хотелось.
Надо постараться сделать так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. Иными словами — выполнить задание Муравина, но сделать это так, чтобы не подставить Мигеля.
Но, помимо этого, что-то полузабытое из совсем недавнего прошлого тревожило меня, сидело в подсознании, и я никак не мог сообразить, что именно, хотя я чувствовал, что упустил какую-то важную деталь. Я чувствовал, что должен был обратить внимание на эту деталь, но, промучившись целый час, так и не нашел ключ к загадке. Догадка пришла в голову позднее и не прибавила оптимизма.

                ВЫБОР СДЕЛАН

Я сидел в уютном кабинете Мигеля и пил крепкий, ароматный кофе, приготовленный хозяином. Окна кабинета на втором этаже старинного особняка открыты. Снизу доносился гул веселой толпы туристов и жителей столицы, которые решили побродить по Старому Городу в теплый летний вечер.
Мы сидели вдвоем, и я был рад, что ничто в этот час не помешает  разговору с Мигелем. Разговор действительно получился важным, мы оба понимали — многое поставлено на карту.
 Поначалу у меня возникло сомнение, стоит ли полностью раскрывать карты — рассказывать Мигелю о беседе с офицером безопасности. Но после мимолетной встречи у ворот посольства с обидчиком, с которым я ввязался в драку в Старом Городе и чуть не лишился документов и денег, сомнения исчезли. Я выложил испанцу все как есть, прекрасно понимая, что этим отрезаю пути назад. Можно только догадываться, какая кара меня ожидает, узнай о моей откровенности Муравин.
Но выбора не было. Мигель — друг, в этом я  полностью убежден. Он человек независимый и сам вправе принимать решение — отправлять ли картины на выставку в Москву и ехать ли туда самому.
В конце концов, по паспорту он гражданин Швеции и имеет в любой стране, в том числе и в СССР, все права, которыми пользуются иностранные граждане. Если, разумеется, не совершит преступления.
Тогда любого иностранца по советским законам (впрочем, как и по законам других государств) ждет арест, суд, и если вина доказана, то и лишение свободы. А в особых, тяжких случаях — и смертная казнь. Если только обвиняемый не дипломат.
Что бы ни совершил дипломат, его могут лишь выслать из страны и потребовать предания суду у него на родине. А там уж дело местных властей, судить своего проштрафившегося гражданина или наплевать на все требования другого государства.
Мигель, выслушав историю, задумался.
— Спасибо, Андрей, что предупредил. Я ценю доверие и прекрасно понимаю, сколь многим ты рискуешь, рассказав о беседе в посольстве. Хотя ты, надеюсь, веришь, что с моей стороны тебе опасаться нечего.
— Давай пока что сохраним «статус-кво» — иными словами, существующую ситуацию. Во всяком случае, на ближайшее время. Я думаю, через пару-тройку дней ты заглянешь к своему «другу» Федору Ивановичу и подтвердишь его опасения. Пусть пока подергается, попереживает.
Я понимающе улыбнулся.
— Сообщишь: Мигель пока не принял решение — раздумывает, ехать ли в Москву с картинами, или нет. И что у него есть другое, похожее предложение — устроить в это же время выставку авангардистов в Нью-Йорке. Это, кстати, соответствует действительности, и, если они захотят проверить, не отговорка ли это, тут же убедятся, что это правда. А дальше скажешь, что продолжаешь меня уговаривать выбрать Москву и поехать туда, повидать старых друзей и предоставить для международной выставки русских художников свою коллекцию. Не сомневаюсь, он одобрит твои действия.
— Это будет неправдой или…
— Конечно, правдой. Ведь речь не идет об окончательном решении.
— Мне велено приложить все силы, чтобы уговорить тебя.
— И ты выполнишь это. Через три недели, перед тем как стажировка в Стокгольме завершится, ты меня «уговоришь» И, конечно, немедленно доложишь об этом в посольство. А я, чтобы подтвердить твои слова, встречусь с атташе по культурным связям и официально информирую его о планах приехать в Москву.
С этого момента к тебе уже не должно быть претензий — обещание, данное Федору Ивановичу, ты выполнишь. Они не идиоты — не могут не понимать, что большее от тебя не зависит.
Знаешь поговорку — даже француженка может дать в любви только то, что она может. И не более того. Правда, к сожалению, в долгосрочной перспективе это для тебя не имеет большого значения.
Они не отстанут, будут обращаться снова. Поверь моему опыту и интуиции. Сдается мне, все гораздо сложнее и запутаннее, чем нам сейчас видится. «Деятели культуры» обкладывают меня флажками, как лиса на охоте, даже здесь, в Стокгольме. Но здесь я недосягаем. А в Москве все жестче и проще, и не только в отношении меня, но и твоего дяди — Кости Щербакова.
Я уже понял, что Мигель намерен приехать. Он тут же косвенно подтвердил предположения:
— Так что эта история, возможно, получит московское продолжение. И ты, Андрей, должен быть ко всему готов.
— Мигель, прежде чем мы завершим разговор на эту тему, я хотел бы попросить тебя: не посвящай в планы не только друзей, но и самых близких людей, чтобы ты ни задумал. Я понимаю, что у тебя подруга, друзья, любимая племянница, им ты доверяешь. Но для общей пользы  лучше не быть слишком откровенным. Поверь и ты моей интуиции.
Мигель внимательно взглянул на меня, как будто собирался задать вопрос, который вертелся на языке. Но ничего не спросил, лишь согласно кивнул головой.
— Можешь не сомневаться, я помню немецкую поговорку:
«Что знают двое, знает и свинья!» А этого как раз бы и не хотелось…

                ЗАВЕРШЕНИЕ СТАЖИРОВКИ. COME BACK TO MOSCOW

Вот и заканчивается месяц непростой стокгольмской жизни. Время пролетело быстро, как в кинофильме. Через день улетаю в Москву. Сегодня последний раз был в посольстве, навестил «заклятого друга» — Федора Ивановича Муравина.
Вроде бы поговорили и расстались нормально.
Федор Иванович, слушая мой отчет о поручении, одобрительно кивал. Все, что требовалось — выполнено.
Мигель определенно поедет на выставку в Москву. И картины привезет. Во всяком случае, на данном этапе ситуация с его поездкой в СССР складывается в соответствии с пожеланиями посольских товарищей.
Мигель позавчера встречался с атташе по культуре и обсуждал практические детали участия в международной выставке в Москве. Вроде бы даже принял предложение посольства помочь в организации транспортировки картин в Москву.
Впрочем, до выставки еще достаточно времени, и практические детали, без сомнения, будут обсуждаться сторонами не раз.
Я уезжаю в Москву, успешно закончил стажировку, между делом подготовил несколько очерков для журнала «Мир и человек» и ознакомился с работой стокгольмского бюро журнала.
Более того, в обозримом будущем, в течение года, в бюро откроется дополнительная ставка редактора, и у меня есть шансы занять это место. Во всяком случае, стокгольмские шефы редакции в один голос утверждали, что будут рекомендовать меня на эту должность.
Но, конечно, не факт, что именно я поеду в Стокгольм. Как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Поживем — увидим.
Посольские товарищи об этом, конечно, знают. Во всяком случае, Федор Иванович, на этот раз представший предо мною в образе благодушного колобка, похвалил меня и заверил, что благожелательно отнесется к моему предполагаемому назначению в стокгольмское бюро журнала. И, избави Бог, ни в коем случае не собирается чинить препятствий будущей длительной загранкомандировке.
— Надо отметить, за прошедший месяц ты весьма своеобразно следовал правилам поведения советского человека за рубежом, — лукаво подмигнув, сказал офицер безопасности. — Но мы не догматики и не формалисты. Так что возвращайся домой спокойно, считай, что мы не в курсе твоих амурных приключений и прочих отклонений от генеральной линии.
— В полном неведении, в таком же, как и законный супруг прекрасной дамы. В конце концов, все для пользы дела. Ты оказал содействие в выполнении важного поручения, и мы это ценим. Так что будь молодцом, возвращайся на родину, как говорят, со щитом. О наших с тобой делах — никому не слова. Включая московских друзей и Константина Сергеевича. Ни к чему это.
— Даже близкие родственники не всегда должны знать все. Прежде всего, для их же пользы. Не забывай, ты дал расписку о неразглашении конфиденциальной информации. И она всегда будет храниться в личном деле. Я имею в виду не личное дело, которое находится в отделе кадров московской редакции, а то, что хранится у нас.
— Но не бойся, никто не собирается принуждать к сотрудничеству без согласия. А желание работать с нами, возможно, скоро появится. Поверь моему опыту. Свой шанс в жизни не надо ждать. Его надо создавать. И имей в виду: кто не с нами, тот против нас. И давай без донкихотства. Как говорят на Востоке — лучше быть живой собакой, чем мертвым львом. Уясни эту истину.
Когда поток изречений и нравоучений иссяк, я смог, наконец, отвязаться от собеседника и в последний раз перед отъездом зашел в бюро журнала.
В Швеции продолжался период летних отпусков, и в редакции я обнаружил лишь соотечественника — Петю Немцова, который, как обычно в период затишья, был слегка нетрезв и поэтому благодушен и настроен на философский лад:
— А тебя то чекисты, то девицы разыскивают, тут одна обзвонилась. По-русски говорит не хуже нас с тобой, но, по-моему, из местных жителей. Оставила телефон. Смотри, сынок, не наломай дров, не выкини что-нибудь в последний день.
И Петя, задумавшись, глубокомысленно, чуть заплетающимся языком добавил: Не верь всему тому, что слышишь, трать, все что имеешь, и спи сколько хочешь и с кем хочешь…
Ты к чему это, Петя? — спросил я машинально, хотя и не ждал вразумительного ответа.
А ни к чему, — пьяно махнул рукой мой куратор. И значительно указав пальцем в небо, добавил: — И создал Бог женщину, существо одновременно зловредное и забавное. Знаешь, Андрей, один весьма толковый француз, а, может быть, это был вовсе и не знаменитый француз, а неизвестный одессит, сказал: «Женщина или гораздо лучше мужчины, или гораздо хуже». Учти на будущее.
Хорошо, что Петя вовремя остановился со своими умозаключениями. Я удивился, что он не стал на этот раз цитировать своего любимого классика — пожилого австрийского еврея Зигмунда Фрейда. Он мог, особенно пропустив пару рюмок, достать окружающих сентенциями о Фрейде и его учении.
Наверное, мой не совсем трезвый друг знает не понаслышке, о чем говорит, привел цитату о женщинах, и вполне кстати, — подумал я, набирая телефон, оставленный дамой.
Номер знакомый — антикварный магазин Мигеля. Если старина Мигель не заговорил женским голосом, пообщаться со мной хочет его племянница, которую я не видел толком с тех пор, когда волею случая мы вместе провели вечер, столь богатый приключениями.
Мне казалось, что Долорес уклонялась от встреч после того памятного вечера.
Может, это не так. Как-никак, муж вернулся и требует любви и ласки. Через пару дней после возвращения из Лиссабона он увез мою симпатичную подругу отдыхать в Грецию на три недели.
Долорес вернулась из Афин вчера или позавчера. Мигель, наверное, сказал племяннице, что завтра я возвращаюсь в  Москву, и та решила попрощаться с русским приятелем. Что же, мило с ее стороны вспомнить обо мне.
Женщины вообще существа непредсказуемые, как верно отметил один мой приятель — это «алогичные субстанции». Никто не может предугадать логику их поступков и мотивы, которыми они руководствуются в тот или иной момент. Особенно  за рулем.
Надеюсь, Долорес не взбредет в голову дурная мысль пригласить меня к себе домой. Не хотелось бы, по понятным причинам, встречаться с ее законным супругом, процветающим шведским бизнесменом. Да и он вряд ли подозревает о моем существовании. Впрочем, для его же спокойствия это и лучше.
В свое время, кажется, товарищ Сталин сказал: «Есть человек — есть проблема, а нет человека — нет проблемы». Правда, он имел в виду совсем другое.
В телефонной трубке после нескольких долгих гудков раздался знакомый, с хрипотцой, голос Долорес:
— Магазин «Мигель-Антик», добрый день.
— «Здравствуйте», —сказал я по-шведски. — Я бы хотел приобрести что-нибудь из ранних работ Кандинского. Подберите, пожалуйста, уникальный рисуночек в пределах двух-трех сотен шведских крон, это все, что у осталось у бедного журналиста в последний день командировки. Но ради искусства и последнее отдашь.
— За такие деньги можно купить не одну картину, а целую кучу, — рассмеялась девушка. — Правда, не оригиналы, а цветные репродукции в книге. Такая книга у нас есть, стоит как раз в пределах гигантской суммы, что ты назвал. Но если будешь себя хорошо вести, так и быть, получишь книгу в подарок — на добрую память. А когда накопишь сотню тысяч долларов, подыщем и оригинал.
— Предложение принимается без торгов, я согласен на любые репродукции в книге, но сегодня мечтаю увидеть лишь одно произведение искусства в оригинале. Я имею в виду тебя.
А то уеду завтра в Москву, и Бог знает, когда в следующий раз возможность такая представится. А я буду скучать.
Мне показалось, что девушка вздохнула. Чуть помолчав, она сказала:
Мы с Мигелем ждем тебя сегодня в пять часов вечера в магазине. Оттуда всего пара минут ходьбы до французского ресторана, где Мигель зарезервировал столик на троих. Так что готовься есть луковый суп, лягушачьи лапки и пить французское вино. Договорились? Как там у вас в Москве говорится — пионер всегда готов!
Именно так, — в тон ответил я. — Пионеры, как сказала одна практичная вдова, всегда готовы и весьма полезны для здоровья. Так что, пока я не улетел в Москву, прошу использовать мой пионерский потенциал на полную катушку.
Давай без глупостей, — засмеялась Долорес. — Тоже мне, пионер с усами. Прежде чем приставать к замужним заграничным дамам и делать им неприличные предложения, почитай лучше правила поведения советского человека за рубежом. Или сходи в посольство. Там популярно разъяснят, что к чему. Ну, до встречи, целую, — девушка вдруг заторопилась и положила трубку. Уютный ресторанчик с примечательным названием «Дежа вю», что в переводе с французского означает «уже видели», или «уже было», примостился на углу средневекового узенького тупичка  в старом Городе.
Ресторан оформлен в стиле ретро: и обстановка, и картины на стенах, и наряды метрдотеля, гардеробщика и официантов, — все это казалось забавными ожившими символами начала века, посетители вмиг оказывались на заре электричества, кинематографа и автомобилестроения.
Не знаю, как у других, но у меня такие антикварные картинки вызывают чувство легкой ностальгии. Хотелось хотя бы ненадолго очутиться в недавнем прошлом, не в первобытной эпохе и не в средних веках, а в начале двадцатого века, когда появились и автомобили, и телефоны, и электрическое освещение.
Но не было и в помине гигантских, перенаселенных мегаполисов, в которые превратились уютные города, ни часов пик, когда транспорт замирает надолго в бесконечных пробках, отравляя городской воздух. И жизнь текла спокойно и размеренно, а не была такой издерганной и нервной, как сейчас. И привычные ныне понятия — нервное перенапряжение, стресс — были неведомы человечеству,
«Дежа вю» по праву пользовался любовью шведов и многочисленных заезжих гостей. У входа толпилась очередь желающих отведать чудеса французской кухни. Но поскольку предусмотрительный Мигель заранее заказал ужин в отдельном кабинете, мы без проблем проникли внутрь.
Пожилой метрдотель в смокинге, похожий на опереточного князя — тощий, как селедка, и высокомерный, как потомственный аристократ, провел нас в уютную маленькую комнатку, где был накрыт стол на троих.
Выбор блюд не занял много времени, поскольку Мигель взял руководство в свои руки, а мне оставалось только согласно кивать, не слишком понимая, о чем именно идет речь. Где уж тягаться со знатоком французских вин и блюд, каким, без сомнения, являлся испанский гурман, который был в этом заведении со всеми на короткой ноге.
Ужин прошел легко и весело. Мигель шутил, вспоминал забавные случаи из жизни, анекдоты. Мы не обсуждали дела, об этом уже наговорились достаточно за прошедшую неделю. Когда ужин закончился и мы вышли из ресторана, Мигель дружески обнял меня на прощание, пожелал счастливого пути, и мы расстались. У испанца запланирована какая-то важная встреча, которую он не смог отменить.
— «Надеюсь скоро увидеться в Москве и в Стокгольме», —сказал он на прощанье. — Мой сердечный привет Константину. А пока оставляю тебя на попечение племянницы. Надеюсь, не обидишься. Завтра Долорес отвезет тебя в аэропорт. Так что договоритесь, когда ей завтра заехать, чтобы успеть зарегистрироваться на рейс. До встречи!
…Мы с девушкой молча шли по вечернему Стокгольму. Когда Мигель покинул нас, возникла неловкая пауза. Вроде бы и видимой причины не было, но легкость общения исчезла, испарилась.
Каждый думал о своем.
Мои мысли уже были наполовину в Москве. Завтра в полдень самолет оторвется от взлетной дорожки, под крылом промелькнут пригороды шведской столицы, и через два часа — «Шереметьево-2».Дядя приедет встречать на своей «Волге», так что до дома доеду с комфортом. Хорошо бы ничего не забыть и не упустить, о чем говорили с Мигелем относительно Константина и его коллекции.
Судя по всему, жизнь сулит Щербакову не слишком радостные перспективы. А может, Бог даст, пронесет?
Я взглянул на Долорес, и почему-то стало жалко девушку.
Как мне кажется, запуталась птичка, видимо, не все просто и безоблачно в ее молодой жизни.
Калейдоскоп событий — юность в Москве, жизнь в Стокгольме, испанский дядя-антиквар, шведский муж, а теперь и я, случайный герой-любовник, в эту компанию затесался.  Возможно, в этом причина, которая заставляет хмуриться милое личико. Такое выражение бывает у обиженных и обманутых в своих наивных надеждах детей, которые ждут подарок, а получают увесистый шлепок.
Конечно, каждого из нас обманывают, причем, как показывает действительность, это происходит постоянно.
И мы все, в том числе и я, к сожалению, часто неискренни или, если называть вещи своими именами — лживы с окружающими. Может, причина в том, что жизнь заставляет. А может, это в крови и все объяснения — лишь отговорки.
И тем не менее, ни один нормальный человек не хочет быть одураченным.
— Скажи откровенно, Долорес, если у тебя сейчас нет времени, — обратился я к девушке. — Может, дома ждет муж, а тебе неловко об этом сказать. Я прекрасно понимаю, что он может на вполне законном основании спросить — почему ты пришла домой поздно, и мне не хотелось бы стать причиной семейных неприятностей.
Девушка покачала головой и сказала:
— Сегодня утром муж улетел в деловую поездку. И вообще это не имеет значения, не будем говорить о нем. Я хочу побыть с тобой — завтра мы расстанемся, и кто знает, увидимся ли когда-нибудь еще.
— Знаешь, Долорес, что бы мне хотелось сейчас больше всего в последний вечер в Стокгольме?
— Могу только догадываться, — улыбнулась девушка. — Но, если догадка верна — она осуществима. Мы можем сейчас же, не теряя ни минуты, забрать твои вещи из квартиры и уехать на виллу Мигеля. А завтра оттуда — в аэропорт.
— Ты угадала, именно этого я и желал. А старина Мигель не нагрянет неожиданно в свои владения? Может, пойдем ко мне?
— В этом я уверена. Мигель сам предложил воспользоваться его гостеприимством. Поэтому он и откланялся под предлогом важного свидания, чтобы мы подольше могли побыть вдвоем перед разлукой.
— Так он догадался? — думаю, когда я задавал этот вопрос, выражение лица было весьма глупым. Я почувствовал, как горят уши.
— Да, пожалуй, ты стал менее сообразительным после того, как получил по башке в Старом Городе. В чем-в чем, а в проницательности Мигелю не откажешь. Но он не против наших встреч — ты, Андрей, ему симпатичен.
— И он мне по душе. А еще больше — его племянница.
— Что касается племянницы, веди себя осторожней. Я только сегодня сказала мужу, что ухожу от него. Детей у нас нет, общим имуществом не успели обзавестись, так что развод по обоюдному согласию — дело быстрое.
Девушка улыбнулась, но улыбка получилась немного грустной.
— Так что скоро стану незамужней дамой, свободной от каких-либо обязательств. Словом, невеста на выданье. А если захочу тебя женить на себе? Так что давай поосмотрительнее с признаниями и комплиментами, вдруг поверю? И пожалуюсь в твою партийную организацию, что ты вскружил голову наивной испанской девушке и не женишься!
Слова о том, что Долорес уходит от мужа, стали полной неожиданностью. Я ни в коем случае не хотел осложнять ее жизнь и, тем более, быть фатальной причиной семейного краха.
Видимо, эта мысль ясно читалась на лице, потому что Долорес взяла меня за руку и мягко сказала:
— Ты здесь ни при чем. Пойми, я не глупая, наивная девочка, которая сошла с ума от безумной страсти к заезжему московскому журналисту и в миг разбила свое семейное счастье.
Мой муж прекрасный человек, добрый, симпатичный и даже щедрый, что нечасто встречается среди шведов. И искренне меня любит. Надеюсь, он еще найдет свою половинку. А для меня развод — дело решенное.
И успокойся — не ты тому причина. Разве что чуть-чуть. И за это я тебе благодарна, а то все как-то не решалась совершить поступок, сделать последний шаг. Сейчас как будто гора свалилась с плеч. И больше не надо никого обманывать.

…Самолет легко оторвался от земли и постепенно набирал высоту. Пригороды Стокгольма проплывали под крылом авиалайнера, а мыслями я уже был в Москве.
На душе неспокойно. Если до поездки в шведскую столицу будущее представлялось ясным и безоблачным, то теперь все в тумане. Слишком многое произошло за промелькнувший в одно мгновенье летний месяц, и новые люди появились, вернее, поселились в моей жизни.
Это Мигель, его племянница, шведский дядя Гуннар, о котором я еще совсем недавно не ведал.
Не забудется многоликий колобок Федор Иванович, его янычары, напавшие на меня в Старом Городе.
Выполнит ли офицер безопасности обещание? Или, несмотря на заверения, изгадит мне жизнь? Их логику трудно понять.
Следует ради справедливости признать, что и сам я этому способствовал. Знал ведь прекрасно, что законы у нас такие, и все равно, наплевав на здравый смысл, прыгал по канату без страховки.
Впрочем, незнание закона не позволяет избежать наказания — это прописная юридическая истина. Кто-то из видных юристов или адвокатов метко сказал: «чистосердечное признание облегчает душу, но увеличивает срок». Или, к примеру, такая циничная шутка следователей: «чистосердечное признание — кратчайшая дорога в тюрьму». И еще в том же духе: «признание смерти подобно!»
Что-то юридические цитаты вертятся в башке, и, наверное, не к добру.
У меня вдруг обнаружился родной дядя в Стокгольме. И к тому же выяснилось, что я его единственный родственник и, более того, наследник. А ведь до этого я заполнил десятки анкет, где заявлял, что родственников за границей не имею. И расписывался собственной рукой в том, что сообщаю правду.
И теперь оказалось, что я скрываю от родных компетентных органов «страшную» тайну.
А в чем тайна? Глупость какая-то, если следовать нормальной логике. А где у нас нормальная логика? Уже несколько поколений говорят на людях одно, имеют в виду совсем другое, а в душе не согласны ни с первым, ни со вторым. А у них получается: раз у человека есть родственники за границей, ему до продажи родины — только шаг.
Но, как говорится, что Бог ни делает, все к лучшему. Я ни о чем не жалел — ведь если взглянуть с другой стороны, не каждому человеку доводится пережить столько приключений за границей за всю жизнь, сколько выпало на мою долю за прошедший месяц. Да и шведский дядя оказался симпатичным.
Пару раз мы выезжали вместе рыбачить на озеро, расположенное рядом с дачей Гуннара. Лазили по камышам со спиннингом за щуками и окунями.
Дядя подробно рассказывал историю рода Виклундов. И я незаметно для себя стал испытывать некое раздвоение личности — не переставая быть русским, все больше осознавал принадлежность к старинному шведскому роду и воспринимал Гуннара как члена семьи. Он, как мне казалось, испытывал похожие чувства и искренне радовался тому, что у него появился племянник из Москвы. И не скрывал огорчения, когда, наконец, настал день отъезда.
Мы  решили, что на время заморозим контакты.
 У меня, конечно, были его телефоны, причем не в записной книжке, а в голове, но я не собирался звонить из Москвы. Такой звонок был бы непозволительной глупостью. Все по той же причине — линии прослушиваются.
Впрочем, расставаясь с Гуннаром, мы надеялись на встречу в недалеком будущем. Если судьба будет благосклонна,  я вновь появлюсь в шведской столице в качестве сотрудника стокгольмского бюро журнала «Мир и человек». И тогда мы сможем  общаться без особых проблем.

И вот я снова в Москве, уже не в мыслях, а наяву.
Самолет приземлился вовремя, проблем с пограничниками и таможенниками не возникло. Через полчаса после того, как шасси авиалайнера коснулись посадочной полосы международного аэропорта «Шереметьево-2», я сидел в машине Константина Щербакова, и мы мчались по Ленинградскому шоссе в сторону центра столицы.
Дорога домой заняла около часа, так что я успел подробно рассказать Косте обо всем, о чем просил Мигель.
Предупреждение Мигеля старому другу о том, что в Москве вскоре начнется «охота» на известных коллекционеров живописи, не стало новостью для Константина.
Охота на антикваров уже была в разгаре.
Во время моего отсутствия органы многих либо посадили, либо, взяв подписку о невыезде, со знанием дела трясли московских и ленинградских собирателей живописи.
Обвинения звучали стандартно: спекуляция художественными ценностями с целью наживы в особо крупных размерах и мошенничество. Осужденным по таким статьям грозило серьезное наказание.
На практике это означало следующее: коллекционер отправляется на несколько лет в тюрьму, а коллекция конфискуется в доход государства.
— Так что, дорогой племянник, возможно, скоро будешь носить мне передачи, — шутливо пообещал дядя, хотя в глазах у него была озабоченность и тревога.
Дай Бог, чтобы сия участь миновала нас, хотя уповать на это трудно. Не будем уподобляться страусам, красивым, но безнадежно глупым птицам, которые в случае опасности прячут безмозглые головы в песок и думают, что их никто не заметит. Так что, надеясь на лучшее, следует готовиться к худшему. И если худшее не произойдет, считай, что повезло.

             ИСПОВЕДЬ КОЛЛЕКЦИОНЕРА

Расскажи мне, любезный дядя, кто ты прежде всего, — ученый, коллекционер, спортсмен, авантюрист, искатель приключений? — пристал я к Константину, когда мы неторопливо чаевничали вдвоем на кухне в его квартире. Дома уютно, чувство опасности и тревоги отошло на задний план, притупилось и почти исчезло. Мы с Константином соскучились друг по другу и были рады посидеть и, как говорится, потрепаться на разные темы.
Меня всегда интересовала многогранная натура Щербакова. Дядя всегда был, как мне казалось, в душе авантюристом, которого интересовал прежде всего процесс поиска, достижения цели, больше, чем конкретный результат.
К Косте в полной мере подходил анекдот про научного работника, жена которого пришла в ателье и попросила сшить ночную рубашку длиной пять метров.
— Почему вы хотите такую длинную, мадам? — спрашивает закройщик. — Ведь ночью до вас в таком балахоне и муж не доберется.
— А мне как раз именно такую рубашку и надо, — отвечает дама. — У меня муж исследователь, научный работник, для него в первую очередь важен поиск, а не результат.
Дядя задумался на мгновенье.
— Что же, чтобы просветить твое невежество, и чтобы ты больше не приставал с дурацкими расспросами, объясню на конкретном примере психологию коллекционера. Но начну с совсем другой темы — рыбалки, которую ты, племянник, любишь, как и я.
— В чем смысл рыбалки или походов за грибами? На первый взгляд — в рыбе и грибах, конечно. Но все эти дары природы, если смотреть на вещи утилитарно, гораздо проще купить в магазине или на рынке — и хлопот меньше, и дешевле обойдется. Это известно всем.
— Но, скажи, почему неведомая сила выдергивает ранним утром из постели в любую погоду и зимой и летом тысячи людей?
Я пожал плечами.
— Они не замечают дождя, комаров летом, пурги и мороза зимой, поскольку ими движет мечта и цель, одновременно реальная, достижимая, близкая и почти несбыточная, эфемерная: поймать, скажем, невиданных размеров щуку или набрать полную корзину отборных белых грибов. Потому что эти люди знают немало охотничьих и рыбацких историй, где правда перемешана с выдумкой, и каждый, кто отправляется на охоту или рыбалку, объективно имеет свой шанс отличиться.
Посвятив рыбалке немало выходных и поймав, наконец, после долгих ожиданий и яростной схватки свою заветную щуку, рыбак испытывает эйфорию, воспоминание о счастливом миге он бережно сохранит в своей памяти.
Друзья и знакомые на долгие годы станут жертвами рассказов о легендарной рыбалке. История постепенно будет обрастать красочными подробностями. Причем возможно, что, вернувшись домой, изумив домашних невиданной добычей, он без сожаления отдаст ее соседу, потому что никто в его семье, включая самого рыбака, не любит рыбу, предпочитая на столе говядину и курицу.
— Теперь возьмем, к примеру, другую, вроде бы абсолютно не похожую на охоту или рыбалку, но не менее увлекательную область необычных увлечений — поиск археологических находок, кладов, сокровищ, зарытых в землю или упрятанных в заветные тайники сотни лет назад.
— Это сокровища египетских фараонов, клады Приама, золото затонувших кораблей, библиотека Ивана Грозного и Янтарная комната, вывезенная немцами в годы войны и до настоящего времени не найденная.
— Начинающие искатели кладов — а среди них встречаются как нормальные люди, так и одержимые маниакальными идеями фанатики — абсолютно убеждены в том, что путаный и невнятный рассказ какой-нибудь древней старухи о зарытом разбойниками кладе неподалеку от церкви есть чистая правда, и лишь шаг отделяет их от находки века.
— После изнурительных поисков, иступив не одну лопату и поняв, что клада здесь и в помине нет, искатель сокровищ не впадает надолго в уныние. Так же легко он загорается новой идеей, и история повторяется с новыми деталями, но неизменным результатом.
— И, наконец, перейдем к коллекционированию — страсти, которой подвержена большая часть человечества.
Дядя увлекся, видно было, эта тема искренне волнует его.
— Знаешь, племянник, что только не коллекционируют люди? Да собирают практически, все, что душе угодно, и, может, только благодаря этой уникальной породе людей многое, что могло быть безвозвратно потеряно, сохраняется для следующих поколений.
Возьмем, к примеру, коллекционеров старинной техники — велосипедов и мотоциклов. Сейчас во всем мире сохранились лишь единичные образцы подобной техники девятнадцатого — начала двадцатого века.
И зачем, спрашивается, бегать, задрав штаны, с горящими глазами, выискивать по свалкам и закоулкам ржавую рухлядь, валяться с инструментом под ней по выходным, шнырять по барахолкам и свалкам в поисках деталей?
Чтобы в конце концов довести до рабочего состояния какое-нибудь антикварное авто, неведомо как оказавшееся в России еще при царе, задолго до Октябрьской революции?
Ни больших денег, ни быстрой славы энтузиасту это не принесет. Разве что в будущем, когда для людей станет очевидной ценность таких вещей, или если вдруг антикварный автомобиль понадобится для съемок исторического фильма.
— Ну а что конкретно тебя, Костю Щербакова, привлекает в собирательстве? — я попытался направить разговор на более близкую дяде тему.
— Да, пожалуй, то же, что и рыболова, главное в этом деле — процесс поиска, азарт.
Коллекционер в какой-то степени подвержен своеобразной логике, скорее женской, чем мужской. Есть такой анекдот: мужчину и женщину спросили, какова вероятность встречи с живым динозавром на улице. Мужчина сказал, что один шанс из миллиона. А женщина ответила — пятьдесят на пятьдесят. И пояснила: либо встречу, либо нет.
— Так и коллекционер: либо найдет шедевр для своего собрания, либо нет — иного не дано.
— Важна и компетентность собирателя, умение разглядеть жемчужину в шелухе. Талант коллекционера состоит именно в том, чтобы опережать моду. Так сделал Мигель, который начал собирать русский авангард задолго до того, как это стало популярно на Западе, а теперь и в России.
— А я придерживаюсь своего правила: авангардисты — дети времени, они уйдут с исторической сцены, вслед за ними — их искусство, а классика останется, поскольку она вне времени.
— А с чего началась твоя коллекция?
— Свою первую картину я купил много лет назад в комиссионном магазине в подмосковном Загорске, когда был там в командировке. Она и положила начало коллекции.
— В магазине продавали все подряд — от ботинок и кофточек до книжных полок и старых радиоприемников. В дальнем углу, в замызганной, обшарпанной раме висела небольшая картина, с трудом различимая под грязным стеклом. Внизу, помню, была указана цена — 30 рублей.
— Я не интересовался живописью и подошел почти вплотную к картине только потому, что в непосредственной близости располагался шкаф со старыми книгами. В маленьких провинциальных магазинчиках иногда находятся книги, которых в больших книжных не сыщешь.
 Константин бросил равнодушный взгляд на картину, и сквозь тусклое стекло перед его взором вдруг предстал уже однажды виденный и запомнившийся образ — странник, сидевший в раздумье на выступе скалы над морем.
Он попытался вспомнить — и вспомнил, где видел большое полотно с таким же сюжетом. Та картина принадлежала кисти знаменитого русского художника Поленова. В домашней библиотеке у него был альбом Саратовского художественного музея, там он и видел цветную репродукцию. И в Загорске он наткнулся на нечто подобное, только размером намного меньше. Константин снял картину с гвоздя, поднес к окну.
Было видно это не репродукция, а живопись, но не на холсте, а на деревянной доске, на обратной стороне которой сохранилась старинная этикетка: «Торговый дом «Калачевъ и К». Товары для художника». Картина была схожа с той, из музея, по цветовой гамме, по композиции, но отличалась в наклоне посоха странника, да и ветки дикого куста на скале имели иную форму.
«Может ли быть, — подумал он, — это этюд, который художник написал, готовясь приступить к работе над большим полотном?»
Довольный нежданным приобретением, новоиспеченный коллекционер вернулся в Москву и показал картину приятелю-искусствоведу. Тот подтвердил авторство Поленова и предложил отреставрировать картину.
Так у Константина оказался неизвестный этюд картины «Иисус у Мертвого моря».
Коллекционер, даже самый опытный, не может с уверенностью утверждать, что всегда отличит подлинник от подделки. Подделки произведений искусств изготовляются с незапамятных времен. И, конечно, проблема «фальшаков» не менее актуальна и в наши дни. Существуют истинные гении фальсификаций.
— Ты, Андрей, конечно, видел фильм «Как украсть миллион» с Одри Хепберн и Питером О’Тулом? Помнишь сюжет: респектабельный парижанин — антиквар, искусствовед и коллекционер, оказывается гением подделок, которые он мастерски изготовляет сам и продает по бешеным ценам, выдавая за оригиналы великих мастеров живописи и скульптуры?
— Но фильм — выдумка, хотя в основе ее реальная история. Во всяком случае, был такой нидерландский художник — Хан ван Меегрен. Он не слишком преуспел на ниве искусств, но в 40-х годах двадцатого века стал видным искусствоведом и коллекционером живописи старых голландских мастеров.
Среди редких произведений искусства, приобретенных этим коллекционером, особенно выделялись картины Яна Вермеера, живописца, творившего в семнадцатом веке и создавшего произведения удивительного колорита. Яна Вермеера называли «художником художников».
Ван Меегрен хранил у себя несколько полотен великого голландца и после долгих уговоров за большие деньги продал их в различные музеи.
Эксперты единодушно подтверждали авторство Вермеера. Роковую ошибку коллекционер совершил, продав за миллион гульденов картину «Христос и грешница» самому Герману  Герингу. В то время Голландия была оккупирована гитлеровскими войсками.
Как только война завершилась, ван Меегрен был арестован за сотрудничество с гитлеровцами и как расхититель национального достояния. Ему грозила смертная казнь, и тогда хитрец был вынужден признаться, что «шедевры» Вермеера, включая и картину, проданную Герингу, — искусные подделки, выполненные им самим.
Следователи и эксперты поначалу сомневались, думали, он лжет, чтобы спасти жизнь, но фальсификатор потребовал холст, кисти и краски и делом доказал, что на этот раз говорил правду.

ПОД КОЛПАКОМ

Настроение испортилось быстро и без видимой причины. Все, казалось, складывалось неплохо — и на работе, и в жизни. Ничто не предвещало беды.
Новых дел и судебных процессов против московских и ленинградских коллекционеров не возникало. Постепенно моя тревога за Константина притупилась и почти сошла на нет.
Ближайшее будущее представлялось если не безоблачным, то вполне сносным.
 Но, разумеется, я ошибся. Директива, данная следственным органам, подразумевала «проследить историю приобретения частных коллекций», а на это требовалось время. Спокойствие было лишь затишьем перед грозой.
Необъяснимое беспокойство охватило меня тогда, когда я вышел из здания редакции прогуляться по бульвару от Пушкинской площади к Никитским воротам.
Я не мог разобраться в своем настроении, найти причину дискомфорта. По привычке вспомнил взятое на вооружение любимое изречение наставника юношеских лет: «Хочешь жить хорошо — довольствуйся тем, что имеешь, не копи обиды и живи в согласии с самим собой».
Вроде бы на сегодняшний день все в порядке. Правда, случился утром дурацкий курьез, и, хотя он не имел неприятных последствий, что-то скребло в душе при воспоминании о нем. Уж не знак ли беды?
Когда я вышел во двор завести машину, которую на пару дней одолжил у дяди, то на заднем ее сидении узрел неподвижно лежащего человека. Одет он был в дорогой черный пиджак, белую рубашку.
Нижняя часть тела выглядела гораздо менее респектабельно из-за отсутствия брюк и ботинок. Наиболее живописной частью одежды были трусы в горошек.
Первая мысль, пришедшая в голову: мужика «замочили» в подворотне, а труп бросили в машину, чтобы не валялся на виду, благо открыть дверь нашего драндулета можно без особого труда двухкопеечной монетой.
Я хорошо представлял себе последствия такой находки — милицейский протокол, допросы следователя — как-никак тело найдено не в чьей-нибудь, а в моей машине. Но делать нечего, надо что-то предпринимать. Во всяком случае, проверить свое предположение.
Когда я с необходимой в такой ситуации осторожностью открыл дверь машины, в нос ударила тяжелая волна перегара. Тело громко храпело и сладко причмокивало во сне.
«Мой пассажир еще поживет на свете, — подумал я с облегчением, — но пора бы ему и просыпаться».
 «Будильником» послужила старая кожаная перчатка, которую я надевал, когда копошился в моторе.
Звучно шлепнув перчаткой «спящего красавца», я немедленно достиг желаемого результата.
Мужчина подскочил на сиденье, вперил в меня безумные глаза и, недоуменно озираясь, воскликнул:
— Где я, как я здесь очутился?
На вид ему было лет сорок пять, на алкаша не похож.
— Это я вас, уважаемый, должен спросить, как вы оказались во вверенной мне машине, но боюсь, нам уже не раскрыть этот секрет, раз вы не в курсе дела, — ответил я дружелюбно.  И поскольку вы не причинили сей достойной машине ущерба, то есть не испоганили ее в пьяном виде, я не потребую денег за ночлег и отпущу вас на волю.
Закончив тираду, я жалостливо оглядел беднягу.
— Прохожие будут пялиться, поскольку вы выглядите как язва капиталистического общества: точно по марксизму — верх вызывающе роскошен, а низ пребывает в угрюмой бедности — без брюк и без ботинок. Могу по этому случаю сделать гуманный жест — презентовать старые джинсы и сандалии.
Жертва неумеренного потребления алкоголя, осознав свое незавидное положение, рассыпалась в благодарностях и поведала душераздирающую историю.
Мой  нежданный гость —  переводчик высокого класса, сотрудник МИДа, — участвовал в каких-то важных переговорах. Затем состоялся прием с выпивкой. Выпил немного, пару рюмок. А по дороге домой решил «добавить», зашел в кафе. Свободное место было лишь за столиком, где сидели две симпатичные девушки. Они не возражали. Веселье продолжилось, компания вышла из кафе и.. герой проснулся в чужой машине без брюк, ботинок и бумажника. Хорошо, хоть удостоверение сотрудника МИДа оставили.    Видимо, девицы подмешали в питье снотворное.
Снабдив незадачливого искателя приключений штанами, я подвез его до дома, благо это было неподалеку, и распрощался.
Неужели это свыше послан знак хозяину машины, что если он будет продолжать в том же духе, то останется без штанов?
— А вдруг это случайность? — успокаивал я себя, выйдя на Бульварное кольцо и неспешно дефилируя в направлении Никитских ворот. — Это ведь не повод для тревожного настроения или мрачных предчувствий.
И вдруг я понял, осознал, физически почувствовал более основательную причину внутреннего беспокойства: в спину упирался чей-то взгляд.
Уверенность в догадке определила дальнейшие действия. Я даже не стал оглядываться, чтобы убедиться в верности ощущения, и продолжил прогулку.
Кто же следит за мной и зачем? Как себя вести?
Интуиция подсказывала: не следует показывать, что я почувствовал слежку. Хорошо бы как-то незаметно взглянуть на преследователя или преследователей и попытаться определить, кто же они. Тогда, может, станет понятной и цель.
Подойдя к стендам с газетами на бульваре, я сделал вид, что углубился в чтение. Стекло оказалось неплохим зеркалом. Я пристроился к стенду со свежей газетной полосой «Известий», где было опубликовано футбольное обозрение, приткнувшись к двум немолодым мужчинам, которых увлекла футбольная тема.
В стекле отражались прохожие: женщина с детской коляской, молодая пара, спешившая куда-то, пожилая женщина с сумкой «авоськой», из которой торчала внушительных размеров рыбья башка.
— А вот и мой разлюбезный кадр, — подумал я, когда к соседнему стенду подошел мужчина лет тридцати. Он с преувеличенным интересом стал читать газетную передовицу с «интригующим»
— названием «Коммунисты на полях страны».
Заинтересованность на лице явно противоречила заголовку статьи и наверняка такому же тоскливому содержанию.
Но, видимо, рассуждал «шпион Гадюкин» вполне логично: если кто-то, за кем следишь, не подозревает об этом, то не станет обращать внимание на человека, стоящего рядом у газетного стенда. Вот только первая посылка в этом умозаключении была неверна.
Слегка повернувшись в сторону «объекта», я постарался запомнить его внешность. Это было непросто, поскольку ничего запоминающегося в «спутнике» не было. Серенький, невзрачной расцветки пиджак, темные брюки, клетчатая рубашка с полосатым галстуком, сочетание, явно свидетельствующее об отсутствии вкуса.
Лицо также не отличалось оригинальностью. Чуть сутулый блондин, рост средний — все это я постарался запечатлеть в памяти.
Может, я стал жертвой своей дурацкой мнительности?
И слежка — лишь плод расстроенного воображения?
Я бросил чтение и продолжил путь по направлению к Арбатской площади. У Дома журналистов замедлил шаг, вошел в телефонную будку и набрал номер своего закадычного друга Алика.
Пока в трубке раздавались длинные гудки, я отыскал краем глаза соседа по газетному стенду. Он пристроился через будку от меня, снял трубку и стал крутить телефонный диск.
На девятом гудке Алик наконец снял трубку. Поговорив пару минут, я продолжил прогулку по Арбату. «Тень», как преданный паж, уныло тащилась за мной.
Я был уверен, что раньше никогда не встречал этого типа. Миновав ресторан «Прага», я направился в сторону высотного здания Министерства иностранных дел. Проходя мимо желтого приземистого дома по левой стороне улицы, я невольно обратил внимание на китайскую вазу гигантского размера, выставленную в окне рядом со старинной картиной, обрамленной золоченой багетной рамой.
Я решил заглянуть внутрь — поглазеть на картины, статуи, монеты и другие редкости, которыми всегда полон популярный и, по существу, единственный в начале семидесятых в Москве комиссионный магазин антиквариата.
Проторчав в магазине минут двадцать, я продолжил прогулку по направлению к Смоленской площади и, дойдя до гастронома, свернул к стоянке такси. «Тень» приблизилась почти вплотную, видимо, боясь упустить меня в гуще народа на бойком месте.
На стоянке находилась лишь одна «Волга» с горящим зеленым глазком. Чуть поодаль от нее стояла старенькая «Победа» потрепанного вида, за рулем которой, надвинув кепку на лоб, дремал шофер, видимо, ожидая возможности подхватить «левака».
Я сел в такси и попросил водителя ехать до Пушкинской площади. В зеркальце заднего вида я наблюдал, как преследователь метнулся к «Победе», открыл дверь, плюхнулся на переднее сиденье, жестикулируя, стал что-то объяснять шоферу. Тот кивнул и вырулил за нами.
Добравшись за десять минут до условленного места и заранее расплатившись с таксистом, я нырнул в подземный переход, растворился в толпе, не оставив «тени» никаких шансов продолжать совместную прогулку.
Вынырнув на противоположной стороне улицы Горького и стараясь остаться незамеченным, я наблюдал, как преследователь выскочил из машины, заметался по улице.
Минут через десять он вновь возник в поле моего зрения — злой, запыхавшийся.
 Шофер ждал его на прежнем месте. Автомобиль тронулся, увозя незнакомца в обратном направлении.
Настало время все обдумать, и лучшим местом для этого был, несомненно, буфет на пятом этаже гостиницы «Советская», не без юмора прозванный приятелями-журналистами
«парткомом». Это любимое место работников газет и журналов, редакции которых расположены поблизости.
Заказав нехитрый обед — салат из помидоров, сосиски и бутылку пива, я сел за свободный столик в углу.
Примерно через полчаса в зал вошел водитель, который вез моего преследователя от Смоленской до Пушкинской площади. Он проследовал к столику и сел напротив и с сожалением взглянул на часы: прости, задержался. Но сказал он совсем другое, подходящее случаю:
— Не те часы хороши, что ходят быстро, а те, что точно показывают время.
 
— Здравствуй, Алик, — поприветствовал я друга, — извини, что пришлось выдернуть из дома так неожиданно.
—Дело житейское, — сказал Алик, расположившись напротив меня. — Ты прав, что-то тут не так. Как ты и предполагал, этот крендель, видя, что ты сел в такси, бросился к первой попавшейся машине, то есть сел ко мне. Без лишних слов предложил следовать за такси, обещая заплатить, а когда я заартачился, заявив, что не играю в детективные игры, сунул в нос удостоверение.
— «Милиция?» —спросил я.
— Нет, хуже, «Детский мир».
Я невольно поежился. Все знали, что так в Москве прозвали мрачное здание на площади Дзержинского, по соседству с большим универмагом «Детский мир».
— Когда ты скрылся, он бросился было вдогонку, велев дожидаться, и вернулся минут через пятнадцать. Я довез его до Кузнецкого моста.
— Заплатил ли пассажир за поездку?
— Не слишком щедро, — улыбнулся Алик. — Буркнул только, что в качестве платы не сообщит в милицию о том, что я вожу на частной машине «левых» пассажиров.
— Так что богатства я не нажил и личность твоего преследователя не установил. Единственная зацепка — сегодняшняя газета «Советский спорт», выпавшая у него из кармана, когда он выскакивал из машины. Видишь тут адрес: «Петрозаводская 11—17». Может быть, это именно его домашний адрес? Проверим?
Я позвонил шефу в редакцию и, сославшись на плохое самочувствие, отпросился с работы на остаток дня.
«Победа» быстро домчала до станции метро «Речной вокзал». Свернув направо, мы вскоре добрались до цели — жилищно-эксплуатационной конторы, в ведении которой находился дом с адресом на газете.
По пути придумали план действий. И у меня, и у Алика имелись солидные, с гербом, удостоверения внештатных работников милиции, выданные нам районным отделением, расположенным неподалеку от редакции журнала «Мир и человек».
Мы как-то случайно подружились с милиционерами, нашими ровесниками, в том же буфете-«парткоме», потом пригласили ребят на пиво в Дом журналистов, и постепенно между нами возникли действительно дружеские отношения, ценимые обеими сторонами.
Мы старались помочь родной милиции, организуя для них встречи с интересными людьми, доставая дефицитные книги, а милиционеры оберегали нас от наскоков ГАИ и прочих проблем, снабдив внушительного вида удостоверениями. Это избавляло от штрафов и проколов в талонах предупреждений за нарушения правил движения.
На сей раз удостоверение должно сослужить иную службу.
Войдя в контору и протолкавшись сквозь очередь, уныло стоявшую за справками, мы заглянули в окошечко, за которым сидела ярко накрашенная девица.
Всем своим видом девица показывала, что очередь ей «до фонаря» и оживленно болтала по телефону, не обращая внимания на возмущенные возгласы людей, с маниакальным упорством пытавшихся добыть нужные справки.
Алик повел себя по-другому.
Он влез в окошечко, нахально подмигнул девушке, сделал знак закруглить телефонную болтовню, элегантным жестом открыл красную книжечку-удостоверение и захлопнул перед носом, так, чтобы она не успела прочитать ни слова, но прониклась нужными чувствами.
Ясно, подобные визиты для сотрудницы ЖЭКа не в новинку.
Она открыла нам дверь и небрежно процедила, обращаясь к очереди:
— К нам комиссия, перерыв полчаса. — И захлопнула окошечко.
Мы с Аликом по-хозяйски расположились на ободранных казенных стульях и без предисловий потребовали домовую книгу, со сведениями о жильцах, прописанных по адресу: Петрозаводская улица, дом 11.
Дом большой, многоквартирный, и поэтому у сотрудницы ЖЭКа почти не было шансов сообразить, кто же из жителей 250 квартир вызвал пристальный интерес милиции.
Тем не менее, не скрывая любопытства, она спросила по-приятельски:
— Кем интересуетесь, мальчики? Давайте, помогу разобраться быстрее, чтобы не терять время.
Алик сделал серьезное лицо и доверительно произнес: Срочный запрос пришел — генерал  разыскивает дальнего родственника, вот нам и поручили эту работенку.
Поняв, что ничего захватывающего она не узнает, девушка пристроила нас за стол, а сама, отворив оконце, вновь вернулась к оформлению справок жильцам окрестных домов.
Мы же, сидя в углу и стараясь не привлекать внимания, быстро нашли то, что искали.
В трехкомнатной квартире под номером 17, согласно домовой книге, проживала семья из четырех человек. Все они носили одну фамилию.
Чета пенсионеров — полковник в отставке Альберт Иванович Сенатов и его жена Галина Владимировна — нас не заинтересовала.
Владилен Сенатов, 31 года, согласно данным книги, являлся военнослужащим, в графе «место работы» был указан лишь номер воинской части и рабочий телефон.
Далее мы нашли сведения и о последнем члене семьи — двадцатидвухлетней Мадлене, студентке четвертого курса факультета журналистики МГУ.
Полистав для виду домовую книгу еще несколько минут, мы поблагодарили девушку и вышли на улицу.
Договорившись с Аликом о плане дальнейших действий, я отпустил его, а сам решил ждать хоть до полуночи, но довести дело до конца.
Во дворе я нашел скамейку, сидя на которой можно было вести наблюдение за подъездом, не рискуя привлечь внимание объекта. Для страховки развернул газету, чтобы в случае необходимости воспользоваться ею как прикрытием.
Ждать пришлось долго — лишь около девяти вечера «тень» возникла у подъезда дома. Сомнений не осталось — это был тот самый человек.
Заметив его невеселый вид, я подумал со злорадством: ага, дружок, влетело от начальства, что упустил клиента.
Не ведаешь, что сижу я здесь и смотрю на тебя.
Я удачно поймал машину и через двадцать минут был у своего дома.
У пустынного подъезда торчала влюбленная пара. На мое появление молодой человек и девушка не реагировали и продолжали стоять, прижавшись друг к другу.
Поднявшись на лифте на пятый этаж, я выглянул в окно. Влюбленные продолжали обниматься, но уже не столь пылко. Парень бросил взгляд на мой  подъезд, отошел от девушки к стоявшей неподалеку телефонной будке.
Через минуту он вернулся к партнерше, и они вместе продолжили «вахту». У меня не осталось сомнений в том, что слежка продолжается.
Но в чем причина? Неужто приключения в Стокгольме? Но ведь офицер безопасности посольства, прощаясь накануне моего вылета в Москву, заверил, что претензий ко мне нет.
Я, как и днем, когда впервые почувствовал чужой взгляд, был столь же далек от истины — чем же на этот раз я не угодил могущественному ведомству.
Мое личное дело оригинальностью не отличается — школа, университет, редакция журнала, или, как теперь принято говорить, дайджеста «Мир и человек».
Содержание номеров журнала, издаваемого на разных языках, в своей основе не отличалось, за исключением специальных полос, учитывавших особенности и интересы отдельных стран и регионов.
Наш шеф старался поощрять журналистов за интересные материалы зарубежными поездками. За последние пару лет мне посчастливилось побывать в Копенгагене и Осло, а недавно — целый месяц в Стокгольме.
Среди знакомых и даже друзей были и журналисты из Скандинавии, аккредитованные в Москве.
К таким контактам партийные лидеры из редакции относились без энтузиазма, не забыты были еще времена, когда за знакомство с иностранцем можно было получить немалые неприятности, а то и угодить в тюрьму.
Но нас, молодых журналистов, уже не останавливали подобные «страшилки», тем более что наши партийные боссы не были, как правило, ортодоксами и довольствовались формальными объяснениями: мол, мы стремимся пропагандировать иностранным коллегам преимущества социализма и несем марксистско-ленинское учение на «дикий Запад» и т. д.
Отложив раздумья на будущее, я решил лечь спать, а утром первым делом направиться к дяде Косте, мы не виделись несколько дней.
Не так давно, когда наш старый дом на Новокузнецкой улице забрали под посольство и жильцов расселили, дядя выхлопотал для меня однокомнатную квартиру, сам же получил двухкомнатную в центре Москвы как доктор наук и ветеран войны.
Мы и после переезда некоторое время продолжали жить вместе в дядиной квартире.
Но я все больше осознавал, что Константину нужно устраивать личную жизнь — не жить же ему всю жизнь бобылем, — и постепенно переместился на собственную, весьма симпатичную жилплощадь.
Дядя, оставшись вдовцом после войны, хотя и не вел монашеский образ жизни, долго не помышлял о создании новой семьи, пока несколько лет назад в его жизни не возникла Даша Иванцова, талантливая художница, симпатичная, уютная женщина, значительно моложе фронтовика Щербакова.
Разница в возрасте с дядей у нее была лет пятнадцать. Сначала Даша казалась мне лишь очередной пассией дяди, но постепенно она стала необходимым элементом не только в его жизни, но и в моей. И я как бы обрел старшую сестру, хотя иногда в шутку называл Дашу теткой.
Даша выглядела значительно моложе своих тридцати девяти, но разница в возрасте с Константином не бросалась в глаза — дядя с молодых лет увлекался спортом, держал себя в форме и регулярно играл в теннис.
Морщины не скрывали возраста, но и не старили дядюшку — мужик он был хоть куда и не мог пожаловаться на невнимание со стороны прекрасного пола.
Даша прекрасно рисовала, и работа в качестве иллюстратора детских книжек приносила ей не только искреннюю радость творчества, но и приличные деньги.

ПЕРВЫЙ ДОПРОС

Спасибо спортивной закалке — удивительно, что после такого внезапного шока я сохранил способность мыслить.
Мой приход к дяде не был неожиданным для непрошеных гостей, появившихся здесь раньше. Меня ждали.
Только нажал кнопку звонка, дверь распахнул незнакомый мужчина, пригласил, вернее, втащил меня в прихожую и без предисловий сунул в нос удостоверение старшего следователя следственного управления Комитета госбезопасности. Едва успел прочесть звание и имя — майор Владимир Колтун, удостоверение захлопнулось.
Сопроводив меня в гостиную, следователь указал на стул.
У нас к вам вопросы, но пока прошу подождать. Сидите тихо, не мешайте, — сухо промолвил он. После этого майор присоединился к коллегам, старательно копошившимся в шкафах и снимавшим картины со стен для описи.
Судя по всему, обыск длился уже не первый час.
Усилием воли я заставил себя внутренне собраться. Я сознавал, что выгляжу не лучшим образом, так выглядит, наверное, пропустивший сильнейший удар боксер на ринге.
Сердце колотилось так, что казалось, удары гулко разносятся по всей комнате. Я знал, конечно, что это иллюзия, но не мог отделаться от чувства, что она реальна.
В старинном зеркале напротив отражалась моя физиономия — бледная, растерянная, с каким-то жалким выражением подавленности и безнадежности. Я успокаивал себя тем, что мое истинное состояние было значительно лучше, чем внешний вид, и, к счастью, пока сохранил способность адекватно мыслить и трезво оценивать ситуацию.
А то, что вид жалкий, может, даже и кстати. Пусть думают следователи, что «клиент готов». Я старался не выдать ни жестом, ни взглядом отвращение к этим людям в штатском, профессионально и даже, казалось, с удовольствием рывшихся в шкафах.
Они тщательно перетряхивали страницы книг, шарили в белье, ящиках письменного стола, откладывая все, что, по их мнению, представляло интерес или ценность.
Среди сотрудников я заметил недавнего знакомца по фамилии Сенатов, который упустил меня в центре Москвы.
Его взгляд, брошенный на меня, был не слишком дружелюбен. Вот уж, действительно, «любовь с первого взгляда». И, наверное, до гроба.
Вещи лежали грудой на большом овальном столе из мореного дуба, а картины после обмера и краткой описи в протоколе обыска штабелями стояли в углу.
Дядя, как мне показалось, был подавлен. Наверное, Константин в душе полагал, что все обойдется, и столь внезапное вторжение было неожиданностью. Он пытался выяснить что-то у старшего следственной группы майора Колтуна, но получил лишь односложный ответ, что все объяснения последуют потом.
В другом углу застыла подруга Кости Даша, в глазах ужас, слезы текли по неподвижному лицу. Она их не замечала.
Даша понимала: обыск завершится, нас с Костей уведут, и никто не знает, когда мы вернемся, и вернемся ли вообще, а она, несчастная женщина, одна останется в разграбленной квартире.
Я предчувствовал, что именно сейчас, сегодня следователи попытаются вытрясти из меня и Константина как можно больше информации, воспользовавшись шоковым состоянием. Так боксер посылает в нокаут противника, находящегося в шоке от пропущенного удара.
Встретившись взглядом с Константином, я понял, что он не потерял хладнокровия. Костя незаметно подмигнул, не робей, мол, мы живы, и, значит, не все потеряно. Именно так я понял его знак, оставшийся незамеченным остальными, и на сердце полегчало.
Что же, приходится признать, что худшие предчувствия оправдались. Обыск у Константина — продолжение в цепи зловещей истории с московскими коллекционерами, которая уже наделала немало шума в прессе и в культурных кругах.
По Москве и Ленинграду прокатилась волна арестов, накрывшая известных собирателей русской и западной живописи.
Предъявляемые обвинения, суды по стандартному сценарию и судебные приговоры весьма схожи — суровые наказания с конфискацией имущества за спекуляцию произведениями искусства и незаконное обогащение, за дачу взяток сотрудникам комиссионных магазинов, за поиски клиентов и реализацию предметов искусства.
По сути дела, прокуратуре несложно предъявить обвинение любому — все коллекционеры занимаются подобными делами: покупают, продают, меняются, сдают вещи в комиссионный магазин.

До поры до времени власти закрывали на это глаза. В московских кругах не было секретом, что некоторые крупные советские и партийные деятели, в том числе и члены Политбюро ЦК КПСС, собирают произведения живописи. Пока антиквариата, бесхозных и дешевых (но ценных!) картин было много, верхи и низы прекрасно ладили, точнее, не вмешивались в дела друг друга. Но как только начался антикварный ажиотаж и комиссионные магазины заметно опустели, верхи в одностороннем порядке начали экспроприацию менее влиятельных экспроприаторов. Пошла волна арестов.

Шел третий час обыска, когда майор Колтун обратил наконец на меня внимание:
— У меня к вам  разговор. Пройдем в другую комнату.
Я послушно поднялся и побрел вслед за ним.
Плотно прикрыв дверь, он показал на стул, сам сел напротив и пристально посмотрел мне в глаза.
— Андрей Викторович, поверьте, нам, как и вам, неприятно то, что происходит. Поймите, мы вынуждены так поступить. Ситуация для вашего дяди, прямо скажем, поганая, налицо нарушения закона, за которые предусмотрена уголовная ответственность.
— Это я говорю, как юрист, знающий на практике Уголовный кодекс Российской Федерации. Но если вы поможете в решении некоторых проблем, мы постараемся сделать все возможное, чтобы облегчить судьбу Щербакова и вашу собственную.
— Не скрою — и у вас лично в связи с арестом Константина Сергеевича могут быть серьезные неприятности на работе. Прошу уяснить: будете сотрудничать — мы постараемся в ближайшее время освободить Щербакова под подписку о невыезде, постараемся не доводить дело до суда.
Колтун слегка вздохнул.
— Вы ведь понимаете, что, если близкого родственника осудят, вряд ли это понравится редакционному начальству.
       Подумайте сами, позволяет ли вам продолжать работу в редакции журнала и ездить за границу, тем более в капиталистические страны. Боюсь, придется сменить профессию. Вас, наверное, огорчит такая перспектива?
            Мы не сообщали ни на работу в вашу редакцию, ни в ее парторганизацию о том, что произошло. И пока не собираемся.
При всем паскудстве ситуации я ощутил удовлетворение от того, что угадал начало разговора. Теперь от прямых и завуалированных угроз новый «приятель» перейдет к заигрыванию и посулам.
— Мы, конечно, понимаем, вы абсолютно ни при чем и можете безвинно пострадать, — мягко продолжал майор. — Ведь вы никогда не занимались коллекционированием и перепродажей картин и антиквариата?
Это был не вопрос, а, скорее, утверждение.
Я молча кивнул, про себя отметив, что Колтун смягчил терминологию, упомянул «перепродажу» картин и антиквариата, а не употребил знакомую мне по газетным публикациям формулировку из статьи Уголовного кодекса — «спекуляция художественными ценностями в особо крупных размерах».
— Но вы, безусловно, знаете, кто из коллекционеров приходил к Константину Щербакову, может быть, вспомните сейчас, какие картины он продавал или давал на хранение в последнее время и кому именно?
Мысленно послав майора куда подальше, я сухо ответил, что сейчас мне трудно сконцентрироваться, что нужно подумать, и если что-нибудь вспомню, то обязательно расскажу.
Колтун не стал настаивать на немедленных ответах. Когда он, как мне казалось, намеревался перейти к другой теме, работник следственной бригады — плюгавый, лысенький мужичонка — без стука вошел в дверь.
Лысый что-то зашептал в ухо майору, что именно, я разобрать не мог, уловил лишь слова «все перерыли», «закончили» и
«не нашли». Затем он ушел.
Колтун нахмурился и молчал несколько минут, как бы забыв про меня. Наконец он обратился ко мне, но на сей раз не официально по имени-отчеству, а как к старому знакомому, на «ты»:
— Андрей, к сожалению, мы вынуждены задержать Константина Сергеевича. Надеюсь, ненадолго, всего на несколько дней. Но многое зависит от тебя. Сейчас поедем к тебе на квартиру. Это формальность, мы в курсе, что у тебя дома нет ценных картин. Но порядок есть порядок, надо выполнять процедуры. А затем проедем на площадь Дзержинского в управление — шеф хотел с тобой встретиться.
Я послушно кивнул. Понятно, что сказанное, особенно о задержании дяди «на несколько дней» — бессовестное вранье, озвученное для того, чтобы развязать мне язык.
А артист он неплохой — и переживает натурально, и сочувствует, ну прямо отец родной. Даже валидол попросил напоследок по-свойски, видите ли, сердце прихватило. Но, сдается мне, темнит майор, и его поведение отнюдь не свидетельствует об искренности и чистоте помыслов.
Чуть раньше, во время обыска в гостиной, я случайно взглянув в зеркало, обратил внимание на то, что объемистая папка из старинной тисненой кожи с завязанными тесемками не попала в опись имущества, хотя и лежала на столе в груде вещей и книг рядом с портфелем старшего следователя Колтуна. Колтун ни разу не раскрыл ее, хотя именно он сверял протоколы описанных вещей.
Более того, он случайно или намеренно замаскировал папку,
положив на нее какие-то бумаги.
Я знал, что именно находится в папке. Более того, если бы не сегодняшний обыск, я бы забрал папку у Константина и надежно запрятал до лучших времен. Жаль, не успел.
Но что интересно и удивительно — я понял по взгляду, брошенному украдкой на папку майором Колтуном, что и он относится к ней далеко не равнодушно.
Собирая бумаги со стола, следователь как бы невзначай прихватил папку и сунул вместе со служебными документами в объемистый портфель. Потом украдкой обвел взглядом комнату и, убедившись, что действия остались незамеченными, еще раз пристально взглянул на меня.
Я безучастно и тупо глядел в стену.
Колтун не сообразил, что его манипуляции могли быть видны в зеркале.
Я не представлял, как смогу воспользоваться увиденным, но, как сказал, кажется, Козьма Прутков, всякое знание есть благо.
Такой информацией стоит воспользоваться, но пока не ясно с какой целью. Рассказать журналистам? Властям? Поймать вора за руку, завопить на весь свет?
Ведь, к примеру, начальник майора, узнай он о вопиющем проступке, вполне мог бы его удавить. Может, даже не за воровство, а прежде всего за то, что об этом стало известно посторонним, за то, что не поделился, или за что-нибудь еще. А вдруг майор действовал по приказу высшего начальства?
Утро вечера мудренее — запомним увиденное, потом разберемся по обстановке, что с этим делать.
 Закончив беседу, майор прошел со мной в соседнюю комнату. В гостиной царил полный разгром. Голые стены с вбитыми металлическими «костылями» выглядели убого и неуютно.
Деловитые сотрудники быстренько вытаскивали картины из квартиры и несли вниз, чтобы сгрузить в машину.
Даша в той же застывшей позе сидела в углу, и лишь увидев меня, встрепенулась и прошептала:
— Костю увели, хоть ты не уходи, — и с опаской посмотрела на майора Колтуна.
Но и я, к сожалению, не мог с ней остаться, поскольку должен был ехать со следователем и понятыми — предстоял обыск и в моей квартире.
Единственное, что я пообещал Даше, так это вернуться сразу же после того, как отпустят.
… Обыск в моей квартире не дал результатов. Хотя мог бы.
Сидя в машине между двумя оперативниками, по пути в район Речного вокзала, где располагалось мое холостяцкое жилище, я вдруг с ужасом вспомнил, что Алик недавно притащил диссидентскую книгу Евгении Гинзбург «Крутой маршрут». Сейчас она торчит на полке рядом с другими книгами, и через несколько минут крамольное произведение, возможно, окажется в руках сотрудников Комитета государственной безопасности.
И в придачу неплохой «сувенир» для следователей: рядом на той же полке — роман «Доктор Живаго» Пастернака, изданный в Лондоне.
«Да, — невесело подумал я, — вот еще лишний повод элегантно удавить меня — за хранение антисоветской литературы или ее распространение. На выбор. Что понравится больше следствию».
Это пострашней спекуляции живописью. Веселенькая семейка получается: дядя — злостный спекулянт живописью, племянник, как все недавно считали, перспективный журналист, краса и гордость престижного международного журнала — скрытый и разоблаченный антисоветчик!
«Впрочем, есть шанс, что пронесет,— размышлял я устало и почти безразлично. — Они ведь тоже с утра на ногах, бдительность притупилась, да и майор Колтун упомянул, что обыск будет поверхностным, поскольку им известно: ценных картин в квартире нет. А книги вроде бы их не должны особо интересовать».
Еще одна книжка беспокоила меня, но не антисоветская, а сберегательная — на предъявителя — пять тысяч рублей. Не так давно Костя подарил ее по случаю дня рождения и окончания университета. Очень приличные деньги, их вполне хватило бы на новый автомобиль или небольшую дачу.
Сейчас, в нынешней ситуации, конечно, не до роскошеств, а деньги пойдут на адвоката, на передачи, на разные непредвиденные расходы.
Сберкнижка — на верхней полке этажерки, значительно выше человеческого роста, снизу ее не видно. Достать ее можно одним движением руки, но сложность в том, сумею ли я это сделать так, чтобы «гости» не заметили и не реквизировали денежки.
Усталость давала о себе знать. Завяли и следователи, и последовавшие за нами из квартиры Константина двое понятых, которые, как я понял из негромких реплик, также были из их
«конторы».
— Мы проведем обыск быстро, без особых формальностей, а пока организуй, пожалуйста, чаю, — дружеским, почти просительным тоном обратился майор ко мне, — с утра крошки во рту не было, горло совсем пересохло.
Вот как, — устало подумал я, — ждешь сочувствия, что с утра не пожрал, времени, видите ли, не было, пока все не перерыл, не выволок из дома у Кости».
Я молча повел «гостей» в кухню. Зажег газовую конфорку, поставил чайник. Стульев на всех не хватило, и я отправился за ними в комнату. За мной последовал Сенатов.
Он взял стул и направился по коридору в кухню, повернувшись на мгновение спиной.
Я успел, прихватив другой стул, быстро достать сберкнижку и глубоко засунуть в карман куртки.
Оставалась еще опасность — диссидентские книги. Но тут уже я ничего поделать не мог.
Было бы неумно суетиться, пытаться запрятать их в карман, поскольку я знал — предстоит поездка к важному начальнику управления на площадь Дзержинского. А вдруг там обыщут? Сберегательную книжку просто отберут, а если найдут крамольные книги, мне оттуда уже не выбраться.
Мой взгляд невольно притягивала книга «Крутой маршрут», я уповал лишь на то, что никто не обратит на нее внимания. С виду книжонка совсем обычная, в простой мягкой обложке, не отличается от советских изданий, разве что надписью маленькими буквами на корешке «Издано в Нью-Йорке, США».
Между тем руководитель группы майор Колтун, закончив с чаепитием и поручив побыстрее закончить протокол обыска, задумчиво бродил по комнате, обшаривая ее взглядом.
Он подошел к книжному шкафу. Вытащил наугад книгу, быстро перелистал страницы, поставил обратно, затем взял другую, равнодушно помусолил в руках и вернул на место.
Я похолодел, когда рука следователя потянулась, как мне показалось, к злосчастной книге с белым корешком. Но Бог хранил и на этот раз.
Именно в этот момент капитан Сенатов попросил объяснить, насколько подробно надо заполнить какую-то графу. Это отвлекло чекиста, рука повисла в воздухе, так и не добравшись до книги, и майор вернулся к столу.
Время тянулось бесконечно. Все вздохнули с облегчением, когда, в конце концов, следственная бригада завершила работу.
Улов в моей квартире, прямо сказать, небогатый. Шедевров живописи, естественно, не обнаружено. Ничего не стали изымать, а лишь описали пару висевших на стене картин, заставили подписать протокол обыска и что я принял эти картины на ответственное хранение, и на этом процедура закончилась.
Выйдя из дома все той же дружной компанией, мы на двух
«Волгах» с обычными московскими номерами отправились к большому начальнику, который так стремился со мной поговорить, что не стал откладывать разговор на завтра, а сидел, бедненький, и терпеливо ждал в мрачном здании на площади Дзержинского.
В этот вечерний час, когда рабочий день закончился, он все еще хотел получить ответ на какие-то очень важные для него, а, может быть, и для всей страны вопросы. И ответить на них должен я.
Путь к большому дому за спиной «железного Феликса» пролетел быстро. Чекисты торопились, нервничали, подгоняли шофера. Стрелка часов приближалась к цифре восемь, а начальство еще ждет и, наверное, бесится.
Мы вдвоем с майором Колтуном (остальные сразу же исчезли, миновав часового при входе в подъезд) прошли по безлюдному и слабо освещенному коридору к лифту. Колтун нажал на кнопку, и лифт медленно потащился вверх.
Мрачные слухи и легенды об этом здании сообщали, что оно уходит под землю столь же глубоко, как и вверх, но правда ли это, я не знал.
Выйдя из лифта и поблуждав по каким-то, казалось, нескончаемым лабиринтам коридоров, мы очутились в просторной приемной.
На секретарском, покрытом зеленым сукном столе — коллекция телефонов с гербами СССР, с дисками набора цифр и без дисков. Белые, черные и красные аппараты свидетельствовали о том, что со связью с сильными мира сего у хозяина кабинета проблем нет.
Впечатляющая паутина. Впрочем, обитатели большого дома также относятся к категории вершителей чужих судеб.
— Присядь на минутку, — бросил через плечо Колтун, указав на мягкое кресло в дальнем углу.
Войдя в приемную, он весь как-то подобрался, стал строже и собраннее. Затем майор исчез за массивной тяжелой дверью, обитой коричневым дерматином.
Таблички с именем хозяина и его должностью на стене не было, да было бы и нелепо ожидать, что в таком специфическом учреждении существуют подобные таблички.
В приемную, запыхавшись, влетел и молча уселся за стол молодой сотрудник со значительным выражением лица. Видимо, ему велено присмотреть за мной, чтобы я не оставался один в приемной.
Дебильная рожа, — подумал я беззлобно. — Этот юный птенчик всем видом демонстрирует важность своей персоны, принадлежность к «конторе».
Не зря еще Петр Первый говорил, что подчиненный должен иметь вид бравый, исполнительный и придурковатый. Вот, пожалуйста, передо мной прекрасный экземпляр.
Я постарался сконцентрироваться, сознавая, что будет какой-нибудь подвох. Иначе не везли бы сюда на ночь глядя.
Томительное ожидание в приемной, предстоящая встреча с неизвестностью должны были, подумал я, по мнению инквизиторов, окончательно деморализовать клиента перед ответственной беседой.
Удивительно, но моя реакция на происходящее оказалась противоположной. Я успокоился. Голова ясная. Липкий страх, гнездившийся в подсознании, исчез.
В конце концов, когда-нибудь и это кончится.
Спасибо старому другу — мудрому корейцу дяде Валере, заставлявшему меня в детстве не только осваивать приемы рукопашного боя, но и закалявшему характер мальчишки.
И страх, и опасения за Костю и собственную судьбу на время отодвинулись на второй план. Я как бы смотрел на себя со стороны и мог контролировать поведение, мимику, голос.
Потребуют обстоятельства — изобразим растерянность, ужас, покорность, крайнюю степень запуганности, но это будет лишь театр.
Но и переигрывать не следует: считать противников придурками — прямой путь к поражению.
А пока я мысленно произнес услышанную в далеком детстве молитву:
– Господи, дай силы изменить то, что можно изменить, чтобы выдержать то, что нельзя изменить, и вразуми меня, чтобы я не перепутал одно с другим.
Дверь приоткрылась, и высунулась взлохмаченная голова нового «друга» Колтуна.
Войди, —кратко сказал он. — Генерал ждет.
Кабинет босса оказался не таким большим, как приемная.
Но все говорило о важности персоны, его занимающей.
Массивная старинная мебель, на полу — толстый китайский ковер, в углу на полке — студийный магнитофон, заморский цветной телевизор, что по тем временам в Москве было чрезвычайно редким явлением.
На письменном столе — бумаги, пачка сигарет «Мальборо», зажигалка.
На приставном столике рядом с огромным письменным столом — сложная аппаратура: телефоны, селекторы для оперативной связи.
За столом — седоватый, подтянутый человек невысокого роста, средних лет, обычной внешности, в отлично сшитом сером костюме.
— Присаживайтесь, пожалуйста, Андрей Викторович, — приветливо кивнув, указал босс на стул за длинным столом для совещаний, примыкавший к столу хозяина кабинета.
Я невольно отметил про себя, что голос у него приятный, душевный и внушающий доверие. Видимо, профессия «инженера человеческих душ» накладывает отпечаток.
Сам он сел не за свой стол, а напротив меня, видимо, таким образом хотел подчеркнуть неформальный характер предстоящей беседы. Майор пристроился поодаль на стуле за начальником.
Хотелось курить, но сигареты давно кончились. Босс уловил желание, протянул пачку и сам любезно щелкнул зажигалкой.
Жадно затянувшись, я приготовился к дальнейшему развитию событий. Чуть-чуть кружилась голова от крепкого заграничного табака, но мысль работала.
Почему-то подумалось, что и босс, и майор Колтун ждут от меня неконтролируемого всплеска эмоций, обвинений, требований, криков, просьб отпустить дядю домой.
Я же продолжал молча курить, решив отдать инициативу. Кажется, еще старик Станиславский говорил, как важно выдержать паузу во время спектакля. Впрочем, честно говоря, в моем положении не до Станиславского и его знаменитых пауз.
Молчу, потому что ничего другого не остается. Умолять
«отпустите дядю» — бесполезно, результата не будет, и меня посчитают слабаком. И будут правы.
 Наконец генерал сам начал беседу:
— К сожалению, придется огорчить вас, Андрей Викторович, — произнес он мягко. И продолжал, затянувшись сигаретой:
— Нам пришлось задержать Константина Сергеевича. Не скрою, решение далось непросто — он заслуженный человек, фронтовик, полковник. Мы старались до последнего избежать крайних мер.
— Ведь, как это ни парадоксально звучит, и, скорее всего, вам нелегко в это поверить, мы хорошо относимся и к нему, и к вам. И сейчас прежде всего от вас, Андрей, зависит, как скоро он возвратится домой, и вернется ли вообще.
— У Щербакова много грехов, но, надо отдать ему справедливость, и пользу он принес государству немалую, собрав уникальную коллекцию и не раз передавая в дар музеям картины известных живописцев. Поверьте, мы не хотим сажать его за решетку, хотя на данный момент ситуация, не скрою от вас, более чем серьезная.
Некоторые коллекционеры, а среди них и ваш дядя, в течение многих лет занимались, помимо коллекционирования, спекуляцией предметами искусства, давали взятки персоналу комиссионных магазинов за помощь в реализации принятых на комиссию вещей.
 Известно также, что ваш дядя непосредственно замешан и в подделках произведений искусства, причем делал фальшивые подписи известных художников столь виртуозно, что, как правило, ведущие эксперты музеев не могли отличить подделки от подлинников. Согласно Уголовному кодексу за подобные деяния предусмотрено наказание в виде длительного лишения свободы — до пятнадцати лет в лагере строгого режима.
Вы понимаете, человеку в его возрасте почти не остается реальных шансов вернуться домой. Разве что немощным стариком, забытым и никчемным.
Я кивнул, ожидая продолжения.
Генерал взял новую сигарету, размял ее, щелкнул зажигалкой и, со вкусом затянувшись, продолжал:
— Подумайте над тем, что я скажу. Не спешите говорить
«да» или «нет». Ваш дядя возвратится домой, если вы сообщите следствию, где находятся картины, которые не удалось обнаружить при обыске. И если вы отдадите спрятанные вещи, мы представим это как бескорыстный дар известного коллекционера одному из лучших музеев страны.
 Глядишь, вместо тюрьмы — орден за благородный жест. Остальную коллекцию вернем. Но спрятанные картины нужны незамедлительно, пока дело находится в наших руках.
Еще день-другой, и вмешается прокуратура, надзорные органы. И уже никто не остановит колесо репрессивной машины, и ничто не убережет Щербакова и вас от катастрофы.
В воздухе повисла тяжелая пауза. От меня ждали какой-нибудь реакции. Я же молчал, стараясь просчитать ход последующих событий.
То, что передо мной опытный психолог, очевидно. Люди такого типа лгут постоянно по роду своей деятельности, и порой им самим нелегко остановиться, они, как заправские актеры, начинают верить в свою «клюкву».
Вспомнилась когда-то давно прочитанная в книге мудрость:
«Если подозреваешь, что тебе лгут, внимательно наблюдай за собеседником. Лица самых одаренных врунов хоть на мгновенье, но выдадут неискренность и внутреннее напряжение, направленное на то, чтобы вранье выглядело правдоподобным и убедительным».
И сейчас для достижения своей цели следователи применяют простенький, но в принципе безотказный прием. Впрочем, в одном они не покривили душой, сказали правду — положение Константина и впрямь незавидно.
Видимо, они рассчитывают на то, что легковерный мальчишка (я был убежден, что они воспринимали меня именно так), стремясь освободить любимого дядю и, опасаясь за собственную судьбу, попадется на удочку и выложит на блюдечке с голубой каемочкой то, за чем пока безрезультатно охотится следственная группа.
А потом, когда добыча окажется в руках, найдется тысяча причин отказаться от обещания, сославшись, к примеру, на внезапную прокурорскую проверку, приказ высшего начальства, прямое указание партийных органов.
Молчание затягивалось, напряжение нарастало.
— Ну что скажете, Андрей, принимаете предложение? Давайте поговорим по душам, — глядя в глаза с подкупающей искренностью и теплотой, спросил Алексей Гаврилович.
— Предлагаете поговорить по душам? — неожиданно для себя самого взорвался я. — Знаете, говорить по душам со следователями, это как беседа с бедными родственниками: что ни скажи — не так поймут, и все равно кого-нибудь, да обидишь. А что касается Константина и его вещей, спросили бы лучше у него самого.
— Что-то спрятано? Пожалуйста, побойтесь Бога — ваши люди выволокли из квартиры и гаража дяди все, что только можно, а заодно перевернули сверху донизу мою квартиру. Спасибо, пианино да книжные шкафы оставили, видно, слишком тяжелыми оказались для сотрудников следственного управления.
Насчет своей квартиры я добавил для большего эффекта, по существу, серьезный обыск там толком не проводился, и ничего не изъято.
— В описи изъятых у Щербакова вещей более ста пятидесяти картин и рисунков, а вы, наверное, думаете, что у нас еще где-то спрятана Третьяковка? — добавил я угрюмо.
— Не кипятитесь, Андрей, — столь же приветливо, как и раньше, улыбнулся босс. — На сердитых воду возят. Вы, конечно, правы, но не до конца.
Я согласен, что почти все ценности из квартиры Щербакова изъяты, но пару вещей вам надо как можно скорее положить на этот стол: папку рисунков и гравюр старых голландских и французских мастеров со штампами Дрезденской галереи — около сотни листов и картину французского импрессиониста Клода Моне «Елисейские поля».
Авторский вариант одноименной картины, которая находится в одном из французских музеев. Только не надо изображать наивность и пытаться нас уверить, что не знаете ничего об этой папке и вам не известно, кто такой Моне.
Генерал достал из верхнего ящика письменного стола каталог выставки из частных коллекций, проходившей в Москве три года назад, открыл страницу, где была помещена закладка, и продемонстрировал цветную репродукцию:
— Видите, Андрей, картина и пояснение: Клод Моне. «Елисейские поля» 35 на 50 сантиметров, холст, масло. Экспертизы Третьяковской галереи и Пушкинского музея. Из частной коллекции К. С. Щербакова (г. Москва).
— Вот эта самая картина при обыске почему-то не обнаружена. Предлагаю компромисс. Отдайте картину и папку — получите дядю живым и здоровым. Обещаю еще раз, часть коллекции вернем. И постараемся примирить Константина Сергеевича с законом и проследим, чтобы его больше не трогали. Кстати, для вас это не менее важно, чем для дяди.
— Будете упрямиться и молчать, делать вид, что я — не я, и лошадь не моя, не обессудьте — придется поступить с вами со всей строгостью. Советский журналист-международник должен обладать незапятнанной репутацией. И такая репутация у вас пока есть. По
крайней мере, на бумаге. И только от вас зависит, изгадите ли вы ее или нет. Ну что скажете?
Я молчал, сознавая, что меня втягивают в игру, пытаясь провести самым бессовестным образом.
Ясно одно — подсмотренная информация, которой я обладаю, может оказаться важной в будущем.
Забавно, что папка с рисунками старых европейских мастеров с печатями Дрезденской галереи, которую так жаждет получить в свои руки босс, находится сейчас у него в кабинете, в портфеле у Колтуна. А бедненький начальник об этом не знает не ведает.
Я почувствовал настороженный взгляд майора, когда речь зашла о папке. Видимо, его сверлит мысль о том, что я мог заметить, как он умыкнул папку в портфель во время обыска.
Но пока он может не беспокоиться, не в моих интересах обнародовать сей исключительно важный факт.
Разоблачив майора, я ничего не выиграю. Даже если на моих глазах босс кастрирует вороватого подчиненного, ничего, кроме сиюминутного морального удовлетворения, я не получу.
А промолчав, припрятав в дальнем углу памяти столь интересный факт, возможно, я смогу извлечь из секрета реальную пользу.
Спектакль, в котором нам жизнь отвела определенные роли, судя по всему, предстоит долгий, со многими актами. И пока, к сожалению, он похож на драму с печальным концом.
…Я наконец прервал затянувшуюся паузу, заметив, что Колтун нервничает все больше и больше, и его многоопытный шеф может обратить на это внимание.
Такое развитие событий не входило в мои намерения, и я не торопясь, равнодушно произнес:
— Картину Моне я видел в доме у Щербакова, но было это давно — года два-три назад, видимо, тогда, когда он решил отправить ее на выставку, каталог которой вы сейчас показали. Где картина сейчас — мне неизвестно. Может, Константин ее продал, спросите лучше у него. Я не в курсе его коллекционных дел. А насчет папки с рисунками — даже припомнить, как она выглядела, не могу. Картины Щербакова я в основном помню, они висели на стенах в квартире, а рисунки, вы уж извините… они мне как-то «по барабану». Вы, надеюсь, не забыли, я не искусствовед, а журналист.
Бросив взгляд на Колтуна, я прочитал на лице облегчение, которое он испытал, услышав ответ.
— И ваш дядя, как и вы, — продолжал гнуть свое босс, — почему-то не хочет спасти себя, проявляет такое же ослиное упрямство.
Говорит, держал папку в квартире, хотел отдать в музей. Может, кто из гостей украл. А картину якобы продал пару лет назад, а кому —  и сам не знает, мол, пришел человек по рекомендации известного искусствоведа Петрова и предложил хорошую цену. Но имени и фамилии покупателя, утверждает Щербаков, не помнит.
— «Так вы спросите Петрова», —сказал я.
— Рады бы, да тот умер. А мы полагаем, Петров здесь ни при чем, Щербаков назвал его имя именно потому, что человека нет в живых — ни подтвердить, ни опровергнуть этот факт с его помощью невозможно.
Про себя я подумал о том, что сейчас генерал не врет — пожалуй, это единственное, что мог сказать Костя во время первого допроса.
Запугать его следователям вряд ли удастся, человек он храбрый. Правда, могут накачать транквилизаторами, подавить волю и заставить выболтать сокровенные тайны.
Я отогнал эту мысль, представив, каким беспомощным становится человек и как радостно выбалтывает сокровенные секреты под действием психотропных препаратов. Дай нам Бог избежать этого испытания.
А про папку Константин сказать ничего даже при всем желании не может, он ведь не видел, как Колтун прятал ее в портфель.
А что касается картины знаменитого французского импрессиониста, то, слава Богу, до нее сейчас никому не добраться.
Константин недавно заявился ко мне домой с этой злосчастной картиной «Елисейские поля». Он сказал: не держи вещь дома, а запрячь так, чтобы даже я не знал, где она находится.
Неожиданный визит меня тогда не на шутку встревожил, но я не стал задавать лишних вопросов.
Я знал Константина. Раз он пошел на такой шаг, весомые основания для этого были. Видимо, Костя не исключал для себя перспективу ареста.
Теперь я понял, он не хотел знать о местонахождении картины, чтобы исключить для себя всякую возможность выболтать это следователям, даже под гипнозом или иным воздействием на психику.
Я немедленно отвез картину к корейцу Киму, старинному другу детства. Я навещал старика время от времени, тот жил одиноко на окраине города, телефона не имел, родственников — тоже.
Пожалуй, самым близким человеком на всем белом свете у него остался я.
Я спрятал картину у дяди Валеры за огромным старинным шкафом, и ни одна живая душа, кроме старика, в котором я уверен, как в самом себе, и меня самого, не знала о тайнике и его содержимом.
Затянувшееся молчание прервал пронзительный звук зуммера. Генерал поспешно снял трубку белого телефона с гербом СССР, и острый слух позволил мне разобрать слова, произносимые низким начальственным голосом на другом конце провода:
— Ну что, Алексей Гаврилович, разыскал картину и папку?
Что с мальчишкой? Колется или молчит?
Я постарался не показать ни словом, ни жестом, ни выражением лица, что услышал столь интригующее начало разговора.
Колтун, поймав свирепый взгляд начальника, поспешно выпроводил меня в приемную, прошипев в ухо:
— Побудь здесь, я тебя скоро позову.
Затем майор исчез в дверях кабинета. Видимо, не хотел пропустить ни слова из разговора высшего начальства. Нервничает, гад, рыло-то в пуху.
Старинные напольные часы в приемной скрипучим голосом отбили точное время. Я машинально посмотрел на свои швейцарские часы «Омега» — подарок дяди. Они спешили на десять минут, хотя всегда отличались изумительной точностью.
В голову почему-то пришла мысль — наручные часы сопровождают нас по жизни. Разве что в бане или во время купания мы их снимаем. Да и то не всегда.
И что странно: несмотря на удивительную точность часовых механизмов лучших мировых фирм, скажем, таких как швейцарские марки «Раймонд Вейль», «Омега» или «Тиссо», владелец высокоточных часов иногда замечает, что они идут то быстрее, то замедляют бег времени.
Обычно часы чуть-чуть отстают у больших спортсменов. Может быть, это потому, что, когда они в хорошей форме, спокойном состоянии духа, время для них течет чуть медленнее, и поэтому они более подтянуты и моложавы, чем их сверстники в любом возрасте.
А когда человек не в духе, часы начинают вести себя так же нервно и непредсказуемо, как их владелец, ежесуточно убегать вперед на несколько десятков секунд, и потом, когда душевное состояние человека нормализуется, восстанавливают свою знаменитую точность.
Мне послышались какие-то невнятные голоса. Я не мог сообразить, откуда доносятся звуки, они как бы исходили от
стола с разноцветными телефонами и селектором. Но это не галлюцинации. До меня вдруг дошло, что в помещении я совсем один — приемная пуста, молодой сотрудник, сидевший за секретарским столом, куда-то вышел.
И, только вслушавшись и разобрав пару фраз, я вдруг осознал, что Алексей Гаврилович или его ротозей-секретарь в приемной, который сейчас отсутствовал, забыли выключить селектор — переговорное устройство между приемной и начальственным кабинетом.
И я мог, напрягая слух, уловить содержание разговора в кабинете за массивной звуконепроницаемой дверью.
Генерал подобострастным, извиняющимся тоном, обещал неведомому, видимо, крутому еще более, чем он сам, начальнику как можно скорее разыскать картину и папку.
Главный начальник не стал рассусоливать и, наказав генералу завтра к вечеру доложить о ходе расследования, не прощаясь бросил трубку.
Получив инструкции, Алексей Гаврилович обратился к Колтуну:
— Как считаешь, майор, мальчишка отдаст вещи, если мы пообещаем отпустить дядюшку? Ты уверен, что он что-то знает?
— Думаю, он почти сломался, товарищ генерал. Пусть пока питает иллюзии, когда догадается, что его кинули, поезд уйдет. Будем вытрясать из него картину и папку, если, конечно, ему самому известно, где они находятся.
— Я не исключаю, Андрей может быть не в курсе дела, — задумчиво сказал генерал. — Нажми-ка на Щербакова посильнее, пригрози, что посадим племянника, он его искренне любит.
— Константину в любом случае, найдем картину или нет, придется отсидеть свою десятку. Если, конечно, не загнется раньше и доживет до окончания срока.
— Давай, майор, зови парня, — приказал генерал. — Пора заканчивать разговор. Завтра продолжишь по полной программе. Скажем ему еще пару слов, а потом отпустим домой, сегодня он вряд ли на что-нибудь способен. Пусть подумает, может, завтра сам отдаст вещи.
Поставь за ним «наружку», организуй телефонное прослушивание — дома и на работе. Пусть походят за ним, посмотрят контакты. В общем, что тебя учить, сам не маленький, знаешь, что делать. Учти, майор, не найдем — быть тебе не подполковником, а капитаном. Прокакаем дело — яйца начальство оторвет без раздумий.
Фактически весь сыр-бор затеяли из-за этих двух вещей, будь они неладны, и вот в результате — такой «пердимонокль».
 Догадался, кто звонил? — понизил голос генерал, и я разобрал лишь конец фразы: ... не только наш куратор, но и  кандидат в члены Политбюро.
— А вообще, вы все, и ты, майор, в том числе, и твоя бригада — следопыты сраные, не сыщики, а уродцы, — неожиданно окрысился на следователя Алексей Гаврилович.
— — Вам можно доверить разве что охрану рыбок в аквариуме. Да и этому десять лет придется учить. Ни нашли ни хера, а мне теперь расхлебывать за вас, мудаков.
И не смотри на меня, как идиот. Олигофренов в управлении и без тебя хватает. Ступай за мальчишкой.
Я сидел, не шелохнувшись и желал одного — чтобы секретарь приемной не вернулся раньше, чем меня вновь вызовут в кабинет, и не догадался, что я подслушал важную беседу. К счастью, этого не произошло.
Из кабинета вылетел всклокоченный майор. Лицо покраснело после взбучки. Зыркнув глазами, он жестом позвал меня в кабинет начальника.
Помытарив в кабинете минут десять и повторив обещание вернуть дядю Костю домой в обмен на картину и папку, генерал отпустил меня домой.
Майор Колтун провел меня через здание до часового у выхода.
— Завтра тебе надо прийти по другому адресу. Наш отдел находится в Лефортово, рядом с парком. Будет хорошо, особенно для Константина Сергеевича, если наша следующая встреча даст результат. Ты слышал, что обещал генерал? Такие люди слов на ветер не бросают, — с подкупающей искренностью врал майор.
И если бы случайно я не услышал по селектору об их истинных намерениях,  мог бы, пожалуй, поверить.
— «Вот телефон и адрес», —Колтун вырвал из блокнота листок и написал несколько строк. — Встретимся в одиннадцать часов утра.
Он протянул руку для прощания, переложив портфель в другую. Мы обменялись рукопожатием. Я подавил желание бросить взгляд на портфель.
…Выйдя из здания комитета на площадь Дзержинского, когда-то, в далеком прошлом называвшейся Лубянкой, я решил пройтись до дома дяди Кости пешком, благо это не более получаса. Я хотел собраться с мыслями после прочувственных бесед новых «опекунов».
Нежданно-негаданно я получил небольшой подарок — свободу от слежки до завтрашнего утра. Завтра придется передвигаться в сопровождении «почетного эскорта».
Интересно, они предпочтут открытую слежку или будут маскировать. Но всяком случае, все это надо учитывать, если понадобится навестить дядю Валеру Кима. Мы условились: сам старик искать меня не будет. Но надо в ближайшие дни найти возможность дать ему знать, что произошло.
Кроме того, не грех посоветоваться с дядей Валерой, что делать в создавшейся ситуации. Старый кореец дал много полезных советов. Надеюсь, и на этот раз ему будет что сказать…
Отойдя от площади и убедившись, что в последний момент
ко мне никого не приставили, я позвонил из телефона-автомата Алику и попросил его приехать через час к условленному месту неподалеку от дома, где жил  Константин.
Затем, не задерживаясь, я отправился на квартиру Щербакова. Надо успокоить Дашу, прежде всего тем, что мы — Костя и я — живы и невредимы, и попытаться вселить надежду на то, что ситуация не так безнадежна, как она выглядит со стороны.
Моральное состояние Константина после ареста, судя по собранному и спокойному взгляду, неплохое. Наверное, он заранее предполагал такое развитие событий и готовил себя к нему.
Человеку свойственно надеяться на лучшее. Однако умом я сознавал, что надежда призрачна и не основана на разумных доводах.
Мне было слегка не по себе и оттого, что сон, который я видел за последние годы несколько раз, сегодня сбылся. Сегодня произошло именно так, как в повторяющемся ночном кошмаре.
Я, после того как он приснился впервые, пытался лукавить перед собой, объясняя мрачные сновидения отпечатавшимся в сознании на всю жизнь детским впечатлением, когда на моих глазах арестовали отца.
Сон приходил не часто, но с пугающей периодичностью, и чувство внутренней тревоги не проходило несколько дней.
Во сне я не мог различить лиц людей, которые врывались в дом забрать дядю, и просыпался в холодном поту, долго приходил в себя, вздыхая с облегчением: это был лишь сон, все в порядке.
Наверное, существует связь между прошлым, настоящим и будущим, когда еле слышные сигналы из будущего достигают нас и дают намек на то, что предопределено высшими силами. Так уж устроено в этом мире, что даже маленькое, незначительное событие может оказать влияние на всю последующую судьбу. И ничто не происходит без воли провидения.
Дома у дяди Кости уже не было такого хаоса, как днем во время обыска.
К Даше приехала Татьяна, с которой она дружна с детских лет, тоже художница, деловая женщина, юридически подкованная, с решительным, почти мужским складом характера.
Таня жила одна, не имея ни мужа, ни детей и не слишком переживая по этому поводу. Художница она способная, без труда зарабатывает на обеспеченную жизнь и не нуждается ни в чьей поддержке.
К Даше и Косте она относилась как к близким друзьям и сразу же примчалась к подруге, узнав, что произошло.
Таня сделала за несколько часов, казалось, невозможное. Квартира чистенько прибрана и не выглядит разоренной,
женщины сидят на кухне и пьют чай.
          Подруги  встрепенулись при моем появлении.
Я постарался успокоить их, как мог, и отправился на встречу с Аликом, предварительно надев теплую куртку на меху, по случаю купленную у знакомого летчика. Кто знает, где придется мерзнуть в эту длинную ночь...
…Часы на Центральном телеграфе приближались к полуночи. Мы сидели в машине Алика и курили.
Нервы взвинчены, хотелось предпринять хоть что-нибудь, не сидеть же, как барану, и покорно ждать, когда поведут на бойню.
Шальная мысль током ударила в башку:
— Алик, майор упомянул в разговоре с кем-то из его коллег, что путь на работу и обратно занимает у него чуть ли не полтора часа и что он добирается домой на метро до остановки «Речной вокзал», а затем еще несколько остановок на автобусе.
— Ну, и что из того? —спросил Алик. — Ты что, хочешь предложить подвезти его домой и по пути утопить эту суку в Москве-реке? Допускаю, он этого заслуживает, но вряд ли пожелает сесть с нами в машину.
— Давай утопим его не сегодня, а позже, — улыбнулся я, — а пока подъедем к метро «Речной вокзал», понаблюдаем — вдруг выясним, где он живет, и вообще, кто знает, может, и набредем на что-то интересное. Сомневаюсь, что украденную папку он будет держать дома. Значит, будет прятать в тайник.
Майор понимает, что случится, узнай начальство о краже драгоценной папки во время обыска, причем не просто папки, а предмета, необходимого руководству.
В здании на Дзержинке папку не оставишь — слишком опасно. А его кабинет в следственном отделе, где у него наверняка есть личный сейф, находится на другом конце Москвы — в Лефортово. Так что уверен — драгоценная папочка пока при нем.
Через двадцать минут наше авто стояло с погашенными огнями в тени деревьев у метро «Речной вокзал», неподалеку от автобусной остановки.
Из метро выходили редкие пассажиры: время позднее.
Наш «объект» заставил себя ждать довольно долго. Выйдя из метро, он бросился за отходившим автобусом, в последний момент втиснулся в закрывающуюся дверь.
На почтительном расстоянии, не выпуская автобус из поля зрения, мы отправились следом.
На четвертой остановке майор сошел и направился по освещенной уличными фонарями аллее в сторону небольшого комплекса стандартных 12-этажных домов — башен хрущевской застройки.
Алик выскочил из машины и, стараясь двигаться как можно незаметнее, последовал за Колтуном. Я же пересел за руль и остался дожидаться возвращения друга.
Прошло более получаса, прежде чем продрогший товарищ, у которого зуб на зуб не попадал, плюхнулся на сиденье машины.
— Поехали в мастерскую, — трясясь от озноба, промолвил он, — у меня есть бутылка водки и закуска.
Он, впрочем, мог о бутылке и закуске и не говорить.
Эти два компонента всегда присутствовали в мастерской, и об этом хорошо знали друзья скульптора, особенно когда у них периодически наступало время безденежья, столь обычного для людей творческих профессий.
Я кивнул и, включив подфарники, повел машину к центру города по почти пустому в ночное время Ленинградскому шоссе. Мастерская Алика располагалась в Замоскворечье, неподалёку от любимого окрестными забулдыгами затрапезного ресторана «Балчуг», в унылом темноватом дворе типа «каменный мешок», без единого деревца вокруг.
В полуподвальных этажах мрачного здания индустриального вида располагались творческие мастерские художников и скульпторов.
Мой друг занимал помещение, которое он, помимо мастерской, обустроил как постоянное жилище. Там была ванна, туалет, кухня и просторная, около тридцати квадратных метров, жилая комната, которая имела характерные признаки богемного образа жизни, присущего творческим натурам, но выглядела при всем при этом по-домашнему уютно.
На стенах — картины, в углах и на подоконниках расположились большие и маленькие скульптуры, созданные хозяином мастерской.
В деревянную книжную полку, занимавшую всю стену от пола до потолка, встроен телевизор.
Алик жил один, несмотря на многолетние и упорные поползновения многочисленных подружек разделить с ним экзотическое жилище.
Скульптор принадлежал к почти безнадежной для потенциальных невест категории старых холостяков, которые большую часть жизни привыкли проводить либо в творческом одиночестве, либо в загулах, и мысль о семейных узах и обязанностях наводит на них если не панику, то жуткую тоску.
Алик придумал для себя особый режим — он обычно работал ночью до одури, днем отсыпался, а под вечер любил созывать гостей, которые, как правило, расходились за полночь.
В отличие от многих собратьев по художественному ремеслу, Алик в деньгах не нуждался. Его талант признавали и на официальном уровне, а частные коллекционеры, в том числе и подданные иностранных государств, также жаловали его и охотно приобретали оригинальные работы.
Это позволяло безбедно существовать и сохранять в определенной степени, насколько это возможно в советское время, творческую и личную независимость.
Хотя в Союзе художников, в котором он состоял, «компетентные товарищи» не раз намекали, что без согласования с соответствующими органами не следует приводить иностранцев в студию, все ему сходило с рук.
Мы ехали по безмолвной ночной Москве. В салоне тепло и уютно, из радиоприемника льется тихая музыка.
Отогревшись, Алик начал рассказ.
— Я тихонько проследовал за Колтуном, стараясь не привлечь внимания, но предосторожность оказалась лишней, тот ни разу не оглянулся. Он шел к высокому дому по правую сторону от дороги, стоявшему немного в глубине двора, но, подойдя к подъезду, входить в дом передумал и резко повернул в обратную сторону и двинулся на меня. Я изобразил подгулявшего прохожего и, не обращая на него внимания, нетвердой походкой прошел мимо.
Он скользнул по мне безразличным взглядом, думаю, не заподозрил ничего. Хотя вскоре стал озираться, и пришлось прятаться за почти голыми без листвы кустами.
...Следуя неотлучно за Колтуном, метрах в трехстах от дома в лесопарковой зоне Алик добрел до гаражного городка. Там, несмотря на позднее время, кипела жизнь.
Какой-то псих гонял на полную мощность двигатель автомобиля, и все вокруг было окутано клубами едкого дыма. В сторожке при въезде светилось окно, но сторожей не было видно, видимо, где-нибудь поблизости прикладывались к бутылке или спали.
В некоторых гаражах горел свет, кто-то стучал костяшками домино, мужики допивали бутылку и явно не торопились домой, стараясь оттянуть неизбежную и не слишком радостную встречу с бранчливыми женами.
Колтун прошел по дорожке вглубь гаражного городка, Алик, маскируясь, следовал за ним.
Подойдя к гаражу в торце дворика, он огляделся по сторонам, быстро достал большой ключ из потайного места под крышей гаража, за балкой, и открыл замок. Затем вытащил из кармана связку ключей и открыл второй, навесной замок и вошел.
Он включил свет и плотно прикрыл дверь за собой.
Алик не рискнул приблизиться и посмотреть в щелку, побоялся столкнуться и, как вскоре выяснилось, оказался прав.
Покинув гараж всего через пару минут, Колтун, оглядевшись по сторонам, проделал операции в обратном порядке: выключил свет, затворил дверь, запер навесной замок, повернул трижды ключ сейфового замка и спрятал его за потолочной балкой. После этого быстрым шагом вернулся к своему дому.
Вот и вся история, — заключил Алик.
Как раз в этот момент я подъезжал к Центральному телеграфу и, увидев зеленую стрелку светофора, разрешающую разворот, повинуясь внезапному порыву, развернул автомобиль в обратном направлении. Алик вопросительно посмотрел на меня, но ничего не сказал.
Мы вновь помчались к Речному вокзалу…
На этот раз мы приблизились почти вплотную к въезду в гаражный городок.
Жизнь в нем, похоже, замерла, припозднившиеся завсегдатаи расползлись по домам. Только из одного гаража, где горел свет, доносились нестройные звуки пения явно нетрезвого дуэта. Для них время остановилось.
Охраны в сторожке не было, и мы беспрепятственно оказались на внутренней территории городка.
Тупичок, где располагался гараж майора Колтуна, тих и безлюден. Почти ничего не видно в кромешной темноте, спасал лишь предусмотрительно захваченный из машины Алика фонарик, тускло освещавший путь.
Алик, вытянув руку вверх и пошарив рукой, на ощупь обнаружил сейфовый ключ за потолочной балкой.
Нам стало ясно, почему осторожный Колтун, а при его профессии он непременно должен быть осторожным, прятал ключ в относительно доступном месте.
Ключ тяжеленный, носить его на связке неудобно. К тому же второй замок, навесной, был отнюдь не простой, как могло показаться на первый взгляд.
Это патентованный финский замок из специального металла, с толстой многослойной дужкой, с которой не справится обычный напильник или ножовка.
То, что папка находится в гараже, ни малейших сомнений не вызывало. Колтун, без сомнения, не рискнет держать дома опасный предмет, и именно поэтому в последний момент он решил, очевидно, спрятать улику в более надежном месте.
Надо признать, место он выбрал с умом. Постороннего люда здесь не бывает, только хозяева гаражей и сторожа; вероятность вторжения со стороны случайных воришек чрезвычайно мала. Да и кого из воришек заинтересуют какие-то дурацкие рисунки?
Жулики скорее уволокут аккумулятор и запасные колеса, если таковые имеются в наличии.
Обойдя гараж и убедившись, что проникнуть внутрь не получится, мы вернули ключ от сейфового замка на место и не солоно хлебавши удалились. Но это временное отступление.
Я непременно заберу папку. Может быть, не папку, а только содержимое.
А подлинные рисунки и гравюры заменим чем-нибудь другим, так, чтобы майор не заподозрил подмену. Ведь он толком не видел рисунков, следовательно, вполне можно подсунуть что-нибудь похожее, но не столь ценное. Придется, видимо, пожертвовать парой гравюр, расположенных сверху — вероятно, он успел все-таки их рассмотреть. А может, плюнуть на все и просто забрать папку?
Но для этого все равно необходимо попасть в гараж, разыскать тайник и подменить драгоценные рисунки и гравюры.
Майор не будет лишний раз светиться здесь понапрасну, проверять, на месте ли утаенное сокровище. Машины в гараже нет, значит, нет и особого повода лишний раз сюда заглядывать.
Да, пожалуй, следует забрать все — майор оставил на папочке столько отпечатков пальцев, что она для него, как граната с выдернутой чекой в кармане брюк. Особенно, если окажется в заинтересованных руках.
Спать ни мне, ни моему товарищу не хотелось несмотря на то, что было уже поздно, и позади такой, прямо скажем, необычный день.
За полуподвальным окном мастерской моросил нудный осенний дождь, монотонно напоминая об окончании теплых дней и скором приходе зимы.
В экзотическом жилище Алика тепло и уютно. Отогревшись и закусив выпитую с большим удовольствием стопку водки, мы продолжили обсуждение дел.
Не следует действовать прямолинейно и грубо. Если сломать, не мудрствуя, навесной замок и открыть гараж с помощью спрятанного в тайнике ключа, вторжение завтра же обнаружат сторожа. Тогда Колтун сразу сообразит, кто мог это сделать.
И тут у меня возникла идея, как добыть папку, не привлекая внимания.
Я достал записную книжку, не торопясь полистал ее, постарался зафиксировать в памяти телефоны, которые могут пригодиться в ближайшем будущем.
Память у меня неплохая, так что в ближайшее время обойдусь и без книжки. Я протянул ее товарищу:  спрячь куда-нибудь подальше. Сегодня во время обыска в суматохе ее не забрали, а завтра в Лефортово первым делом потребуют отдать. А я уже ее «потерял».
Алик кивнул, подошел к старинному секретеру, открыл хитроумный потайной ящик и положил книжку.
— «Пусть полежит до лучших времен», —сказал он.
— Знаешь, Алик, не сочти меня за шизофреника, но пойду-ка я на улицу и позвоню из автомата. Вряд ли твой телефон они взяли на прослушку, но, как говорится, береженого Бог бережет. Не будем недооценивать новых «друзей».
На улице ни души, время позднее, погода гнусная, с неба сыплется какая-то гадость, не то дождь, не то снег.
На меня вдруг накатило отчаяние — мы что-то делаем, суетимся, пытаемся противостоять обстоятельствам, а будущее-то видится в безрадостных тонах. Возможно ли сопротивляться безжалостной репрессивной машине, за которой стоит мощь государства?
Константина упекут в тюрьму на всю жизнь, меня выгонят с работы за неблагонадежность и как близкого родственника уголовника-спекулянта.
Жизнь Костиной подруги Даши тоже исковеркана. И все это из-за паскудного желания какой-то высокопоставленной сволочи завладеть дядиной коллекцией.  Даже, вернее сказать, не коллекцией, а картиной Моне. Но зачем же применять гестаповские методы?
Если бы Константину сказали без затей: отдай папку и картину, и от тебя отвяжутся — может, он так бы и сделал.
Хотя, кто знает, мог ведь упереться и поступить наоборот. Так что, зная это, следователи предпочли не рисковать. Но говорили, что пытались его убедить. И вот такой у них облом получился с этой самой картиной.
Из сотни картин, которую сегодня увезли из Костиного дома, большинство уйдет не в музеи, а осядет по частным владельцам — из высокопоставленных партийных и советских чиновников, маршалов и министров, приближенных к «кормушке».
Они  официально приобретут конфискованные вещи, поскольку  ручные эксперты дадут заключение о том, что предметы не представляют музейной ценности и могут быть реализованы по минимальным ценам.
Не зря по Москве ходят зловещие слухи о коллекциях, приобретенных именно таким образом людьми из ближайшего окружения Брежнева, Щелокова и других «слуг народа».
А ведь совсем недавно жизнь моя была спокойной и приятной. Вот уж верно сказано — от сумы и от тюрьмы не зарекайся.
Я взглянул на часы;  далеко за полночь. Уже не завтра, а сегодня предстоит нелегкая встреча в Лефортово. А пока, несмотря  на поздний час надо позвонить одному верному человеку.
Я решительно набрал телефонный номер. Долгие гудки, казалось, в этой монотонной тишине слышны на весь двор.
Наконец уверенный низкий голос, без всякого признака сонливости или раздражения по поводу столь позднего звонка, ответил:
— Слушаю вас.
Я обрадовался — нужный человек откликнулся на ночной звонок, он в Москве, а не в бегах или на очередной отсидке за преступления, связанные, как выражаются юристы, с хищением в особо крупных размерах государственного и общественного имущества.
Впрочем, вроде бы Демьян, бывший сосед по дому на Новокузнецкой улице, полностью «завязал» с криминальным прошлым. Уже несколько лет работает начальником гаража и на хорошем счету.
Он, как и мы с дядей, давно переехал из старого дома в Замоскворечье на другой конец города.
Митя, переезжая на новое место жительства, оставил свои координаты, адрес и телефон, но жизнь замотала нас и заставила позабыть друг о друге на некоторое время.
- Митя, здравствуй, извини, пожалуйста, за поздний звонок. Демьяну не потребовалось и секунды, чтобы узнать меня, и без малейшего удивления в голосе он приветливо ответил:
— Здравствуй, дружище.
Митя не назвал меня по имени.
Скорее всего, не случайно, старый волк не доверял телефону, и у него, видимо, имелись на то основания. Не удивился он и тому, что я попросил о немедленной встрече. Подумав несколько секунд, он сказал:
— Я щенка завел на старости лет, сейчас выйду с ним во двор, и ты подъезжай, погуляем, поговорим. Жду.
Одолжив у Алика машину, я уже через пару минут мчался в Новые Черемушки, на встречу с бывшим соседом, «перековавшимся» уголовным авторитетом Демьяном и его щенком — ушастым спаниелем.
Демьян всегда отличался сообразительностью, и на этот раз понял все с полуслова, не задав ни одного лишнего вопроса.
Через полчаса, проводив его до подъезда, я направился в обратный путь. Надо отдохнуть хоть пару часов, завтрашний день обещал быть нелегким.
Вернув Алику машину, я договорился с ним, что завтра, как только освобожусь, подъеду к нему. Я решил провести остаток ночи дома у Константина.
Надо было успокоить и Дашу, хотя после приезда к ней подруги Татьяны мне стало спокойнее — как-никак сидит дома не одна, а с близким человеком.
В квартире еще горел свет. Подруги сидели на кухне, посуда вымыта, в комнатах прибрано, и даже Даша не показалась мне такой бледной и несчастной, как днем во время обыска. Вот что значит человеческое участие, опора,  дружба, которая нередко сильнее родственных уз.
Я  постарался придать лицу уверенное выражение, чтобы успокоить Дашу. Что касается Татьяны, то я не питал в отношении ее ни малейших иллюзий — я знал: она видит меня насквозь, и оптимистические прогнозы ей ни к чему.
Женщины ждали подробного рассказа о том, что случилось на Лубянке, как по старинке до сих пор называли здание на площади Дзержинского.
На кухонном столе стоял телефон на длинном шнуре, который мы обычно таскали из комнаты в комнату.
Татьяна выразительно показала на него глазами.
Я унес аппарат в другой конец квартиры и заботливо прикрыл подушками. Проще было бы выдернуть штепсель из розетки, но я не хотел открыто демонстрировать, что принимаю меры предосторожности.
Чекисты народ хитрый и искушенный в таких играх, и, поняв, что телефонную «прослушку» я засек, они легко могли поставить «жучки» для подслушивания в отсутствие обитателей квартиры и собирать нужную им информацию. Пусть лучше считают меня олухом, который верит их россказням.
Кратко рассказав женщинам о беседах со следователями и генералом, я постарался, чтобы история звучала более оптимистично, чем это было на самом деле.
Надежда, как говорится, умирает последней, и мне хотелось сохранить искру надежды для Даши.
 За чашкой чая я вдруг почувствовал, что почти теряю сознание от усталости и непреодолимого желания заснуть. Что я и сделал, рухнув на диван и накрывшись с головой пледом.

ДЕБЮТ В ЛЕФОРТОВО

Я проснулся в семь утра без будильника. Несмотря на то, что спать довелось всего несколько часов, чувствовал себя на удивление бодро.
Возможно, сказалось воздействие стрессовой ситуации, вчерашняя встряска — арест дяди, обыски, допрос на Лубянке, ночные приключения, — и включились скрытые резервы организма. Говорят, такое происходит с солдатами на войне.
Подмечено: во время многодневных походов — и в дождь, и в слякоть, и в лютый мороз солдаты чрезвычайно редко простужаются, болезни их не берут.
А когда человек возвращается домой после тяжких испытаний, живой и невредимый, — вот тут-то подстерегают из-за угла стрессы, болезни и другие невесть откуда взявшиеся недуги — последствия перенесенных невзгод.
Стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Дашу и Таню, я сварил крепкий кофе.
Выйдя из квартиры на лестничную клетку, я осторожно выглянул в окно. Так и есть — у подъезда праздно околачиваются два невзрачных, безликих типа. Надо бы запомнить их рожи. Возможно, именно они станут моим вынужденным эскортом на ближайшее будущее.
Впрочем, сейчас эти уродцы-топтуны знают ближайший маршрут: Красноказарменная улица и далее — пешком по Лефортовскому парку к зданию следственного управления.
Там же, как объяснил следователь вчера вечером, расположен и изолятор, в котором провел минувшую ночь Константин Щербаков, и эта ночь для него там  явно не последняя.
Добравшись на метро и трамвае до Красноказарменной улицы и имея в запасе еще полчаса до назначенного времени, я брел по осеннему Лефортовскому парку к обособленно расположенному зданию, где в 11 часов утра состоится встреча с майором Колтуном.
Вернее, не встреча, а допрос. Жутковато поначалу участвовать в этом кошмарном спектакле, но надо привыкать, ничего не попишешь.
Практического опыта поведения на допросах у меня нет, за исключением вчерашних событий. Но, пожалуй, кое-чем из чужого опыта можно воспользоваться. Это рассказы старика Кима, который в тридцатые годы основательно пообтерся в сталинских жерновах.
Корейцу, можно сказать, повезло: на следствии выдержал и допросы, и пытки, не сломался и поэтому получил по минимуму.
 Отсидев в лагере строгого режима пять лет, от звонка до звонка, он сумел сохранить себя нормальным, не озлобившимся на весь белый свет человеком.
Итак, через полчаса допрос.
Та беседа что была вчера, допросом не считается.
Это, скорее, пробный шар, артиллерийская подготовка, первая попытка следователей по горячим следам выбить интересующую информацию. Я вспоминал рассказы Кима об основах тюремной мудрости.
— Прежде всего, — говорил он, — на всю жизнь усвой три основных правила: их знают опытные зеки — не верь, не бойся и не проси.
Дай Бог, чтобы этот опыт тебе не пригодился, но кто знает, в нашей юной прекрасной стране с любым может случиться все что угодно. Сегодня ты герой, а завтра — враг народа.
Будь всегда готов к провокации, подставить могут в любой момент. Причем учти: следователи, как актеры в театре, распределяют роли, подобно тому, как работают профессиональные карманники.
Знаешь, как работают жулики в переполненном автобусе?
Наметив жертву, один устраивает толкотню или, если надо, и легкую потасовку в непосредственной близости от «клиента», отвлекая его.
Второй виртуозно вытаскивает бумажник или кошелек с деньгами из кармана или сумки и мгновенно передает третьему члену команды.
А тот, третий, на следующей остановке бесследно исчезает. Возникает вопрос: кого ловить? Того, у кого кошелек?
Но, во-первых, его уже не найти, он исчез, испарился, а во- вторых, он как бы и не крал кошелек. А у того жулика, кто выудил кошелек из чужого кармана, в карманах и руках пусто.
А тот, кто толкался и отвлекал внимание, он-то при чем? В автобусе все толкаются. Попробуй доказать, что он участник воровской группы. Дело, считай, безнадежное.
Не крал, не убегал, и вообще кристально честный гражданин, возможно, даже судимости не имеет.
Пожалуй, еще из рассказов старого корейца может пригодиться повествование о том, как на допросах выбиваются «чистосердечные показания».
Сюжет известный, но почти безотказный, особенно для новичков, тех, кто впервые оказался в таком положении. А я как раз и есть новичок.
Наиболее распространенный сценарий допроса — когда один из следователей изображает злобного, истеричного монстра — угрожает, кричит, может под горячую руку и по морде дать.
Такой следователь вызывает у допрашиваемого чувство животного страха и ненависти, чего он, собственно, и добивается.
А его напарник — этакий добрый Дедушка Мороз: и посочувствует, и за жизнь поговорит, и что хорошо, что плохо «от души» посоветует. И чаю нальет, и закурить даст, валокордин накапает, если сердце у подследственного забарахлит, и вовремя подскажет «правильный» ответ на им же задаваемый вопрос.
И подследственный незаметно для самого себя начинает
«колоться», давать нужные «доброму» следователю показания, делать все от него зависящее, чтобы только больше не встречаться с его злобным коллегой.
И так по замкнутому кругу: один злобно орет, угрожает жестокими карами, второй — успокаивает, обещает молочные реки и кисельные берега.  В конце концов, добившись желаемого, следователи останутся как бы в стороне.
Нет, прятать глаза от «клиента» никто не будет.
«Добрый» следователь по-приятельски объяснит жертве, честно и с искренней грустью глядя добрыми козьими глазами, что он-то хотел как лучше, но вмешались другие силы (высшее начальство, суд, прокуратура, партийные органы и тому подобное), и только лишь поэтому его клятвенные обещания не выполнены.
Есть еще довольно часто практикуемый метод, называется «испорченный телефон». Он особенно хорош, когда по делу проходит несколько фигурантов. Их допросы ведутся по отдельности, беседы и показания тщательно записываются на магнитофон. А потом пленка монтируется из нужных фрагментов так, чтобы создалось впечатление, что кто-то один из группы «раскололся», дает признательные показания и бодро топит своих подельников.
Следователь предлагает другим обвиняемым прослушать фрагмент записи и заявляет между прочим:
— Видишь, человек повел себя умно, ему срок скостят или вообще условным наказанием отделается, а ты, дурак, пойдешь «паровозом» по делу. Это значит — на тебя повесят основное обвинение, хотя следствие знает: ты виноват меньше других. Но раз не хочешь помочь ни себе, ни следствию, придется мотать срок на полную катушку.
Если следователи опытные, к тому же хорошие психологи, изнурительными допросами и жестким прессингом они подавляют волю к сопротивлению и добиваются цели.
Майор Колтун, скорее всего, не относится к категории жестких следователей. У него взвинчены нервы. Он влез в рискованную авантюру. Похитил драгоценную папку, на которую «положил глаз» кто-то из сильных мира сего.
Иными словами, майор, не желая этого, наступил на хвост персоне, которая с высоты своего положения может при желании подтереть свою высокопоставленную задницу майором Колтуном и выбросить его на помойку.
Так что, скорее всего, он прежде всего постарается разыскать картину «Елисейские поля». Тогда хотя бы частично ответственное поручение будет выполнено. И пропажа папки отойдет на задний план.
Размышляя о предстоявшем допросе, я подумал еще об одной, весьма эффективной возможности для следователя добыть нужную информацию.
Этот способ называется «подсадная утка». Это значит, что либо завербованный давний приятель, либо вдруг возникший «новый друг» выпытывают то, что ты скрываешь от следствия.
И потом следователь, как бы между прочим, дружелюбно сообщает, что твои секреты давным-давно известны. Пока от такой напасти Бог миловал, но исключить сюрприз нельзя.
Направляясь по протоптанной тропинке парка к бюро пропусков, я подумал: неплохо было бы попытаться упросить следователя разрешить свидание с дядей, но понимал, что сейчас, на первом этапе расследования, это нереально, разве что придумают какой-нибудь хитрый перекрестный допрос.
…В небольшой приемной следственного изолятора толпилось несколько человек разного пола и возраста с какими-то кульками и деревянными ящиками. Видимо, родственники узников этого здания, из которого, говорят, еще никогда и никому не удавалось совершить побег, пытались пробиться в окошечко к дежурному с продуктовыми посылками, положенными заключенным.
Другое окошечко, предназначенное для оформления разовых пропусков, было свободно.
Пожилой угрюмый старшина, внимательно посверлив мой паспорт глазами, оставил документ у себя и наглухо закрыл окошечко. Минут через пять оно вновь открылось, старшина вернул паспорт с вложенным отрывным листочком — пропуском и отрывисто произнес:
— Ждите, за вами придут. Перед выходом отметите пропуск у следователя. Иначе не выпустят.
Через пару минут массивная металлическая дверь в углу приемной щелкнула и открылась, и в военной форме передо мной возник майор Колтун.
Вчера он был в обычном штатском костюме.
По внешнему виду следователя видно: он не слишком долго спал в эту ночь. Под глазами — синяки, лицо бледное, плохо выбритое. Голос, однако, звучал бодро.
— Здравствуй, Андрей, — майор обратился ко мне как к старому знакомому. — Сразу нас нашел или поплутал немного по парку? В первый раз нелегко найти, вывески при входе нет, да и расположено здание не на виду.
— Найти вас не трудно, — в тон ему ответил я. — Спросил у прохожего деда: где тут сидят питомцы Феликса Эдмундовича, у которых пламенные сердца, холодные головы и чистые руки? Дед сразу сообразил и показал дорогу. Спросил, правда — ты имеешь в виду тех, кто сидит в камерах или тех, кто их стережет и допрашивает?
— Впрочем, он добавил, это неважно, в любом случае с пути не собьешься, поскольку все они в одном здании.
Майор кисло улыбнулся, оглянулся на посетителей, стоявших в очереди, видимо, соображая, стоит ли мне отвечать, но решил промолчать.
Быстро набрав несколько цифр на кодовом замке, прикрывая его ладонью, чтобы я не смог ненароком увидеть порядок набора, он открыл дверь и жестом приказал следовать за с ним.
Дверь, чуть скрипнув, медленно закрылась за нами.
Поднявшись по лестнице на второй этаж, мы двинулись по извилистым, тоскливым коридорам, недавно окрашенным масляной краской гнусного зеленого цвета.
Впервые в жизни я оказался в следственном изоляторе, и не где-нибудь, а в самом Лефортово.
В глубине сознания мелькнула трусливая мыслишка: а вдруг найдет этот гад предлог оставить меня здесь, в камере, по соседству с Константином?
Напичкают какими-то им только известными препаратами, и мы радостно признаемся в чем угодно — хоть в убийстве Кирова, хоть в краже знаменитой Янтарной комнаты.
Усилием воли я подавил приступ душевной слабости. И когда мы, наконец, подошли к невзрачной двери кабинета майора Колтуна, я был готов к допросу.
Длинная безликая комната, по форме похожая на школьный пенал, удивила спартанской, даже сиротской обстановкой. Высокие потолки, характерные для помещений старой постройки, небрежно, но густо покрашенные стены (маляры не пожалели для них масляной краски гнусноватого синеватого оттенка) сохраняли неприятный запах недавнего ремонта.
В углу у окна с решеткой — обшарпанный стол с такой же непрезентабельной, раздолбанной пишущей машинкой, массивный сейф в человеческий рост, вешалка, на которой висит слегка помятый цивильный костюм отечественного пошива, в котором вчера был майор.
По костюмам советского человека легко отличить за границей. Вроде бы обычный костюм, все как у людей, но на человека, облаченного в такой шедевр, нельзя смотреть без сострадания.
В противоположном углу, у входа, в нескольких метрах от стола следователя — одинокий стул, видимо, предназначенный для «подопечных» майора. Еще я обратил внимание на небольшой умывальник с кранами горячей и холодной воды и усмехнулся.
— «Что ухмыляешься?» —недоуменно и чуть настороженно спросил Колтун.
— Я решил продолжить взятую ранее нагловатую манеру поведения, она пока не подводит — дает время сориентироваться и немного сбить петушиный наскок следователя. Да и себя проверял я таким образом: не испытываю ли страх.
Страха не было, и это хорошо, потому что страх убивает способность мыслить.
— Гадаю, товарищ майор, зачем в кабинете умывальник — кровь с рук смывать после допросов или для китайских пыток водой для тех, кто не хочет искренне отвечать. Капаете по капельке на башку пару часов, и клиент готовенький — во всем признается, только бы прекратить пытку.
Колтун поморщился.
— Ну и шуточки у тебя, ведь могу и обидеться, — беззлобно, но с кислой миной на лице ответил он, предпочитая не развивать скользкую тему. — Ты не хуже меня знаешь, что подобные методы давно в прошлом. Садись-ка лучше, и давай поговорим.
— Ах да, конечно, поговорим как вчера — по душам, — продолжал язвить я. — А то ведь я запамятовал, что в этой конторе вы все по призванию инженеры человеческих душ. Иначе, как по душам, говорить не умеете.
Майор хмыкнул, снял китель, повесил на спинку стула. Затем достал увесистую связку ключей, отпер сейф, вытащил из него знакомый мне со вчерашнего дня объемистый портфель и стопку бумаг.
Портфель выглядел основательно похудевшим, ведь украденная папочка с рисунками из него изъята и надежно, как ему думается, спрятана в гараже.
Что вообще они знают об этой папке и ее содержимом? Откуда дошла до могущественного ведомства информация о ее существовании?
Я знал, что Константин никогда не афишировал старинные гравюры и рисунки. Папка хранилась под ключом в одном из ящиков большого книжного шкафа. Вряд ли дядюшка разболтал секрет кому-нибудь из знакомых приятелей-коллекционеров.
Хотя, кто знает, мог ведь проявить неосторожность. Но откуда этот злосчастный Колтун и его начальники оказались информированы об этом?

…История трофейного собрания рисунков и гравюр весьма необычна. Началась она, когда в 1945 году к моему отцу, Виктору Викторову, который зашел в комиссионный магазин в поисках мебели для нового жилья в доме на Новокузнецкой улице, подошел мужчина в военной форме и предложил приобрести папку со старыми рисунками.
Он оказался отставным майором-пехотинцем. Офицер рассказал, что трофей попал к нему в руки в апреле 1945 года, когда советские войска с тяжелыми боями пробивались к Берлину. Он случайно обнаружил папку с рисунками и гравюрами в развалинах старинного особняка и прихватил с собой.
Демобилизовавшись после победы, отставник по пути домой остановился в столице. Затем он планировал продолжить путешествие в родной город.
Основательно погуляв в столице в ресторанах с веселыми московскими девочками и случайными собутыльниками, майор, естественно, остался без денег и стал искать в своем небогатом фронтовом багаже, что бы такое продать, чтобы добраться до дома.
И тут он подумал, что его трофей мог бы решить проблему. От искусства он был человек далекий, папка с рисунками была ему абсолютно ни к чему.
Он пошел в комиссионный букинистический магазин, где торговали и старыми гравюрами.
Но приемщик, узрев на старинных рисунках и гравюрах штампы на иностранном языке, явно указывавшие на музейную принадлежность, наотрез отказался принимать папку на комиссионную продажу.
Вдруг, не дай Бог, она украдена из музея или библиотеки, неприятностей не оберешься. Пригрозил даже, что позвонит в милицию, но решил не связываться с фронтовиком и отпустил по-хорошему.
Раздосадованный отставник, потерпев фиаско у букиниста, был близок к тому, чтобы от злости выбросить папку в мусорный ящик.
Выйдя из магазина, он зашел в мебельную комиссионку, расположенную по соседству, и за бесценок предложил ее первому встречному.
А этим встречным случайно оказался отец. Он тоже не разбирался в  западноевропейской живописи, но старинные гравюры ему приглянулись.
Отец заплатил, не торгуясь, запрашиваемую скромную сумму, которой хватило офицеру на плацкартный билет и харчи до родного города.
Вернувшись домой и просмотрев содержимое папки, отец обнаружил на рисунках и гравюрах печати музеев, в том числе и знаменитой Дрезденской галереи.
И тогда до него дошла истинная ценность трофея. Он долго раздумывал, как поступить с находкой, даже хотел отнести ее в Пушкинский музей, но затем передумал.
Кто знает, чем бы это тогда кончилось? Времена были суровые, и отец не без основания опасался, что музейные работники, а среди них было немало представителей «органов», могли не поверить его рассказу или заподозрить, что он отдал не все, а припрятал самое ценное для себя, и превратить жизнь в ад.
Такое не раз бывало с людьми, случайно наткнувшимися на клады, захороненные до Октябрьской революции и в смутные годы гражданской войны.
По закону, подобные находки являются собственностью государства, а двадцать пять процентов стоимости выплачивают счастливцу, обнаружившему клад.
Но в реальной жизни негаданное счастье часто оборачивалось спиной к «везунчикам».
«Компетентные органы» старательно трясли человека, нашедшего клад, пытаясь дознаться, не утаил ли он что-нибудь от властей, и он и его семья проклинали день и час, когда был найден «кулацкий подарок».
Поразмыслив, отец запрятал папку в потайной ящик старинного книжного шкафа-секретера и надежно запер на ключ. Спустя несколько лет, узнав об увлечении Кости Щербакова — коллекционировании живописи, отец отдал папку ему, предварительно посвятив в историю приобретения уникальной коллекции и посоветовав держать ее подальше от людских глаз.
Константин сказал тогда, что сохранит рисунки для племянника, то есть для меня, и отдаст обратно, когда повзрослею.
С тех самых пор папка хранилась у Щербакова, и до недавнего времени я думал, что единственный человек, кроме меня, кто был посвящен в этот секрет, дядин друг Мигель, давным-давно эмигрировавший в Стокгольм.
Правда, я не исключал мысль о том, что дядюшка все же изредка показывал старинные рисунки и гравюры коллегам-коллекционерам, кому он доверял, но вообще на него это было непохоже.
Я знал, что дядя хранит папку для меня, но, честно говоря, в студенческие годы я предпочитал более веселые развлечения, чем перебирать старинные рисунки и гравюры.
Папка продолжала пылиться у Щербакова, и, когда время от времени он напоминал о «наследстве», я лишь отшучивался и отвечал, что назначил дядю пожизненным хранителем коллекции.
Даже в начале семидесятых, когда власти стали целенаправленно охотиться за частными коллекциями московских собирателей, было трудно предположить, что папка с рисунками неведомым образом попадет в поле зрения «охотников».
Этим, видимо, и объяснялось безмятежное спокойствие дяди, хранившего ее в обычном шкафу, правда, под замком.
Но что значат замки для следственных органов во время обыска? Тем более, как я уже знал, папка стала основным, наряду с картиной Моне, объектом поиска. Все остальное было как бы на втором плане. И если бы не вчерашний случай, когда следователь умыкнул папку, одной проблемой у чекистов было бы меньше.
Что касается картины прославленного французского импрессиониста, то о ней, конечно, знало немало людей. А история ее появления у Константина Щербакова такова.
Дядя купил ее по случаю у древней петербургской старушки Варвары Яковлевны Овсянниковой, которой картина досталась по наследству.
Он и сам считал поначалу, как и прежняя хозяйка, что это лишь хорошая копия кисти французского импрессиониста. Уже более пятидесяти лет она уныло висела на гвозде в спальне своей владелицы, которая часто даже забывала смахивать пыль с рамы, поскольку была поглощена исключительно своими научными изысканиями.
В цене сошлись быстро, Варвара Яковлевна была равнодушна к живописи, картиной не дорожила и рассталась с ней без сожаления.
Всю свою жизнь, вплоть до глубокой старости, она провела в океанологических экспедициях. Семьи у нее не было, и, как шутили коллеги, все, что не имело жабр и не плавало в океане, ее не интересовало.
Старушка, с которой он традиционно обменивался новогодними открытками, через несколько лет умерла, и Константин стал потихоньку забывать историю о приобретении копии французского импрессиониста.
Однажды ему на глаза попалась статья известного искусствоведа-историка. Рассказывая о русских коллекционерах- меценатах, приобретавших в Париже полотна импрессионистов из первых рук, упомянул, в частности, и имя Якова Овсянникова. Константин сообразил, что этот купец Яков — возможно, отец его петербургской знакомой старушки.
Кроме этого, краткого упоминания, в статье не было ничего примечательного, но именно это побудило Константина Щербакова достать пылившуюся на антресолях картину и показать ее специалистам.
Каково же было всеобщее изумление, когда эксперты Пушкинского музея подтвердили кисть Клода Моне.
О находке писали газеты. Картина, ставшая знаменитой, регулярно демонстрировалась на выставках.
Вчера следователи вертели перед моим носом каталогом выставки с цветным изображением и детальным описанием картины «Елисейские поля». Совершенное произведение искусства. В нем виден несомненный талант одного из самых ярких основоположников импрессионизма.
«Хорошо, — подумал я, — что даже Константин сейчас не знает, где картина Моне, он разумно настоял на том, чтобы я не говорил ему о месте, где я предполагал укрыть ее».
Сейчас судьба картины зависела от одного человека — от меня. И это значит, я не должен допустить слабину. Следователи проявляли рвение в поисках картины Моне отнюдь не для Третьяковской галереи. Дядин шедевр, как выяснилось, приглянулся большому боссу,  и он «заказал» ее.

ХАМСТВО ПРОТИВ ДЕТЕКТОРА ЛЖИ

Прошло несколько дней с момента моего первого появления в кабинете майора Колтуна. Визиты в следственное управление стали почти повседневной рутиной. Допросы продолжались и уже изрядно наскучили и мне, и следователю.
Разговоры «по душам», на которые рассчитывал майор, протекали уныло, в ритме вялотекущей шизофрении.
Колтун не вел официальных записей, хотя на столе лежали бланки протоколов допроса, и повторял, как гипнотизер, снова и снова, что он хорошо относится и к Константину, и ко мне и что только от меня теперь зависит свобода дяди, да и собственная судьба.
Лично к тебе у нас нет претензий, ты попал в поле зрения следствия только потому, что являешься родственником Константина Сергеевича. Поверь, в наших общих интересах закончить дело как можно скорее. Еще раз предлагаю — отдай спрятанные предметы искусства.
Я безучастно пожал плечами.  - Мне нечего сказать, могу еще раз повторить, что все, что было ценного, вы выгребли во время обыска.
Колтун вздохнул.
— Прошло несколько дней, а никак не получается у нас нормального общения. Делать нечего — придется знакомиться с Полиграфом Полиграфычем, может, он тебя разговорит.
Я понял, что сегодняшний разговор — прелюдия к чему-то непонятному, и следователь припас какую-то паскудную заготовку, но не стал расспрашивать. Все и так скоро станет ясно.
Майор повел меня по лабиринту длинных коридоров, затем, поднявшись на этаж выше, мы приблизились к закрытой наглухо двери.
Следователь нажал кнопку звонка, внимательное око посверлило нас в течение нескольких секунд через дверной глазок, и тяжелая, металлическая дверь со скрипом приоткрылась, звучно лязгнув замком. Мы очутились в комнате, чем-то похожей на зубоврачебный кабинет.
Помещение ярко освещено.
В центре — кресло с подлокотниками, мощной лампой дневного света, направленной, как и у стоматолога, в лицо «пациенту», и какие-то приборы, разноцветные провода, соединенные с кожаным шлемом и мониторами.
На столе помимо мониторов громоздились тумблеры, самописцы, подобные тем, что рисуют кардиограмму на бумажной ленте.
Пухлый человечек лет сорока в очках с толстыми стеклами и блестящей, будто полированной лысиной, поднялся из-за стола.
Я заметил, что усы у него как у Гитлера, туфли на высоких каблуках, чтобы казаться выше, но это не прибавляет мужественности, а лишь придает внешности карикатурный оттенок — этакий маленький каудильо в белом  халате.
Про таких коротышек говорят: рост полтора метра в прыжке. И этот, наверное, готов постоянно находиться в прыжке, чтобы показать значимость.
«Доктор» ехидно улыбнулся и, кивнув майору, приблизился ко мне, потирая ручонки:
— Здравствуйте, здравствуйте, Андрей Викторович. Меня зовут Александр Александрович. Не напрягайтесь, не нервничайте, я не стоматолог и не причиню никакой боли, — дружелюбно хихикая, журчал он высоким голосом кастрата.
Я угрюмо молчал, не веря ни одному слову и не ожидая ничего хорошего от этого типа, который подчеркнуто вкрадчивыми манерами и елейным тоном напоминал одновременно злого гнома из сказки и фашистского врача-изувера из приключенческого фильма времен Второй мировой войны.
А как его зовут на самом деле — Александр Александрович или Ермак Соломонович, мне до лампочки.
«Доктор» между тем, подробно, с явным удовольствием объяснял причину, по которой я оказался в его владениях.
Сегодня мне предстоит сыграть роль главного героя в его пьесе.
— Дело в том, что вам, Андрей Викторович, предстоит участвовать в одном эксперименте, или, если желаете, назовем его тестом, и попытаемся вместе определить, насколько вы искренни со следствием.
— Слышали ли вы о полиграфе — «детекторе лжи»?
— Разумеется, — ответил я скромно. — Но я же  не имею права отказаться от теста.
О детекторе лжи я, конечно, слышал, но не собирался афишировать свои знания, находясь в, мягко говоря, незавидном положении подопытного кролика. На полиграфе проверяется наличие или отсутствие в памяти у подследственного некой интересующей следователя информации.
Задача агрегата сводится к тому, чтобы определить, владеешь ли ты этой информацией или нет. И чем важнее для человека те или иные данные, тем больше его стресс при попытке их скрыть. Тут все зависит исключительно от того, веришь ли ты в то, что машина способна разоблачить неправду.
Вот почему полиграф эффективен только в том случае, если испытуемый постоянно думает о возможности разоблачения — это как раз и создает стресс, контролировать который человек не может и на который реагирует прибор.
Я решил попробовать противопоставить хитроумному детектору некую возникшую в сознании комбинацию — смесь хамства и наплевательского отношения к тесту.
Настрой такой: крутитесь, ученые уродцы, со своей нелепой машинкой, а мне, что внешне, что внутри, все ваши выкрутасы «до фени» — и голова ясно работает, и ладони не потеют, и сердце бьется ровно.
Сделаем ставку на то, что машина забуксует, если убедится, насколько несерьезно я к ней отношусь. А пока стоит поиграть с «доктором» в страх разоблачения.

«Доктор» между тем, лучезарно улыбаясь, смаковал мое незавидное положение.
— Ваш непродуманный отказ, Андрей Викторович, — произнес он, не меняя мягкого тона и ласковой интонации, — мог бы иметь значение исключительно для вашего самовыражения, не более того. Нам же, людям военным, придется руководствоваться приказом, не обессудьте. Решение о вашей проверке на детекторе лжи принято руководством, и никто из присутствующих, в том числе и вы, не в силах его изменить.
— Будьте любезны, садитесь в кресло, и я объясню суть теста.
Я, увы, и без него прекрасно понимал: детектора лжи не избежать, и, если не соглашусь добровольно, заставят принудительно — и покорно сел в кресло.
«Доктор» и его ассистент, худосочный, туберкулезного вида молодой человек с синими кругами под глазами и тонкими пальцами музыканта, которого я мысленно окрестил «бледной поганкой», стали колдовать над моей бедной головой. Это было неприятно, хотя и  не больно.
На башку надели кожаный шлем с электродами, с помощью специальных присосок прикрепили к внутренней стороне локтя левой руки датчики и надели на запястье браслет.
— Вам, наверное, интересно узнать принцип действия Полиграфа Полиграфыча — так меж собой мы на русский манер зовем наш хитрый заграничный аппаратик, — вновь хихикнул Александр Александрович медовым, почти детским голоском.
— — Главное в машине — тревога человека. Таков парадокс. Тревога определяется страхом ожидания обвинительного исхода — быть «ложно обвиненным» (для лиц, не причастных к преступлению) или «правдиво обвиненным» (для реальных соучастников преступления). Поэтому тревожиться вы все равно будете, а мы тут решим, что в этой тревоге преобладает.
Конечно, есть риск непричастное лицо определить как соучастника преступления. Но лишь как соучастника. Если же вы, простите, участник преступления, то вам от нас никуда не деться. На основании ваших ответов прибор будет рисовать вот этими самописцами картинки, именуемые на нашем скучном языке полиграммами.
Самописцы подключены к датчикам: изменение электрического потенциала датчика нормируется в шкалу самописца, и он рисует изменение вашего состояния на движущейся бумаге.
Прибор обмануть практически невозможно, американцы это давно поняли и применяют на практике. Ближе всего к современному принципу устройства полиграфа — выявления того, говорит ли человек правду или врет, подошли в древней Индии.
Людей, подозреваемых в совершении преступления, подвергали такому испытанию.
Человеку задавали вперемежку, часто повторяя, абсолютно нейтральные и связанные с расследуемым преступлением вопросы.
Он должен был отвечать первым пришедшим на ум словом и одновременно дарить в гонг. Если ответ на «критическое» слово сопровождался более сильным ударом гонга, подозреваемый становился обвиняемым.
Полиграфы в современной Америке используются для тестирования и проверки сотрудников в секретных ведомствах, в полиции, да и в крупных компаниях при приеме на работу, и через определенные промежутки времени весь персонал снова проходит тесты на детекторе лжи.
У нас в стране в двадцать первом веке эта практика широко распространена. И не только в органах спецслужб. Она широко применяется в бизнесе. Захотел получить кредит, заключить сделку — изволь проверить свои мотивы на «детекторе лжи».
Полиграф нужен и для обеспечения так называемой кадровой безопасности. При приеме на работу тщательно проверяются истинность автобиографии, мотив поступления на данную работу, возможные связи с конкурентами.
Бизнесмены придирчиво отбирают самых честных и надежных работников, выявляют, не совершали ли ранее кандидаты на вакантное место должностных или уголовных преступлений.
Персоналу свойственно ошибаться и злоупотреблять, поэтому полиграф выступает в качестве механизма возмещения убытков и предотвращения новых потерь, что должно теоретически значительно повысить прибыльность бизнеса и его устойчивость
.Хотя нередко все происходит с точностью до наоборот: честные работники после унизительного теста сломя голову бегут в другую фирму, где у директора «все дома».
А те, кто и без полиграфа знают про себя, что нечестны, остаются в фирме соревноваться с хозяевами в способности к обману, пока не будут пойманы за руку.
Современные полиграфы — дорогие, но вполне доступные для больших фирм и солидных ведомств приборы. А в 70-е годы двадцатого века, о котором идет речь в нашей истории, полиграф был диковинкой как для испытателей, так, разумеется, и для испытуемых.
— Так-то, Андрей Викторович, — деловито произнес «доктор», прикрепив все электроды, и шутливо погрозил пухлым пальцем, — прибор будет вести регистрацию дыхания, следить за изменениями электрического сопротивления кожи и активностью вашей сердечно-сосудистой системы.
— И не мечтайте обмануть нашего американского друга. Говорите искренне, и все будет хорошо. Вы подтвердите репутацию честного человека, которому нечего скрывать от следствия.
— Вопросы иногда будут звучать для вас странно, но не придавайте этому значения. Отвечайте без раздумья и кратко — только «да» или «нет». Торопиться некуда, сначала вам с полиграфом надо немного привыкнуть друг к другу, подружиться, а потом начнется настоящая работа.
Я невольно улыбнулся: что значит привыкнуть, подружиться? Ситуация, несмотря на то что я не совершил тяжких грехов перед нашим государством, выглядела несколько трагикомично. Лгать-то все равно придется.
— Целоваться, может, прикажете с вашей чертовой железякой? — буркнул я в ответ.
— Вряд ли это похвально с точки зрения советской морали. Полиграф все-таки существо мужского пола, а статью за интимные отношения между мужчинами никто, насколько я представляю, в российском Уголовном кодексе не отменял.
Вот сейчас и узнаем, что вы, Андрей Викторович, на самом деле думаете об однополой любви, — в тон ответил «доктор», — вдруг в глубине души вы мыслите иначе, совсем не так, как вы сейчас сказали. Ну конечно, как вы понимаете, нас прежде всего сейчас интересует не ваша сексуальная ориентация, а ответы на определенные вопросы. Давайте-ка, не теряя времени, приступим к делу.
«Доктор» сел за стол напротив, так, чтобы монитор находился перед его глазами, включил тумблер, и из чрева прибора стала медленно выползать бумажная лента, на которой я разглядел зигзаги, оставляемые самописцами.
«Доктор», как заправский позер, с явным удовольствием продолжал объяснения:
— Перечень вопросов составляется профессиональными психологами с учетом прогнозируемых особенностей психики пациента. А затем результаты показаний приборов суммируются, и делаются соответствующие выводы.
— Ну вот, пожалуй, и все — пора за работу, — подытожил Александр Александрович.
— Но, насколько я представляю, результаты тестов на детекторе лжи не имеют юридической силы и не могут быть использованы в суде как доказательство? — спросил я, чтобы хоть немного оттянуть начало противного эксперимента.
Я отнюдь не был уверен в том, что следователи не сумеют вытащить из меня хитрыми методами при помощи гнусной машинки информацию, что им нужна. И тогда — «каждому свое». Так, если не изменяет память, гласила надпись на воротах Бухенвальда.
Заказчик получит вожделенное полотно французского импрессиониста, Константин — 10 лет и сгинет в лагерях, меня с треском выгонят с работы, да и Киму, у которого сейчас хранится картина, не поздоровится.
Не пощадят старика, не будет скидки ни на возраст, ни на участие в войне, ни на другие заслуги. Судя по тому, что я увидел и услышал, вероятность вынудить меня указать место, где находится картина, велика. Видимо, и лекция о работе полиграфа, прочитанная только что специально для меня, была частью психологической обработки клиента перед сеансом.
Сейчас иезуиты в белых халатах начнут выворачивать меня наизнанку. Правда, и майору Колтуну не позавидуешь — если вскроется его роль в исчезновении папки.
А может, все же не вывернут наизнанку мой бедный разум?
Какая-то надежда теплилась в сознании.
Заметно, как ходят желваки на скулах майора. Переживает, будто сам сидит рядом, опутанный проводами, и готовится пройти тест. Ну спрашивается, и зачем этот чудила меня сюда притащил, ведь явно опасается, что могу проболтаться, если видел во время обыска то, за чем безуспешно охотится его непосредственное начальство.
И тогда точно — секир-башка.
Впрочем, решение об испытании на детекторе лжи, вероятнее всего, принято без него, в этой игре он мелкая сошка, хотя и старший следователь.
— Юридической силы тесты, действительно, не имеют, — легко согласился со мной доктор. — Поэтому и тест неофициальный. Мы предлагаем участие в интересном эксперименте, вы добровольно соглашаетесь. Просто не можете не согласиться. Мы же не американская мафия, у нас все добровольно. И сейчас мы ни в коем случае не говорим об использовании результатов нашего симпатичного теста в судебном процессе.
— Чистый эксперимент. И не надо противиться и отказываться сотрудничать, если, голубчик, не хотите, чтобы вас поместили в институт судебной психиатрии. Напичкают там лекарствами, от которых вы на время, а, может, и навсегда станете радостным гетеросексуальным дебилом или наоборот унылым тугодумом-импотентом — уж как повезет, психотропные препараты действуют на людей по-разному.
 Пожалуйста, выбирайте на свой вкус. Если откажетесь от теста на полиграфе, будете пить отличные таблетки, а не хотите таблеток — вколют в вену что-нибудь приятное, и вы, потея от счастья, будете готовы рассказать обо всем, начиная с детских лет, когда вы писались в кровать и подсматривали в щелочку за родителями в спальне.
Постепенно доберемся и до самых сокровенных тайн. О спрятанных картинах, например. Или, может, вас кто-то сифилисом наградил, а вы скрываете. А сифилисом, — хихикнул эскулап, — награждают не за боевые заслуги. Так что не дергайтесь, голубчик, вам же будет хуже.
Я сидел, ожидая начала эксперимента, и не мог отделаться от чувства, что за экспериментом следят. Десятки «дружеских» глаз устремлены на меня, они жаждут видеть, как приговоренный к экзотической пытке будет реагировать на изуверства палача.
 Я чувствовал себя партизаном в окружении фрицев. Пожалуй, даже не партизаном, а гальванической лягушкой в лаборатории. Мысль работала в одном направлении — как обдурить проклятый агрегат?
Я вспомнил, что не так давно читал о детекторе лжи и практике его применения в Америке.
Автор статьи ставил под сомнение возможность детектора стопроцентно определить, правду ли говорит испытуемый. Есть способ обмануть машину — проявить максимальное психологическое спокойствие и концентрировать волю.
Первая дюжина вопросов обычно безобидная, например:
«Сегодня 30 ноября?» или «Осенью обычно идет дождь?»
Испытуемый постепенно успокаивается, расслабляется, а оператор в это время определяет так называемый «порог искренности», который и будет служить критерием оценки правдивости при ответах на ключевые вопросы теста.
А далее следует полная чушь, но в ней уже может в скрытой форме появиться основной вопрос, и он будет возникать все в новых и новых комбинациях. И тогда особенно важно сохранить самоконтроль: можно, к примеру, честно каяться, что вы в детстве без спроса таскали конфеты у родителей и ненароком разбили фамильную вазу, а свалили все на кошку.
Главное — не проявить предательского волнения или показать облегчения после ответов на «опасные» вопросы, контролируя пульс и ровное дыхание до отключения датчиков.
Полиграф, как утверждает автор статьи, бесполезен в трех случаях: при тестах детей до 10 лет, людей, находящихся в состоянии алкогольного или наркотического опьянения и… женщин после четырех месяцев беременности. Детектор воспринимает женщину как существо, в котором живет два организма.
Но я не отношусь ни к маленьким детям, ни к алкоголикам, ни к беременным женщинам. Зато у меня есть природное нахальство, граничащее с хамством, необходимый настрой и, как это не парадоксально, хотя он этого и не осознает, союзник во враждебном лагере.
Это майор, присутствие которого в силу ряда причин безусловно помешает чистоте эксперимента.
— Итак, отвечайте на вопросы, — приказал механическим голосом, лишенным эмоций, худосочный ассистент, открыв тетрадь, которую достал из сейфа.
«Доктор» протер очки и сосредоточился. Почему-то в этот момент он стал похож на паука, вышедшего на охоту и поджидающего жертву с каменной неподвижностью.
Вскоре я понял, что они имеют в виду, говоря о бессмыслице.
— Летом теплее, чем зимой?
— Да.
— 36,6 — это нормальная температура тела?
— Да.
— Вы часто прыгаете с Крымского моста?
Я не стал сразу отвечать, помедлил пару секунд, затем сказал
— Да.
— Вы давно вернулись с Луны? —  Да, на этот раз я не раздумывал
— Нехорошо обманывать, голубчик, — приторно ухмыльнулся Александр Александрович, оторвав глаза от монитора.
— Видите, как дернулись самописцы, когда вы отвечали на последний вопрос. Перед этим — спокойные, ровные линии.
— Ответ прозвучал мгновенно:
Вчера!
Надо отвечать только «да» или «нет» !
Вы боитесь покойников?
Нет.
Вы любите причинять боль мелким животным?
Нет.
Ваша фамилия Щербаков?
Нет.
Вы собираетесь намеренно лгать на какой-либо из вопросов теста?
Ого! Уже вопрос из категории слабо значимых. Пора насторожиться
Нет. Вы совершили много преступлений?
Нет.
Значит, совершили мало преступлений?
Нет.
Испытываете ли вы чувство вины, когда лжете?
Да.
Вы часто лжете?
Нет.
Вы когда-нибудь воровали?
Нет, — бодро и, как мне казалось, абсолютно спокойно произнес я, хотя перед глазами возникла картина, когда мы с Аликом пытались вскрыть гараж майора Колтуна.
Впрочем, по сути, это не воровство, а экспроприация своей же собственности у того, кто жульнически ее присвоил.
       - Смотрите, какая реакция возмущения у полиграфа, не любит он, когда говорят неправду. Так что признавайтесь, что за кража пришла вам сейчас на ум? Впрочем, для нас это пока неважно, не будем терять время. Продолжайте отвечать на вопросы, только «да» или «нет».
Я закрыл глаза и постарался сосредоточиться, чтобы распознать подвох в бесконечной череде вопросов, которые казались абсолютно бессистемными.
Мне казалось, что я управляю собой достаточно неплохо, чтобы сбить с толку детектор лжи. Но это лишь субъективные ощущения, не заглянешь же в башку проклятой машины, поди попробуй понять, что у нее в уме.
— Вы учились в Московском университете?
— Да.
— Вы часто занимаетесь групповым сексом?
— Нет.
— Вы журналист?
— Да.
— У вас есть родственники за границей?
— Нет, — как можно спокойнее ответил я, хотя перед глазами промелькнула недавняя поездка в Швецию и вновь обретенный шведский дядюшка — Гуннар Виклунд.
Но, кажется, самописцы не дернулись. Может, я уже приспособился дурить полиграф?
Во всяком случае, «доктор» не стал ехидничать по поводу неискренности.
— Вы амбициозный человек?
— Да.
— Вы верите в коммунизм?
— Да, — ответил я, слегка ухмыльнувшись.
— Ну вот, опять врете, голубчик, — «доктор» довольно потирал ручонки. — Верить и говорить о том, что веришь — разные вещи.
Я не стал комментировать утверждение эскулапа. Хрен с ним, в конце концов, не в партию же он меня сейчас принимает. Пошел он куда подальше со своим коммунизмом.
— Вы коллекционируете картины?
— Нет.
— Знаете ли вы адрес человека, который коллекционирует картины?
— Да.
— Знаете ли вы человека, который спекулирует картинами?
— Нет.
— Вы покупали у спекулянтов иностранную валюту?
— Нет.
— Вы помните, какие картины висели у дяди в гостиной?
— Да.
— Можете ли вы назвать картины, приобретенные дядей нечестным путем?
— Нет.
— Была ли среди них картина Клода Моне?
— Да.
— Среди картин, приобретенных нечестным путем, была ли картина Моне?
— Нет.
— Так была или не была?
— Нет, — ответил я, не без злорадства заметив, что «доктор» сам уже от бессилия с трудом держит себя в руках.
— Вы давно взяли у Щербакова картину Моне?
— Нет, — ответил я так же неторопливо, как и на все предыдущие вопросы, и стараясь невольной реакцией не возбудить проклятый агрегат.
— Значит, картину Моне взяли у Щербакова недавно? — немедленно последовал вопрос.
— Нет, — уверенно ответил я.
Ответил уверенно и четко, без колебаний.
—До пропажи картины кто-либо обращался к вам с просьбой сделать что-то, что могло бы помочь ее спрятать?
— Нет, — ответ прозвучал цинично и спокойно.
— Вы знаете точно  человека — того, кто каким-либо образом содействовал укрывательству картины?
— Нет, — вздохнув и глядя на «доктора», как на больного, ответил я.
— Что касается возможной кражи, вы знаете ваших знакомых, кто точно причастен к этому?
На этот вопрос мне ответить «нет» было легче всего, поскольку причастен к краже не мой, а ваш, знакомый, уроды...
Судя по кислым рожам экспериментаторов, им пока не удается всерьез уличить меня во лжи и вынудить «расколоться».
Было ощущение, что я воспринимаю происходившее как бы со стороны, будто на экране телевизора.
— Мне абсолютно все равно, что они спрашивают. Не поддамся, — твердил я про себя, — и справлюсь с эмоциями.
— Вы знаете адрес того, у кого находится папка с рисунками?
— Да.
Ответ прозвучал искренно, поскольку я действительно это знал, и скажи я правду, мой ответ очень не понравился бы одному из присутствующих.
— Вы знаете адрес, где находится картина?
— Нет.
— Сделали ли вы что-либо, чтобы намеренно исказить результаты теста?
— Нет.
— Вы расскажете, где находится папка?
— «Да», —сказал я, прикрыв веки, защищая глаза от света, но при этом внимательно наблюдая за майором, проявлявшим незаметные, но очевидные для внимательного взгляда признаки паники.
— Папка находится у вас?
— Нет.
— Вы знаете место, где находится папка?
— Да.
— Назовите.
— Но ведь положено отвечать только «да» или «нет». Я, помедлив пару секунд, произнес:
— Насколько я знаю, папка всегда находилась в нижнем ящике комода в гостиной квартиры Щербакова.
И явственно услышал облегченный вздох майора. Еле слышный вздох, незамеченный остальными, но мои чувства были в тот момент обострены до предела и фиксировали малейшие нюансы в поведении окружающих.
«Врач» взглянул на следователя. Тот качнул головой, и испытания на детекторе лжи продолжились.
Я окончательно уверовал в то, что могу противостоять вредному агрегату, и главное оружие в этом поединке — спокойствие и нахальство, даже откровенное хамство. Нужно играть чувствами, но не своими, а оппонентов. Электронная машинка «забуксует» и станет бесполезной.    Да и, объективно говоря, в данном испытании майор Колтун мне скорее союзник, чем враг. Так что еще повоюем.
Спустя час, задав кучу вопросов «доктор» Александр Александрович отключил меня от опостылевшего аппарата и выпроводил нас с майором из кабинета, проблеяв, что результаты испытания будут готовы завтра. По его лицу трудно было понять, насколько он доволен экспериментом.
Я мысленно похвалил майора  - он держался молодцом, не грохнулся в обморок, хотя пару раз и был близок к этому. Не заходя в кабинет, он подписал пропуск на подоконнике, назначив новую встречу через два дня и пообещав рассмотреть просьбу о свидании с Константином. 

              СВИДАНИЕ С КОНСТАНТИНОМ

Два дня пролетели как одно мгновенье. И вот я вновь в знакомом кабинете старшего следователя майора Колтуна, жду, когда тот соизволит начать разговор.
А он молчит, теребит какие-то бумаги, не поднимая глаз от стола. И я не могу уловить его настроение. Думаю, бумаги в его руках — заключение начальника лаборатории, которая занимается полиграфом.
Мне, конечно, не терпится узнать, чем закончился недавний тест на детекторе лжи. Но в одном почти уверен — пока удалось сберечь главный секрет, вернее, два секрета.
Первый хранится в самом дальнем уголке сознания, и я стараюсь всеми силами забыть его на время, вычеркнуть из памяти, чтобы, не дай Бог, по неосторожности не выплеснуть наружу.
А второй секрет, который, можно сказать, у нас общий со следователем, хотя он об этом не знает, запрятан в сознании не так глубоко — нет-нет да и вспомнится, как мой визави умыкнул папку с рисунками.
И портфель, который сейчас, по привычке, следователь выложил на обшарпанный стол, напоминает об этом событии. Наконец майор поднял голову.
Ну что, журналист, обманул полиграф? — в его иронической интонации был не вопрос, а, скорее, констатация очевидного факта. По лицу и интонации я не мог понять, доволен ли он или нет итогами моего общения с детектором лжи.
Вам виднее, — в тон ему ответил я. — Меня с результатами эксперимента не знакомили.
Да тебя никто и не собирается ни с чем знакомить, это не предусмотрено. Но ясно одно — ты темнишь насчет картины, да и про пропавшую папку что-то не договариваешь.
      Следователь вопросительно смотрел на меня.
      Я улыбнулся.
- И ради бестолкового заключения, которое не знаю кто сделал, человек или полиграф, я, как подопытная мартышка, ответил на сотню дурацких вопросов, чтобы ублажить ваш тупой механизм? И сейчас твердите — что-то ты темнишь, давай раскалывайся.
Надоело. Ничего не знаю, ничего не видел, никому ничего не скажу — так, кажется, поется в песенке. Или в фильмах про советских разведчиков. Вы ведь действуете по принципу: любого мужика подозреваете в изнасиловании только потому, что у него инструмент преступления всегда при себе.
Вам нужно, вы и доказывайте. Презумпция невиновности для вас что-то вроде пятой ноги у собаки. Я не виноват, и относитесь,  пожалуйста, ко мне с максимальной симпатией и доброжелательностью, как предписывает гуманизм, свойственный нашим доблестным органам.
- Ну ты и хватил, — глядя на меня с непонятной симпатией, неизвестно чему обрадовался майор. — Может, мне и горшок за тобой носить? Ты скажи заранее, я подготовлюсь, куплю самый красивый. Ты, братец, нахал. Но я, как ты правильно заметил, человек не злой, можно сказать, гуманный. И обещания выполняю. За смелость и находчивость получишь свидание с дядей. Только уж извини, придется беседу вести в моем присутствии, иначе нельзя. А я не помешаю, сяду в угол и буду тихонечко слушать и запоминать ваши секреты.
По звонку следователя конвоир доставил Константина в кабинет.
Пребывание в изоляторе не прибавило здоровья лефортовскому узнику, но в целом выглядел он неплохо и, несмотря на щетину и помятый костюм, умудрился сохранить аристократический вид и офицерскую выправку
Мы обнялись без слов, сели за стол, как указал следователь, напротив друг друга.
Майор не мешал нам обмениваться ничего не значащими фразами: как дела? как дома?
Далее события развивались по новому сценарию.
В кабинете возник еще один следователь, он сел в углу и стал заполнять бланк. Ясно, сейчас между мной и Костей проведут очную ставку.
Старший следователь Колтун сел в торце стола и сказал:
Я хочу, чтобы в присутствии друг друга вы ответили на ряд вопросов. Начнем с вас, Константин Сергеевич. Расскажите, что произошло с картиной Моне «Елисейские поля»? Каким образом и при каких обстоятельствах она исчезла из вашего дома?
Следователь задал вопросы спокойным, монотонным тоном, похоже, он сам устал за эти дни повторять одно и то же.
Константин, не задумываясь, спокойно, так же безучастно, как и следователь, произнес:
    - Повторяю ранее многократно рассказанную историю с продажей картины. Примерно два года назад мне позвонил старинный знакомый, искусствовед Александр Борисович Петров и поинтересовался, не уступлю ли я картину Моне за приличные деньги его приятелю,  московскому профессору.
Кажется, он связан с космическими исследованиями и жутко засекречен, поэтому Петров и не назвал его фамилию, а сказал что-то вроде: вам позвонит от моего имени некто Иван Сергеевич. Если желаете продать картину, встретьтесь с ним и обсудите дело напрямую, без посредников. И действительно, этот человек вскоре позвонил и попросил разрешения приехать. Тогда мне срочно понадобились деньги, подошла очередь на машину «Волга», да и дачу надо было перестраивать.
Вот поэтому и продал картину. Профессор приехал с наличными деньгами на случай, если удастся уговорить. Ему повезло, сумел. С тех пор я этого человека не встречал.
             А сколько он заплатил за картину? — прервал дядю следователь.
Двадцать пять тысяч рублей. Я прекрасно понимаю, что в Европе за картину такого художника заплатили бы во много раз больше, но для московского антикварного рынка двадцать пять тысяч рублей — приличные деньги.
- Да, спекуляция художественными ценностями в особо крупных размерах. Небось купили по дешевке, а тут такую цену заломили. На двадцать пять «штук» можно купить и дачу, и машину, и кооперативную квартиру, — задумчиво произнес следователь.
Мне почудились в голосе завистливые нотки.
Все же, Константин Сергеевич, сейчас вы пытаетесь рассказать историю скорее правдоподобную, чем правдивую. Убежден, никакого профессора в природе не существует. И картину вы спрятали. Да, мы знаем, вы помимо коллекционирования и в картишки на интерес поигрываете, и обыграть вас нелегко. Так что вы и в колонии не пропадете, будете лет десять играть по-крупному — на пару кусков сахара и тарелку супа.
Знаете, в картах пиковый туз означает опасность, угрозу, предостережение и даже гибель. Так вот, для вас таким «пиковым тузом» стала картина Клода Моне. Не прячьте карту в рукаве, избавьтесь от нее, и все переменится к лучшему. Примите решение, единственно правильное и целесообразное в вашем положении. Этим поможете не только себе, но и Андрею.
         Сегодня он перспективный журналист, выезжающий в заграничные командировки, что позволить себе могут немногие. А завтра в лучшем случае — преподаватель русского языка в какой-нибудь затрапезной школе или техникуме.
«А он-то причем?» —спросил Константин. — Даже сын не отвечает за отца, а я ему не отец, а дядя. И фамилии у нас разные.
Мы все отвечаем друг за друга, уважаемый Константин Сергеевич. Вы за Андрея, он за вас, мы — за вас обоих, а Генеральный секретарь Леонид Ильич Брежнев — за всю страну. Так что не темните, сознайтесь, где картина и папка, и возвращайтесь с Богом домой. Мы сейчас выйдем из комнаты, посоветуйтесь с Андреем, прикиньте, что к чему, а потом продолжим беседу.
Мы с Константином сидели напротив друг друга в пустом кабинете, но ощущение, что нас слушает и видит много «дружеских» ушей и глаз, оставалось и после ухода следователей.
Я огляделся, но не смог обнаружить глазка или щели, через которые можно вести визуальное наблюдение за тем, что происходит в комнате.
Скорее всего, не только подслушивают, но и пишут на магнитофон, чтобы потом, когда возникнет необходимость, прижать к стенке.
Но, конечно, это расчет на идиотов. Думают, сейчас мы, забыв об осторожности, будем обмениваться репликами, из которых можно многое понять или, по крайней мере, догадаться.
Мы же обменивались ничего не значившими фразами о самочувствии, условиях пребывания в тюрьме: хорошо ли кормят? много ли людей в камере? разрешают ли прогулки во дворе?
Мне удалось незаметно вытащить листок бумаги и карандаш и написать короткую записку: «Меня допрашивают, ищут картину и папку, а я ничего не знаю». И поставил жирный вопросительный знак.
Для Кости теперь ясно, что следователям не удалось ничего нарыть по поводу картины.
Что касается папки, он, естественно, не мог понять, как она исчезла из квартиры. Он-то ведь знал, что, когда нагрянула следственная бригада, папка, как обычно, находилась в столе.
Костя удивленно приподнял бровь и пальцем указал на слово «папка». Я незаметным движением головы показал ему, что сейчас не время для рассказов.
Отчетливо, чтобы слышали незримые слухачи, я сообщил, что в ближайшее время подыщем хорошего адвоката. И когда дело будет завершено, в соответствии со статьей 201 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР, адвоката допустят для подготовки и участия в судебном процессе. Костя взял в руки карандаш, подмигнул и написал на записке четким почерком:
Говори правду, нам нечего скрывать.
Я кивнул и спрятал записку в карман, убежденный в том, что жест не останется незамеченным, и сразу убедился, что был прав.
Дверь кабинета отворилась, следователи вошли в кабинет. Майор Колтун без предисловий, указав рукой на карман, сказал:
— Отдай, пожалуйста, записку.
Я спокойно вынул записку из кармана, но не спешил отдавать.
Следователи напряглись.
— Если думаете, что я сейчас буду делать мелодраматические жесты — уничтожать улику, пытаться проглотить ее, как сделал в каком-то фильме наш разведчик при аресте, то глубоко ошибаетесь.
— Пожалуйста, возьмите записку, приобщите к делу. Это конкретное свидетельство того, что и несправедливо оказавшийся здесь Константин Сергеевич, и ваш покорный слуга говорят чистую правду.
Майор внимательно прочитал записку, показал ее коллеге, и положил на стол. Похоже, следователи чуть растерялись и не могли придумать, что же дальше делать и с запиской, и с очной ставкой, которая явно не удалась.
Они хотели бы изъять записку с другим содержанием, дающим нить к дальнейшему расследованию или, по крайней мере, компрометирующим нас с Костей.
А тут — фиаско. Бумажка улики не представляет. Скорее наоборот, содержание записки свидетельствует о том, что наша с Константином версия правдива.
Майор деловит и спокоен. Он уверен: никто ничего не знает о драгоценной папке, что лежит, как он пока думает, в его гараже.
Ясно, следователь в сложившейся ситуации будет делать все от него зависящее, чтобы найти картину любыми средствами, и выполнить приказ начальства. Что касается папки с рисунками, то поиски с его стороны будут лишь имитацией.

                ВСТРЕЧА С ДРУГОМ ДЕТСТВА

…Сегодня вторник, день приема передач в следственном изоляторе. Накануне я прошелся по магазинам, чтобы набрать нехитрых гостинцев для Кости. Как я узнал у многоопытного Демьяна — друга моего детства с богатым уголовным прошлым, заключенным полагается, по предварительному разрешению следователя, одна посылка в месяц общим весом пять килограммов. Это могут быть хлебные изделия, сахар, курево, пара пачек чая, сгущенное молоко, масло в пачках, конфеты без оберток, фрукты, определенные виды консервов
Служители тюрьмы, в основном это сверхсрочники, привычно принимающие передачи, не торопятся. Им глубоко наплевать, что за стенкой, на подступах к заветному окошку, с раннего утра толпятся родные и близкие арестованных.
Изолятор — временное прибежище узников до окончания следствия и суда. Когда дело завершено, арестованный знакомится с материалами и обвинительным заключением. Затем — суд и, если приговор служителей Фемиды будет суров, — путешествие по этапу.
А там уж кому как повезет — на север или юг, восток или запад, рядом со столицей, в Магадан или еще дальше. Лагерей на необъятных просторах родины достаточно, хватит на всех. Каждая посылка, прежде чем достигнет обитателя изолятора, проходит тщательный досмотр.
Не дай Бог, если обнаружат запрятанную записку, пусть самого невинного содержания, или маникюрные ножницы. В лучшем случае с руганью швырнут передачу обратно в окошко и следующую возьмут лишь через месяц. А обозлятся всерьез — и через месяц не примут. Что касается ценностей и денег, то они тут же пополнят карманы того, кто их обнаружит.
Перед тем как отдать в окошко посылку, надо заполнить подробный формуляр, в котором указать свое имя, отчество, фамилию, кем приходишься заключенному, номер паспорта, список продуктов, предметов гигиены, вроде мыла, зубной щетки и одежды.
Под списком следует поставить подпись, указав, что запрещенных к передаче вещей нет. У меня посылка большая: помимо продуктов я захватил спортивный костюм, тапочки и пару комплектов белья. Следователь обещал, что все это можно будет передать без проблем, он даст соответствующие распоряжения.
Я, хотя и пришел ранним утром, задолго до того, как начался прием, оказался седьмым в угрюмой, молчаливой очереди. Впереди — пожилой мужик, с изрядно деформированным судьбой лицом и синими наколками на руках. Вид у него мрачный. Впрочем, оснований для веселья в этой тоскливой очереди нет ни у кого.
Все надеются, что долгое ожидание у заветного окошка не обернется поворотом от ворот, и передача будет принята суровыми вахтерами.
Я заполнил бланк-заявление, перечислив все то, что приготовил, указав, что посылка предназначена для дяди, Константина Щербакова, военного пенсионера, находившегося в настоящее время в следственном изоляторе КГБ.
Когда я завершил составление списка и расписался в последней графе, как это было предписано, кто-то сзади тронул меня за рукав.
Вы не одолжите авторучку? — обратился ко мне мужчина в форме летчика гражданской авиации.
Я протянул ручку. Через несколько минут, заполнив бланк, он возвратил ее и спросил с долей сомнения:
Как вы думаете, позволят ли передать жене свитер и домашние туфли?
На этот счет лучше заранее поговорить со следователем. Все зависит от него — если распорядится, то одежду примут без проблем, — ответил я со знанием дела, поскольку уже преодолел эти трудности.
Летчик благодарно кивнул и отошел к местному телефону, расположенному на стене в углу той же приемной.
Вскоре он вернулся довольный и поблагодарил за дельный совет.
Старший следователь пообещал распорядиться, чтобы все приняли, — едва он успел произнести эти слова, как из окошка высунулся пожилой усатый старшина и проорал хриплым голосом, которым разбудил бы и мертвого:
Эй, кто принес передачу для Лаврентьевой, подойдите к окну!
Очередь расступилась, и летчик со своим кульком оказался у окошка.
А я стал вспоминать, где я совсем недавно слышал эту фамилию — Лаврентьева? Тем более что, как я только что узнал, у этой самой Лаврентьевой общий с Константином следователь — майор Колтун.
Не успел летчик отойти от окошка, как старшина вновь высунулся из окошка и проорал:
Кто Щербакову принес передачу, подойдите!
Я понял, что следователь, давая распоряжение по поводу Лаврентьевой, вспомнил и о другом «подопечном» — Константине Щербакове и заодно решил и мою проблему.
Через три минуты и я с чувством глубокого удовлетворения, поскольку все было принято, отошел от окошка и вышел на улицу. Хотелось курить, а сигареты кончились.
Выйдя из здания, я увидел, что у подъезда приемной летчик, муж узницы Лефортовского изолятора, закуривает сигарету.
Не найдется ли сигаретки?
Он охотно протянул пачку и представился:
Геннадий Прокопюк, авиационный инженер, а по совместительству муж Виктории Лаврентьевой, товароведа комиссионного магазина антиквариата. Хожу вот теперь, ношу передачи и жду, когда меня выгонят с работы. Правда, следователь обещал не сообщать на службу, но вы же знаете цену их обещаниям.
Летчик невесело усмехнулся. Я понимающе кивнул, поскольку находился в такой же ситуации.
А вы, как я понял, родственник Константина Сергеевича?
Я сообразил, что собеседник сделал нехитрый вывод после того, как старшина выкликнул Костину фамилию, и я стал проталкиваться с передачей к окошку.
Да, племянник. А вы что, знакомы с Константином? — слегка удивился я.
Лично не знаком, — ответил Геннадий. — Он консультировался с Викторией по поводу каких-то картин, которые он хотел продать через комиссионный магазин, и жена выступала в качестве эксперта. А я тогда подвозил ее на машине на встречу с Константином Сергеевичем.
Он взглянул на меня и тяжело вздохнул.
Какой кошмар, я до сих пор прийти в себя не могу — этот неожиданный обыск, арест Виктории. Все имущество забрали, а что не забрали — описали и оставили мне на ответственное хранение. До сих пор не по себе, когда возвращаюсь в квартиру, стараюсь реже бывать дома.
Представляю, каково там Вике, в тюрьме — допросы, очные ставки, жизнь по тюремному распорядку. Следователь говорит, ее почти наверняка посадят, снисхождение может быть в случае, если она согласится сотрудничать и правдиво отвечать на вопросы.
- А в чем ее конкретно обвиняют?
Основная статья — получение взяток с клиентов — комитентов магазина. Постоянные клиенты платили ей комиссионные — определенный процент от проданных вещей. И следствие квалифицирует это как неоднократное получение взяток.
  Есть и другая статья — спекуляция. Вроде бы следователи выяснили, что Вика купила какие-то картины по дешевке, а продала с выгодой. Вот и статья — спекуляция художественными ценностями в крупных размерах с целью наживы. Наказание, как разъяснил следователь, — десять лет лишения свободы и конфискация имущества. И это значит, мы лишимся жилья в Москве — кооперативной квартиры, если суд решит, что она приобретена на деньги Виктории, а не на мои.
Геннадий повернулся в профиль, и я вдруг поймал себя на мысли, что я его раньше встречал, правда, очень давно. Более того — я с ним знаком.
И вдруг вспомнил: да это же тот самый неуклюжий подросток Генка Прокопюк, который приходил по выходным к отцу в наш старый дом на Новокузнецкой улице.
Когда же это было? Лет пятнадцать назад, наверное. Генка постарше меня, сейчас ему побольше тридцати. Он меня явно не помнит, ну и хорошо. Не буду напоминать и я. Его папашка, Антон Модестович, был, помнится, весьма противным типом. Интересно, жив ли он?   
                ПЕРЕВЕРБОВКА
Мы с майором Колтуном шли по пустынному парку, натянув кепки на уши и стараясь поглубже запрятать руки в карманы плащей. Пронизывающий шквалистый ветер срывал последние листья с деревьев и кружил их по безлюдным аллеям. Плащ не защищал от ненастья, здесь бы пригодился овчинный тулуп. Я, впрочем, как и мой попутчик, пали жертвами идиотского прогноза синоптиков, которые наобещали сегодня теплую безветренную погоду. И получилось, как обычно бывает с прогнозами.
Прав неизвестный острослов, придумавший выражение: синоптики почти как саперы — ошибаются только один раз, но ежедневно.
Яркое солнце, отражаясь в тонком зеркале льда, покрывшем лужи, только усиливало ощущение пронизывающей насквозь арктической стужи.
Входя в небольшой ресторанчик, вернее, забегаловку, я машинально оглянулся через плечо и обратил внимание, что Колтун сделал то же самое.
Я понимал: следователь не хочет, чтобы нашу неформальную встречу зафиксировал кто-то еще. Майор, как мне представлялось, в неофициальной обстановке попытается в очередной раз «дожать» меня, выдрать злосчастную картину классика французского импрессионизма.
Таким образом, он, наконец, завершит дело. И папочка с рисунками останется при нем. Только вряд ли этим планам суждено осуществиться.
Я решил, что настало время огорошить «заклятого друга». И при этом постараться сделать его самым верным союзником, можно сказать, почти родственником.
Но, конечно, сознавая, что рассчитывать на сотрудничество майора можно, лишь крепко зажав его яйца в кулаке. Тогда, как говорится, остальные части тела придут сами.
Я не торопил события, исподволь анализировал информацию, готовился к разговору. Как говорится, лучшие экспромты — те, что хорошо подготовлены. Как мне представлялось, сегодня настал подходящий момент.
В запасе убедительные аргументы, которые, как я думаю, произведут эффект на потомка «железного Феликса»
Мы заняли столик в дальнем углу, напротив огромного окна на улицу. Из рассказов бывалых людей я знал, что неофициальные контакты, скажем, появление в ресторане или пивной, следователя вместе с «подопечным» свидетелем или подследственным не представляют ничего необычного. Оперативники прекрасно усвоили, что, когда надо добыть нужные сведения или показания, можно и шлангом прикинуться, и яйцо снести, и выпить вместе с «объектом», и пообещать что-нибудь стоящее, лишь бы цель была достигнута.
На их языке это называется «оперативной разработкой». Но о таких встречах следователь должен докладывать непосредственному начальству. Если бы майор, договариваясь о неофициальной встрече в субботу, руководствовался служебной инструкцией о порядке проведения подобных мероприятий, то он обязан поставить в известность босса. Но, думается, он этого не сделал.
Сегодня суббота, а о встрече мы договаривались вчера вечером, в пятницу, после окончания рабочего дня. Так что и докладывать ему, похоже, некому.
Что его подтолкнуло к неформальным контактам, я пока до конца не понял и мог строить лишь абстрактные предположения. Возможно, опасность в связи с кражей папки.
Майор, будучи человеком неглупым, не мог не задуматься о последствиях. В его конторе таких грехов не прощают. Разберутся не хуже, чем в воровской шайке. Но я-то ему зачем? Впрочем, это скоро станет ясно.
Я не меньше, чем собеседник хотел быть уверенным в том, что разговор не подслушают, хотя и не исключал, что майор, отправляясь на встречу, мог пойти на хитрость — спрятать в карман миниатюрный магнитофон, чтобы записать разговор.
Ведь он не догадывается, что я ему собираюсь сказать. Если бы догадывался, то мысль о магнитофоне вряд ли возникла бы в его коварной следовательской башке.
Так что, даже если беседа и будет записана на пленку, по завершении беседы майору наверняка захочется уничтожить это вещественное доказательство, может быть, даже съесть его, подобно тому, как сделал бы советский разведчик из приключенческого фильма.
Но прежде, чем начать воплощать в жизнь план «удушения в объятиях», я решил временно уступить инициативу и послушать, что скажет Колтун. Не секрет, что дела у следствия идут неважно, хотя поначалу было много шума.
Но до сегодняшнего дня (а пошел второй месяц с момента ареста Константина), по сути, ничего не сдвинулось. Начальство визжит, генерал Алексей Гаврилович плюется и топает ногами, но ни вожделенной картины, ни папки с рисунками следственной бригаде обнаружить не удается. Не помог и детектор лжи, и плотная слежка, и все как бы вращается по замкнутому кругу и возвращается к исходной точке.
Все те же вопросы, все те же ответы.
Допрашиваемые, хотя и не молчат как рыбы, но, очевидно, не собираются «колоться». И перспектив на горизонте не видно. А майор Колтун, как ни крути, во всей этой истории — крайний.
Правда, душу следователя греет и одновременно, как заноза, тревожит мысль, что папка, украденная им во время обыска, по-прежнему в гараже.
Не знает пока, не ведает гад ползучий, что драгоценные рисуночки улетели и уже находятся там, куда ему не дотянуться. Понятно, он думает, надо сначала затаиться, а потом продать сокровища, добытые неправедным путем, и зажить, не ведая забот. Ведь не собирается же он тайно хранить их всю жизнь, по ночам перебирая богатства, подобно Кощею Бессмертному, чахнувшему над златом. Ему же и машина нужна, и дача, да и жена небось давно меховую шубу клянчит.
Но с какой стороны ни взглянуть, это для него огромный риск. Если бы кто-то из коллег заметил во время обыска и донес начальству, как старший следователь, «забыв» включить в опись рисунки и гравюры, едва раскрыв папку, захлопнул ее, отложил в сторону как нечто несущественное, а потом как бы машинально сунул папку в портфель, он мог отговориться.
Но только в первый день. Сейчас пути назад отрезаны, и майор понимает — мосты сожжены. Впрочем, возможно, гипотетически он не исключает для себя варианта возвращения папки начальству, хитроумным способом «обнаружив» ее, подобно прославленному хитрецу с Бейкер-стрит Шерлоку Холмсу.
Заспанный, помятый официант принял заказ: по две порции пельменей, овощной салат, триста граммов водки. Когда я диктовал заказ, Колтун слегка кивал, одобряя выбор, а затем добавил еще две кружки пива.
                Как говорят истинные интеллигенты: «водка без пива —   деньги на ветер», пошутил он, стараясь изобразить уверенность, спокойствие и благодушие. Официант обслужил нас в считанные минуты, и, выпив с удовольствием по стопке водки, мы приступили к разговору.
Несмотря на то, что майор старался казаться естественным, у него заметно дрожали руки. Впрочем, это могло быть и потому, что трезвость не всегда является нормой его жизни.
Сейчас, подумал я, он воспроизведет домашнюю заготовку, над которой он размышлял ночью, если судить по его осунувшейся роже.
Это, возможно, последний разговор на эту тему, — вкрадчиво начал майор. — Я имею в виду — дружеский разговор. Я специально пригласил тебя посидеть в неформальной обстановке и поговорить по-товарищески.
Заметив ухмылку, он тоже улыбнулся кончиками губ.
Я понимаю, это звучит в данной ситуации нелепо, но, тем не менее, я не оговорился, сказав «по-товарищески». Я пытаюсь сказать, а ты не желаешь понять:
мы, Андрей, не враги, хотя сейчас и по разные стороны баррикад. По-человечески мне искренне жаль, что так произошло с твоим дядей. Можешь верить или нет, но его арест — роковое стечение обстоятельств и  его ослиное упрямство.
  Мы попали в сложное положение, не сумели решить поставленную задачу — уговорить Константина по-хорошему, добровольно расстаться с коллекцией. Изначально никто и не думал сажать его в тюрьму. По плану, это должно было произойти примерно так.
Твой дядя, после серьезного разговора, осознает, что совершил ряд серьезных правонарушений. Можешь не сомневаться, на этот счет есть неопровержимые доказательства. Трезво осознав свое положение, по нашей, как ты сам понимаешь, негласной рекомендации и по собственной доброй воле Щербаков принимает патриотическое решение: принести в дар государству коллекцию картин.
Страна в восторге, пресса пишет о благородном коллекционере, ему вручают орден в Кремле, и вы продолжаете жить, как в старой русской сказке, долго и счастливо. А мы, компетентные органы, или, если тебе больше нравится — органы безопасности — закрываем глаза на его грешки, кстати сказать, немалые.
По сути дела, — продолжал развивать идею майор, — Константину Щербакову пришлось бы расстаться всего с несколькими предметами коллекции, прежде всего с картиной Клода Моне и папкой с рисунками из Дрезденской галереи.
Противно, конечно, лишаться раритетов, но свобода дороже. Это был бы наилучший выход. Ты, Андрей, может, не знаешь, ведь беседовали с твоим дядей неофициально, конечно, пытались вразумить. Но он даже слушать не пожелал — забыл основной принцип социализма — делиться.
А Константин делиться не захотел, и сейчас пожинает плоды своего упрямства. Хотя и сейчас мы его не воспринимаем как врага. Скорее, как сошедшего с ума друга. И не улыбайся. Кто-то из вас, либо дядя, а скорее всего племянничек, то бишь ты, ухитрились под носом следствия — умыкнуть картину и папку, и ты вряд ли сумеешь убедить меня, что это не так.
Колтун подмигнул, но это жест получился не искренним, а каким-то глумливым, как у злого гнома из сказки. Майор блефовал, не имея в запасе козырей, повторяя то, что мне и так было давно известно. Еще во время первой встречи его шеф, генерал Алексей Гаврилович, пытался заставить меня поверить в эту историю.
Пока не стану его разочаровывать, а помолчу и послушаю.
Знакомо ли тебе имя коллекционера Германа Валевского? Следователь, хотя и задал вопрос, не спрашивал, а, скорее, утверждал.
Я молча кивнул в ответ.
Действительно, он угадал, имя знакомо. Кто же в Москве в 60–70  годы не знал имени этого уникального человека?
Я впервые, года три назад, встретил Валевского в антикварном магазине на Арбате и подумал тогда, что это бездомный оголодавший нищий пришел клянчить мелочь на хлеб. Низенький, согбенный, неопрятный старичок в замызганной, залатанной во многих местах дубленой шубе, которую бы постеснялся надеть иной бездомный бродяга. Внешний вид говорил сам за себя — человек дошел до состояния крайней бедности.
Не торопясь, старик разглядывал картины, развешанные по стенам магазина, цепким, как локатор, оценивающим взглядом, под почтительный шепот продавщиц антикварного магазина: сам Валевский пожаловал!
Выбрав темный, засиженный мухами пейзаж, Герман развеял обманчивое впечатление о мнимой бедности. Он вынул из кошелька несколько крупных купюр и оплатил приобретение.
Через несколько дней после этой мимолетной встречи мне попалась на глаза заметка о том, что какая-то западная шишка в мире искусств, чуть ли не сам директор Британского музея, посетил Москву по приглашению Министерства культуры.
Англичанин высказал пожелание встретиться с московским коллекционером Г. Валевским и ознакомиться с его собранием европейской художественной бронзы.
Гость, увидев коллекцию пожилого антиквара, был изумлен. Собрание бронзовых изделий европейских мастеров прошлого века, по оценке английского эксперта, стоило миллионы фунтов стерлингов.
Что касается живописи, икон, серебряных изделий, то одуревший от изумления англичанин даже и не пытался давать какую-либо оценку. Потом я не раз встречал публикации о Валевском, он был притчей во языцех в мире искусств, особенно коллекционеров живописи.
Многие люто завидовали старику, это был именно тот случай, когда твоя мечта сбывается у кого-то другого. Имея хорошие связи с партийной элитой, Герман ухитрился в непростые советские времена держать за собой два особняка в Замоскворечье.
Один из особняков был его собственным, полученным по наследству, а другой, расположенный по соседству, — завещан приятелем, одиноким чудаковатым профессором.
Валевский ухитрился за долгие годы маниакального собирательства набить доверху оба дома драгоценными картинами, скульптурами, редкими монетами и всяким прочим антиквариатом.
По наследству от отца ему досталась неплохая коллекция, и будучи еще более одержимым собирателем произведений искусства и вообще всяческих редкостей и обладая исключительным чутьем, Герман не только сохранил, но и приумножил уникальное собрание.
Про себя он говорил просто: Я собираю весь мир.
Валевский был из редкой породы «антикварных маньяков», жил собирательством, спекулировал, менялся, тратил все деньги на неуемную страсть, пополняя собрание, отказывая себе в самом необходимом, одевался и питался как бездомный бродяга...
Обликом старик Валевский меньше всего походил на миллионера, хотя, вероятно, был не миллионером, а миллиардером.
Дядя Костя, лично знавший Германа, рассказывал, что многие богатства тому достались бесплатно.
В Москве в конце 50-х — начале 60-х годов началось массовое жилищное строительство малогабаритных квартир с легкой руки Никиты Хрущева. Это было «золотое время» для знатоков старины, собирающих антикварные вещи.
Герман с утра до ночи болтался по помойкам и свалкам, куда москвичи, уезжавшие из московских коммуналок в новостройки столицы, выкидывали старинные шкафы, люстры, подсвечники, бронзу и вообще все, что новоселы не могли втиснуть в малогабаритные «хрущевки».
Опытный искусствовед, он спас от гибели множество уникальных произведений искусства, по невежеству обреченных на гибель на мусорных свалках.
Время от времени он передавал в дар музеям уникальные экспонаты, например коллекцию древних вееров, которыми пользовались европейские модницы прошлых веков.
Не так давно из газет я узнал, что Валевский принес в дар государству  свое огромное собрание антикварных раритетов.
Это было удивительно, поскольку коллекция значила для него, пожалуй, так же много, как и собственная жизнь, а, может быть, и больше жизни.
Родная страна по достоинству оценила королевский подарок — картины и антиквариат оприходовали, а Валевского наградили орденом «Знак Почета» и назначили пожизненно хранителем музея, основу которого составили экспонаты из его же собрания.
О гражданском подвиге коллекционера восторженно написала газета «Советская культура».
Неожиданный жест Германа был шоком для всех.
Так вот, слушай, что произошло с Валевским, и мотай на ус, — продолжал майор. — Мы давно следили за старой лисой, были в курсе его делишек.
Вообще, как правило, коллекционеры, в том числе московские, темная публика... Это вечные поиски шедевров по дешевке или даром, фальсификации, взятки директорам комиссионных магазинов, словом, все то, что трактуется соответствующими статьями Уголовного кодекса РСФСР как спекуляция художественными ценностями и мошенничество в особо крупных размерах.
Я не прерывал следователя, хотя на языке вертелся вопрос:
«Если, по вашему убеждению, все собиратели — темные личности, то как быть с высокопоставленными коллекционерами, что сидят в Политбюро, МВД, МИДе?»
Но я не стал прерывать интересный рассказ. Майор с увлечением продолжал расписывать историю старика Валевского.
Когда следственная группа собрала бесспорные доказательства, что Герман занимается спекуляцией и регулярно дает взятки с каждой проданной вещи работникам комиссионного магазина, мы провели обыск. Разумеется, по закону, с санкции прокурора, — добавил следователь с саркастической улыбкой.
— Для нас, как ты понимаешь, получить санкцию — не проблема. Не скрою, объявились у него и высокие покровители, которые пытались замять дело, спасти старика, даже секретарь ЦК партии звонил моему генералу, но те, кто хотели прижать Германа к ногтю, оказались сильнее.
Видимо, дедушка не тем, кому нужно, делал ценные подарки, или тем, кому нужно, но недостаточно ценные, вот его и сдали. Пусть скажет спасибо, что за решеткой не очутился доживать свои дни, — хмыкнул майор и продолжил:
Опись имущества в особняках заняла более двух суток непрерывной работы следственной бригады, а она, поверь, была не маленькой. И следователи, и понятые чуть с ума тогда не сошли, падали с ног от усталости.
Арестовывать старика не стали, но по-дружески было сказано:
 «Друг любезный, либо всю нажитую преступным путем коллекцию — на бочку добровольно и радостно в дар родному государству, либо конфискуем принудительно, и тогда вам, дорогой и горячо любимый Герман Евгеньевич, старость придется провести на тюремных нарах. И не надо беспокоиться о будущем, заботы о вас до конца дней возьмет государство. И даже похоронит за счет исправительного учреждения». Майор помолчал, и с усмешкой завершил историю:
Так вот, старый скупердяй не сразу, не в тот же день, а хорошенько подумав, принял правильное решение. И как знаешь, на свободе остался, и орден получил. Кое-что он, конечно, пытался скрыть, в землю зарыть, но мы помогли осознать заблуждения и вернули припрятанное трудовому народу. Впрочем, на что-то закрыли глаза, и нищим он не остался. Пожалели старика.
- Так ты понял, к чему я клоню, чего истории про Германа толкую? — Колтун сощурил глаза и, не мигая, уставился на меня.
Пауза затягивалась, я не сказал ни «да» ни «нет», и продолжал молча слушать, и не отвел глаз, как будто вопрос был адресован не мне.
Наконец майор не выдержал:
Ну что, придем ли мы, наконец, к джентльменскому соглашению? Привези припрятанные картины в Лефортово, и вы свободны и счастливы. Даю слово, что не буду задавать вопросы и выпытывать, где и у кого ты прятал вещи.
Я кивнул головой, что, наверное, было им расценено как согласие или, по крайней мере, как то, что я хорошо понял предложение.
Он, между тем продолжал упорно давить. Так опытный борец на ковре дожимает противника, пока тот не коснется лопатками ковра.
Предлагаю разумный компромисс: отдай «Елисейские поля», и убедишься, что мы обещания выполняем. А потом подумаем, что делать с папкой, может, если получится, забудем про нее. Предположим, ее вообще не было, толком никто ничего не видел, а это все досужие сплетни, легенды, которые гуляют в мире коллекционеров. Ведь при обыске ее не нашли. И когда Константина отпустим домой, закроем уголовное дело, вы, хитрые родственнички, в знак благодарности принесете мне эту злосчастную папку со старыми рисунками.
Я отдам ее начальству и получу премию и новую звездочку на погоны. Да, впрочем, хрен от вас дождешься. Так что — отдай картину, и завершим историю благополучным финалом.
Я старательно, как дурной актер из провинциального театра, изобразил на лице задумчивость и сомнение, как бы уже готовясь включиться в игру. Зря майор затеял разговор про папку и так неосторожно вдруг раскрылся, как раскрывается боксер на ринге, думая, что победа в кармане. И грех этим не воспользоваться.
Хотя, как ни странно, я вдруг осознал, что не испытываю к следователю былой ненависти. Бедняга не представляет, что случиться через пару минут. Но, как говорят немцы: «шнапс — шнапсом, а дело — делом!»
Здоровый цинизм: не ты, так тебя!
Впрочем, что такое цинизм? Философское учение в Греции, в котором подвергается сомнению добропорядочность человеческой сущности. А основания для сомнений, увы, есть, и именно поэтому так много убежденных циников живут на нашей бедной планете.
Выдержав паузу, я наклонился к уху следователя и тихо, доверительно сказал:
Ты меня убедил. Я, признаюсь, располагаю некоторой информацией об одной из названных вещей.
Лицо майора оживилось. Он, конечно, уверен, что я буду сейчас говорить о картине «Елисейские поля», и одобрительно кивнул головой, как бы приглашая продолжать.
Стараясь скрыть возбуждение охотника, почуявшего добычу, он чуть суетливо наполнил рюмки, плеснул в кружки пива, и предложил: выпьем за удачное разрешение проблем.
Мы проглотили водку залпом. Холодная жидкость приятно обожгла горло, тепло разлилось по телу.
Товарищ майор, можно для начала рассказать диссидентский анекдот, за который ваше милое ведомство может и в тюрьму посадить? Но я, как видите, вам доверяю, рискую молодой жизнью и свободой.
Давай, рассказывай, — хохотнул майор. — Между нами, в нашей конторе тоже любят политические анекдоты, но, сам понимаешь, в больших компаниях не рассказывают.
Так вот, у одного бедного, интеллигентного советского юноши был в Америке старый богатый дядюшка. И пишет дядюшка племяннику: «Я старый, больной, совсем оглох, приезжай ко мне, будешь помогать, и я все наследство оставлю тебе».
Племянник — бегом с заявлением с просьбой выписать ему заграничный паспорт. Ну, как полагается, с ним беседует ваш коллега из органов и убеждает парня:
«А, собственно, зачем, молодой человек, именно вам надо ехать к дяде? Напишите ему, пусть сам приезжает в СССР со всеми деньгами. У нас и медицина бесплатная, и племянник будет рядом». Юноша вежливо отвечает: «Наверное, вы меня не поняли. Я ведь сказал, что дядя оглох, а не ох…ел! »
Майор ухмыльнулся уголками губ и чуть настороженно спросил: забавно, но к чему эта история?
Я наклонился через столик поближе к майору, и негромко, но отчетливо сказал:
А история эта к тому, что я, как и этот американский дядя, нахожусь пока в здравом уме. И собственными глазами видел, как ты,  майор Колтун, во время обыска умыкнул в свой вместительный ридикюль папочку с дрезденскими рисуночками, о которой ты сейчас толкуешь и вешаешь мне лапшу на уши. Так что, будь любезен, сочини легенду, как она у тебя оказалась и немедля сдай трофей начальству. Хоть сегодня суббота, но ради такого дела твои генералы прибегут в Лефортово.
Затем выпустите Константина, а потом, когда он вернется домой, продолжим разговор и про картину Клода Моне.
Майор настолько не ожидал такого поворота событий, что окаменел, лишь выпучил глаза, Он пытался что-то сказать, но не сумел произнести ни слова, а я продолжал спокойным, даже монотонным голосом:
Или, может, мне самому рассказать твоему генералу, какая история произошла с папкой на самом деле? Ведь у меня и его прямой телефон записан. Помнишь, генерал его сам дал? Наверное, он будет рад услышать эту душераздирающую историю от очевидца факта преступления.
Да, должен тебе сообщить, папочка из гаража исчезла. Но учти, старший следователь, это тоже большой секрет, об этом, кроме нас с тобой, никто не знает. Так что, если, как ты предлагаешь, необходимо предъявить папку для освобождения Константина, это нетрудно сделать. Хотя вы все равно обманете, поэтому я, пожалуй, придумаю рисункам иное применение. А ты, майор, хоть до посинения рассказывай генералу свою версию. Меня не забудь пригласить.
Я тоже что-нибудь добавлю. В духе Станиславского — не верю!!! Догадайся, кому из нас он обрадуется больше?
К следователю не сразу, а через несколько секунд вернулся дар речи, он задыхался от ярости.  Майор сорвался на шипящий визг, и я подумал: удачно получилось, что мы сидим в пустом кафе, и никто не окажется невольным свидетелем истерики. Растерял, голубчик, выдержку.
А тот все не мог остановиться и продолжал шипеть, к счастью, уже не так громко. Похоже, сам всерьез не верил в то, что произносил, а лихорадочно искал способ сохранить лицо. И в словах его я не мог уловить здравого смысла.
- Ну, я тебя вытрясу с ног до головы! Сам принесешь в зубах все, что скрыл!
Воспользовавшись паузой, когда майор набирал воздух, чтобы выплеснуть новую порцию ругательств, я постарался вернуть его на грешную землю.
- Вижу-вижу, ты меня обожаешь, я тоже от тебя в восторге, — ласково сказал я в ответ на ругань. — Хотя ты сейчас ведешь себя как законченный идиот.
Я старался говорить тихо, не повышая голоса, чтобы не привлечь внимание редких посетителей ресторана. Но в выражениях не стеснялся.
«Где доказательства, где доказательства»?.. — передразнил я его. — Посчитай до десяти, напряги извилины, и сообрази, что начальство твое меня с превеликим удовольствием послушает, что бы ты там ни говорил, и я посмотрю, насколько они верят в твою кристальную честность.
У меня и свидетель подходящий есть, который видел в гараже твои трюки с папкой. Между прочим, неглупый, сообразительный парень. Все, что надо — подтвердит, не испугается. И папочку, если уж жизнь заставит, вернем — не тебе, конечно, а твоему начальству. Правда, с другими рисунками, но тоже хорошими. Но, извини, друг, ценой немного подешевле. А если ваши спохватятся, те, что пропали, спишем на тебя.
Взгляд собеседника постепенно становился осмысленным. А я продолжал прижимать его «лопатками к ковру», не давая опомниться:
- Может быть, майор, освежить твою память, рассказать, как ты прятал в гараже папку в день обыска? Дергался, озирался, башкой вертел, не видит ли кто. Не проявил ты столь необходимую революционную бдительность. Вспомни, как ключ сейфовый доставал из потайного места, утаенную от родного начальства папку прятал?
А твои генералы так переживали, что рисуночки не нашли, особенно Алексей Гаврилович, аж ручонки у бедняги тряслись.
Лицо моего визави вдруг побагровело, он схватился за воротник рубашки, как будто не хватало воздуха.
Инфаркт следователя не входил в мои в планы, гораздо полезнее сохранить майора живым и здоровым. Будущий союзник, как-никак.
Я подождал, пока он немного придет в себя, и забил последний гвоздь, что называется, по самую шляпку.
Чтобы ты, майор, до конца понял ситуацию, напомню еще что-то, о чем ты в горячке не сообразил. Ты должен молиться всем богам, чтобы папку не нашли твои коллеги. И знаешь почему? Потому, что на ней отпечатки твоих пальчиков. Подумай, как объяснишь этот факт дорогим товарищам, раз ты клялся генералу, что папку в глаза не видел.
Конечно, все мы, читавшие книгу или видевшие фильм «Семнадцать мгновений весны», помним, что истинный герой выкрутится из любой, самой трудной ситуации, но мне почему-то не хотелось напоминать сейчас майору этот незатейливый сюжет с пальчиками Штирлица на чемодане советской радистки.
- Наследил ты основательно. Не забыл еще, что существует такая наука, как дактилоскопия? Не мне же тебя учить вашим премудростям. Может, все-таки рассказать эту историю генералу? В конце концов, именно он просил меня вернуть папку, наобещал многое. Вот возьму и верну. Впрочем, шучу — не верну ничего, ведь он, как и ты, наверняка обманет.
Я в приемной слышал по селектору, который, кстати сказать, скорее всего, именно ты забыл отключить, ваш милый разговор. О том, как вы хотите меня «кинуть» с этой самой картиной. Так что уверен, генерал мне обрадуется. Но сидеть тебе тогда, родной, в камере рядом с дядей Костей. Только он-то, может, и поживет еще, а тебе долго не протянуть, на зоне таких не любят. Вернее, любят, но по-своему.
Изволь понять меня правильно, майор: я не хочу тебя загонять в угол, лезть в бутылку или ставить невыполнимые требования. Предлагаю нормальное сотрудничество, думаю, и для тебя это разумное решение запутанного клубка, в который мы все попали— вольно или невольно. Если поезд идет на большой скорости, а в трехстах метрах пропасть — машинист может хоть повеситься на стоп-кране — все равно тормозной путь будет полтора километра. Так что будем исходить из существующей реальности и постараемся понять и помочь друг другу.
Завершив монолог, я спокойно жевал пельмени, прихлебывая пиво.
Следователь, казалось, впал в кому. Он сидел с каменным выражением лица. Я вспомнил латинское слово «ступор» — оцепенение. Человек в состоянии ступора не реагирует на внешние раздражители. Что же, подождем, когда он «размагнитится». Наконец, майор взял графин, плеснул остаток водки в рюмки и сразу же залпом выпил свою.
Что же ты, Андрей, предлагаешь? — нарушил он молчание.
Вопрос задан спокойно, как будто мы ни на мгновенье не прерывали беседы, если уж не дружеской, то, по крайней мере, мирной.
- Считаю, мы вполне можем договориться, — также спокойно ответил я. — Более того, сотрудничество, возможно, принесет пользу и следствию, и нам с тобой, и нашим родственникам.
Я не собираюсь портить тебе карьеру, как говорят, «из любви к искусству». Скоро станешь подполковником. Опять же зарплату повысят или медаль дадут за безупречную службу. Скажи для начала, раз мы, наконец, начинаем нормальный разговор:
зачем ты уволок папку во время обыска? Ты же не законченный идиот, понимаешь не хуже меня, что толкнуть рисунки Рафаэля или гравюры Леонардо да Винчи со штампом Дрезденской галереи так же сложно, как продавать именной пистолет Дзержинского перед зданием КГБ на Лубянке.
Ну что же, давай в открытую, — сказал майор почти миролюбивым тоном. Видимо, он принял для себя важное решение.  Придется признать: недооценил. Не думал, что ты такой глазастый, хотя, конечно, опасения были.
Следователь прищурился и произнес спокойным, мягким тоном:
Дураку достаточно сказать, что он умный, он поверит сразу; но непроходимому дураку нужно еще это доказать. А я уж тебе твой ум доказывать не буду. Сыграю лучше с тобой в другую игру — не по принципу «дурак-дурак», а по принципу «умный-умный».
Ты вот сейчас целую речь прочел, жизни меня учил. Отрицать бессмысленно: во многом ты прав. Прежде всего, в том, что твоей семье нанесен серьезный удар. И во всем винишь меня. Но, истины ради, послушай теперь, что я скажу.
Ты меня ненавидишь, по-человечески это понятно. Но мир ведь отнюдь не черно-белый. Знаешь, в Библии говорится: «Мне отмщение, и аз воздам». Иными словами — доверь свою месть Богу, и он всем воздаст по делам.
Ненависть — плохое чувство, ослепляющее человека. На протяжении жизненного пути нас подстерегает немало разочарований. Профессия, о которой человек мечтал в детстве, часто оказывается отвратительной, лучший друг — предателем, любимая женщина — злобной и корыстной, начальник — законченным кретином, а коллектив товарищей по работе — гнусным зверинцем.
- Ты имеешь в виду профессию следователя, генерала — шефа, «любимую» супругу и друзей? — съязвил я.
Может, и их, — устало усмехнулся майор. — Но это не суть важно. Важно другое, и неплохо, если ты это поймешь и усвоишь. Кажется, еще Ремарк говорил, что самые страшные враги — бывшие друзья. Если этого не знаешь, у тебя все впереди. Но есть и другая закономерность, которая встречается в жизни не столь часто, как первая.
Вчерашний враг может стать союзником, если его и твои интересы совпадут. Следователь и подследственный — антагонисты. C’est la vie — такова жизнь. Но и у следователя не всегда моральные устои как у бензопилы, а подследственный — далеко не всегда ангел и мученик.
Не всегда ангел, но мученик — всегда, — уточнил я.
—Ты, Андрей, сейчас чувствуешь себя на коне, гляжу — аж раздулся от наглости и гордости — еще бы, козыри в руках! Ведь ты, по сути, зеленый мальчишка, неопытный и наглый, жутко гордишься тем, что сумел загнать меня в угол.
Ну, признаю — подловил, можешь изгадить карьеру, жизнь, а подумай — тебе-то что от этого, кроме чувства глубокого удовлетворения? Что тебе или Щербакову, по большому счету, даст мое разоблачение?
  Меня в худшем случае посадят, хотя вряд ли, скорее всего, спустят дело на тормозах, выгонят, понятно, из органов. Могут военной пенсии лишить.
А что случится в расследовании дела Щербакова? Да ровным счетом ничего, что могло бы ему помочь.
Руководителя следственной группы, то есть меня, заменят на другого, который не брал папку, и вообще чист как бриллиант. И ему, этому новому следователю, все до лампочки — и ты, и твой дядя, и ваши несчастные судьбы.
И начнет он крушить все налево и направо. И что бы ты, Андрей, сейчас ни думал, уясни: следствие от тебя не отстанет до тех пор, пока не добьется своего. И что касается картины Клода Моне, то можешь хоть ласточкой обернуться, хоть шлангом прикинуться или даже яйцо снести, но пока картина не будет на стене кабинета у «заказчика», не иметь тебе, Андрей Викторов, и дяде твоему, Константину Щербакову, покоя в этой стране.
Так что проблема остается, и, как видишь, отнюдь не я ее основная причина.
Я исполнитель. А заказчик, как ты, думаю, уяснил, могущественная персона, один из «небожителей», определяющих жизнь в нашем государстве.
Чего уж тут неясного? Закон джунглей. Параграф номер один. Кто сильней, тому и достанется добыча, самые красивые женщины, золото, территория, а в нашем случае — и картины.
Так вот, представь завтрашнюю ситуацию. Какой тебе смысл меня топить? Впрочем, многое в этой жизни не имеет смысла. Тебе-то от этого не легче, как, впрочем, и Константину.
Новый следователь тоже поначалу ничего не найдет, хотя землю будет рыть и трясти тебя и Константина так, что мало не покажется. Для тебя при этом раскладе финал будет, как у еврейской невесты из анекдота, которая спрашивала совета мудрого раввина, в рубашке или без нее быть ей во время первой брачной ночи.
  Раввин объяснил популярно девушке, что в рубашке или без рубашки — все это не имеет значения, потому что в любом случае «оттрахают», что называется, за милую душу. Так вот, и для тебя конец истории видится сейчас именно в таком раскладе — вылет с работы, и журналистика накроется медным тазом на всю оставшуюся жизнь.
Как говорится в одной «милой» статье Уголовного кодекса — изнасилуют в извращенной форме с особым цинизмом. И кроме того, за тобой будут пристально следить до тех пор, пока не проколешься, не совершишь ошибку, или сами подстроят провокацию, а наши на эти дела — мастера, и все равно добьются своего.
Поверь, я не понаслышке знаю, о чем говорю. Поэтому, Андрей, особо не выпендривайся и не рассчитывай, что я у тебя буду работать дрессированным пуделем и носить тапочки в зубах по свистку.
Я смотрел на следователя и изумлялся. Пять минут назад передо мной был другой человек, полный ярости и бессильной злобы.
Сейчас — нормальный мужик, в его облике — ни смятения, ни страха. Скорее, наоборот, во взгляде — спокойствие и уверенность. И держится с невесть откуда взявшимся достоинством.
Майор размял пальцами сигарету. Я отметил, что пальцы его не дрожали. Он закурил, с удовольствием затянулся, выпустил несколько колец дыма и, посмотрев мне в глаза, продолжал:
-  Хоть мы, сам понимаешь, не самые близкие друзья, полезными друг другу быть можем. Или, во всяком случае, не вредить. Только, пожалуйста, не наезжай больше с угрозами. Даже крыса, загнанная в угол, способна оказать яростное сопротивление и обратить в бегство кошку. А я не крыса, а зверь более серьезный. Хотя тебе это может показаться странным, сохранил кое-какие качества «homo sapiens».
Я не мог не признать логики в словах старшего следователя. Более того, похоже, я начал ему немного верить. И, оказалось, не зря. Следующая фраза майора вызвала неприятный холодок на спине и заставила взглянуть на все по-иному.
- Вспомни, Андрей, недавний обыск у тебя. Точнее говоря, эпизод, когда я стоял перед книжным шкафом и смотрел на выставленные напоказ всему белому свету неким молодым идиотом — хозяином квартиры антисоветские, диссидентские книги. Представь, как бы с тобой разговаривал генерал, если бы ему это стало известно? А ты небось подумал, что я, как в старой поговорке, смотрю в книгу, а вижу фигу.
Не поднялась у меня рука изъять книжки, это бы означало для тебя и для Константина, как говорят музыканты, апофеоз- экстаз. Но это было бы, по моему разумению, душегубство.
Хотя, признаюсь, до конца себя не понимаю, зачем такой битый циник, как я, это сделал? Может, совесть зашевелилась, что папку вашу в квартире Константина прихватил...
По сути дела, покрывая тебя, я совершил должностной проступок, вернее, преступление, — намного более серьезное, чем кража папки. Но, в общем, что сделано — то сделано, теперь ситуация для тебя тоже выглядит в другом свете.
Я чувствовал мурашки по телу, представив в красках худший вариант развития событий во время того обыска. Щеки горели. А собеседник продолжал «воспитывать» меня.
А ты вот кретином меня величал, что я папку в гараже спрятал, — усмехнулся следователь. — Но и сам ты, как сейчас убедился, не лучше — развел на квартире диссидентскую избу-читальню. Знал, ведь по острию ходите, и не надо было на свою задницу новые приключения искать. А п…ц, как ему и полагается, подкрался незаметно.
Так что, Андрей, хватит обвинять друг друга в кретинизме, давай лучше обсудим дальнейшие действия.
Я согласно кивнул и подумал, что еще полчаса назад я воспринимал следователя как исчадие ада, заслуживающее разве что осиновый кол в сердце. Вот уж правильно говорят — не копи злость и ненависть в душе, себе же делаешь хуже.
Сейчас передо мной — усталый человек, задерганный житейскими проблемами и тяготами своей, прямо сказать, непростой профессии. Интересно, а как бы я себя вел в подобной ситуации, окажись на его месте.
А майор между тем продолжал рассказ, из которого, как из кусочков, складывалась недостающая мозаика истории дела Константина Щербакова.
Именно картина Клода Моне и папка из Дрезденской галереи послужили основанием для возбуждения уголовного дела против твоего дяди. А заодно появился повод прибрать к рукам его коллекцию русской живописи.
Кое-что из его собрания предполагалось отдать в музеи, но это так, для маскировки. Основная масса картин должна была быть продана из запасников музея за символическую цену большим людям из партийной и государственной элиты и списана, как предметы, не представляющие художественной ценности.
Именно продана, а не отдана бесплатно, чтобы тем самым легализовать появление картин у новых хозяев.
Были бы подготовлены и нужные заключения экспертов, и комиссия по оценке, все было бы оформлено — не придерешься. Этот механизм неплохо отработан, твой дядя не первый, кто попал в подобный переплет.
Но дело Щербакова, в отличие от некоторых похожих дел, изначально возникло не по инициативе следственных органов. Не буду сейчас называть инициатора, заказчика. Поверь, Андрей, некоторые детали лучше не знать. Не зря говорят: много будешь знать, не дадут состариться.
Наверняка ты видел «заказчика» на трибуне мавзолея во время праздничных мероприятий.  В последние годы этот солидный товарищ буквально свихнулся на коллекционировании произведений искусства. Причем «коллекционер» не одинок — в высших кругах это распространенное явление. Хвалятся друг перед другом: у кого Левитан, у кого Врубель, у кого — Репин. Искусствоведы хреновы. Так вот, наш «заказчик» одержим желанием пополнить коллекцию работами известных французских импрессионистов.
И кто он, заказчик?
Это тебе ни к чему. Скажу лишь, что он образован, эрудирован, патологически жаден и знает прекрасно, какие гигантские суммы предлагают западные коллекционеры за оригинальные работы всемирно известных художников этого направления.
Да и в Москве они стоят немалых денег, и охотников купить живопись высокого класса предостаточно.
Через доверенного помощника «заказчик» поставил задачу или, точнее сказать, приказал генералу, с которым ты встречался, Алексею Гавриловичу, любым способом добыть картину «Елисейские поля», которую он видел два года назад на выставке из частных собраний.
  Это было высказано, конечно, неофициально, я бы даже сказал, конфиденциально, но некоторые просьбы иногда важнее любого приказа на бумаге.
Гаврилович ведь не хочет в отставку. Зря твой дядя афишировал свои сокровища. Держал бы картины тихо дома, глядишь, был бы на свободе. Но, как говорится в пословице, — знал бы прикуп — жил бы в Сочи.
А как папка оказалась в поле зрения следствия?
Что касается папки с рисунками, то ее толком никто и не видел. Имелась оперативная информация, что такая папка существует. «Заказчик», захотел помимо картины получить еще и папку. Откуда он узнал о коллекции старинных рисунков и гравюр, не знаю. Скорее всего, рассказал кто-нибудь из друзей Константина, бывавших у него дома, и кому он неосторожно доверил опасную информацию. Может, показал по дружбе гравюры, приценивался или еще что-нибудь, а тот быстренько «стукнул» куда надо.
А ты можешь при случае выяснить, кто доносчик?
Скажу, если узнаю. Но ни к чему тебе это. Можно головы не сносить. Не всякое знание приносит пользу. Хочешь узнать истину, помни главный принцип уголовного права, много веков назад сформулированный в Древнем Риме: кому выгодно?
  Из полученной информации я сообразил, — продолжал следователь, — что папка стоит немалых денег. И забрал рисунки, хотел продать и расплатиться с долгами за недавно купленную в кредит квартиру. Машину бы потом приобрел, дачу. И, думаю, даже после этого осталось бы кое-что.
И скажу честно — совесть не грызла. Все равно папка, считай, уже ничья, и я подумал, пусть она достанется мне, чем какому-то номенклатурному козлу. В конце концов, ведь и дядя твой не горбом ее заработал, она досталась, что называется, на халяву.
Но ты, пожалуй, прав — продать папку, не имея надежных каналов — это все равно что выйти на базар и выложить на прилавок именной пистолет Дзержинского. Но я думал, сумею найти богатого проходимца-коллекционера, который без лишних вопросов приобретет папку и будет хранить ее втайне, как Кащей свою душу, боясь показать, чтобы не отобрали.
У нас такие деятели нередко проходят по уголовным делам, но выступают не как фигуранты, а как свидетели, старательно топят коллег по коллекционированию, надеясь, что их пощадит следствие. Иногда им удается увильнуть от наказания. Но мы-то каждого из них знаем как облупленного.
Есть еще вариант — продать коллекцию рисунков по частям, но это более опасно, чем одна сделка. Большие деньги можно получить, переправив папку за рубеж, но это и сложно, и опасно. В случае провала можно и «вышку» получить.
А зачем тебе большие деньги? — незлобно съязвил я. — Ведь скоро деньги совсем отменят, Никита Хрущев вполне серьезно к восьмидесятому году обещал народу коммунизм.
Майор слегка улыбнулся, не ответив на последнюю реплику. По его лицу я мог видеть, что он, как и я, перестраивается, изобретает иную модель поведения в новых, непривычных и для него, и для меня взаимоотношениях.
Так вот, майор, договоримся как разумные люди. Книжки диссидентские, что ты гуманно не забрал во время обыска, я сегодня выкину. Или, если хочешь, могу дать почитать, только без передачи, — пошутил я. — И вообще, майор, спасибо, что не удавил за них, хотя мог бы.
Майор кивнул.
Хотя справедливости ради надо сказать, и себя этим спас ведь за книги посадили бы вы меня в каталажку, вытащили бы с помощью ваших детекторов лжи и психотропных средств все секреты, и даже тайну о том, что ты папочку прикарманил. А так мое общение с полиграфом окончилось боевой ничьей.
А насчет превратностей жизни — ты прав. Вот ведь странно судьба сложилась — мог ли ты, бдительный потомок железного Феликса, час назад подумать, насколько мы зависим друг от друга?
Да и я, честно говоря, не предполагал, что чуть не загремел к вам в каземат с диссидентскими книжками. Наверное, мы оба должны, начиная с сегодняшнего дня научиться немного доверять друг другу и не пытаться вести закулисную игру.
Второе и не менее важное дело: вытащить Константина из тюрьмы. И чтобы вы — разумеется, не ты лично, а твои коллеги — отстали от нас на всю оставшуюся жизнь. И  не нужна тебе будет  папка с дрезденскими рисунками. Деньги на безбедную жизнь мы тебе найдем, и побольше, чем ты скопил за годы беспорочной службы, и даже больше, чем ты мог бы получить за папку, продав ее с рук какому-нибудь шаромыжнику. И это будет заслуженное вознаграждение за серьезную услугу. И партийные взносы с них платить не надо.
Убежден: даже если бы папка у тебя и осталась — не приносит она удачи. Так ведь часто случается: взять — легко, а жить после этого невозможно. И пойми: я, как и ты, прагматик и циник, может, не такой прожженный... И не скрою — приятно иметь своего человека в вашем милом ведомстве.
…Поговорив еще минут пятнадцать, мы расстались, договорившись о следующей встрече. Мы оба устали от нелегкого разговора, и успели надоесть друг другу, как будто были знакомы всю жизнь. Не знаю как майор, а я доволен сегодняшним днем.
Все, что наметил, получилось, да и старший следователь оказался отнюдь не такой свиньей, как я изначально думал. И поэтому неизбежное в создавшейся ситуации сотрудничество обещало быть если не дружеским, то и не омерзительным для обеих сторон.

СОЛО ДЛЯ СТУКАЧА

Неделю спустя я сидел в редакции за столом и пытался сосредоточиться на задании, которое пару часов назад получил от главного редактора.
Собственно, ничего сложного в задании не было: пойти на международный симпозиум, где ученые мужи будут обсуждать историю отношений между Россией и Швецией.
Я неплохо знаю тему, и написать о симпозиуме пару страниц можно было бы, если лень туда идти, получив информацию общего характера по телефону. Но поскольку для журнала необходима еще и фотография, придется поехать на пленарное заседание, чтобы запечатлеть момент церемонии открытия.
Но по большому счету настроение было такое, что я видал в гробу и редакционное задание, и международный симпозиум историков, и вообще всю журналистику, — то, что недавно казалось нужным и важным, стало пустым и никчемным.
Последние месяцы я жил какой-то странной жизнью, в которой все перепуталось, как в кошмарном сне — поездка в Стокгольм и приключения в шведской столице, Мигель и стокгольмский родственник, предчувствия испытаний, обыски, арест Константина, допросы, детектор лжи.
Многовато для одного человека за такой небольшой промежуток времени. Следователи обещали, что они не будут сообщать в редакцию об аресте дяди. И пока, судя по всему, держат слово.
Хоть это и удивительно, меня до сих пор не выгнали с работы. Редакционное начальство не в курсе моих неприятностей.
Каждое утро хожу в редакцию и выполняю обычные обязанности — что-то пишу, что-то редактирую, ожидая, что вот-вот кадровик пригласит в свой угрюмый кабинет и без долгих предисловий предложит подать заявление об уходе по собственному желанию, а потом объяснит, что это надо сделать в связи с неблагонадежными родственниками за тюремной решеткой.
Но дни идут чередом, и все пока по-прежнему. Генерал сказал, чтобы я не беспокоился насчет работы. Мол, никто не тронет. Особенно если я буду сотрудничать со следствием.
 Добавил, улыбнувшись: если, не дай Бог, кто-то наедет, звонком из «конторы» этого умника поставим на место.
Тогда мне вспомнилось чье-то меткое определение: никто в мире не способен улыбаться так загадочно и многозначительно, как работники спецслужб. Специально, что ли, их учат этому в секретных школах?
В конце концов, сейчас не сталинское время, на дворе 1970 год, сын вроде бы за отца не отвечает, а в моем случае — арестован даже не отец, а дядя. И фамилии у нас разные. И вообще, мало ли Щербаковых на свете?
Но я не слишком верил обещаниям. Как говорится, была возможность — пообещали, а завтра такой возможности может и не быть. А остаться без работы крайне нежелательно. И не только из-за денег, хотя и они нужны, и особенно сейчас в связи с непредвиденными тратами — надо нанимать адвоката, а если брать хорошего, то обдерет как липку. Правда, толку от адвоката в советском суде немного.
Прокурор с гневным пафосом прошамкает обвинение, адвокат озвучит аргументы в пользу подзащитного, а судья сделает то, что скажут партийные  и административные органы и «посоветует» следствие.
«Телефонное право» никто не отменял, да и в ближайшие сто лет вряд ли отменят.
В этой игре Константин, адвокат и я — по другую сторону баррикад. И некому позвонить по кремлевской «вертушке» генералу и заступиться за нас.
Мысли прервал звонок телефона. Подняв трубку, я услышал хрипловатый голос Колтуна. Не называя себя, он предложил встретиться через десять минут у кинотеатра «Россия».
Его я заметил издалека, майор сидел одиноко на скамейке и читал газету, не снимая перчаток. В Москве холодно, с голыми руками на открытом воздухе долго не просидеть.
Увидев меня, он поднялся и показал рукой в направлении Петровки.
— Есть время прогуляться? Пройдемся по бульвару, и я кое-что расскажу.
Полученная информация не порадовала, но, безусловно, была полезной. В конце концов, лучше видеть реальную картину событий, а не быть романтическим идиотом. Как говорил Козьма Прутков, «всякое знание — благо».
— «Прежде всего, — сказал следователь, — уясни: участь Константина Щербакова предопределена». Это — десять лет лишения свободы в колонии строгого режима с конфискацией имущества.
— Как говорится, перефразируя «Интернационал» — никто не даст вам избавления: ни бог, ни царь и не герой. Ну разве что, ты, Андрей, вдруг окажешься родственником Леонида Ильича Брежнева, Генерального секретаря партии. Или, на худой конец, сыном или внуком нашего главного шефа.
Даже генерал, начальник следственного управления, теперь не в силах ничего изменить, даже если бы захотел. Но ему, как ты сам понимаешь, ваша семья до лампочки. Хотя он мужик не вредный. Настроение у шефа, прямо сказать, говенное. Заказчик устал ждать, не на шутку гневается, что результатов нет, и как будто с цепи сорвался. На генерала вчера орал, грозился, что в Освенцим отправит  и сожжет в печке, если не добудет ему картину!
Даже из соседней комнаты было слышно, как он визжит из телефонной трубки. А генерал, в свою очередь, на нас спустил собак. В общем, что-то надо придумывать, решать проблему, чтобы репы на наших плечах остались нетронутыми.
Константин молчит, впрочем, почему-то я думаю, он и не владеет информацией. Ведь все это твои дела. Понимаю, не хочется расставаться с вещью, которая стоит сотни тысяч долларов, но поверь — эти упыри удавят тебя и Константина, но своего добьются. И я тут тебе не помощник. Все будет сметено могучим ураганом.
Подумай хорошенько, необходимо успокоить этого придурка, сунуть ему в зубы картину. Он отцепится, и тогда можно будет реально что-то придумывать, пытаться вернуть Константина из лагеря.
Правда, до лагеря еще далеко, сначала суд, приговор, и только затем — по этапу. А пока поживет у нас, условия неплохие, обращение вежливое. Я с ним встречаюсь регулярно. Естественно, ни словом, ни намеком не показываю, что мы с тобой видимся в неформальной обстановке и о чем-то договорились. У стен, как тебе известно, есть уши, особенно в нашем изоляторе.
— «А проглотит «заказчик» вместо оригинала хорошую копию?» —спросил я.
— Что, есть такая копия? — хитро прищурившись, спросил майор.
— Может, и есть, а может, и нет, — уклончиво ответил я, — но, если я ее добуду, мы должны придумать, как ее преподнести, чтобы было красиво и убедительно.
Майор ответил, подумав:
— Только в случае, если соблюсти несколько обязательных условий:
 копия должна быть выполнена профессионалом высокого класса, на старом холсте, с применением соответствующей тому времени технологии. Она должна быть натянута на старый подрамник, желательно с наклейками различных выставок — ведь эта картина не раз экспонировалась в Москве и других городах. Тогда реальные шансы на подмену есть.
Копия должна выглядеть старой; запах свежей краски и лака неизбежно наведет на мысль о подделке.
То есть, иначе говоря, если такой копии нет в наличии, дело безнадежное. У заказчика не должно возникнуть и тени подозрения, что ему подсунули «фальшак».
Сам-то он, став обладателем желанного «сокровища, безусловно, не потащит картину на экспертизу. При всей наглости и вседозволенности не решится заявить публично, что он является владельцем известной вещи, ранее принадлежавшей Щербакову. Соверши он подобную глупость, ситуация выйдет раком даже для такого  «неприкасаемого» человека.
— Значит, если я правильно понял, у нас есть шанс подсунуть ему старую копию, ну конечно, не такую древнюю, как оригинал, но не пахнущую краской?
— Предположим, ты обнаружишь картину, а, может, даже и папку, проявив при этом чудеса изобретательности и героизма. Все произойдет естественно, и ни у кого в вашем хитром ведомстве, тем более у «заказчика», не возникнет подозрения, что это афера.
— А может, — задумался следователь, — использовать в качестве источника информации для следствия обычную анонимку? Ведь у нас по анонимным сигналам проводятся проверки, что бы там не говорили о том, что сейчас другие времена. Анонимки не выкидывают в корзину. Проверяют, и с большим удовольствием.
Тем более, если неизвестный источник информирует следствие о столь важном факте, как местонахождение пропавших и разыскиваемых вещей. Так что можешь смело нацарапать анонимку на самого себя. Или на какого-нибудь «заклятого друга», предварительно подкинув ему картину.
Мол, так и так, считаю своим долгом сообщить следствию, что некий журналист Андрей Викторов или, скажем, какой-нибудь Фердинанд Мумукин хранит в потайном месте сокрытые от следствия улики — картину «Елисейские поля», принадлежащую Константину Щербакову, и старинные рисунки и гравюры.
А потайное место находится по такому-то адресу.
Торопитесь, уважаемые следователи, я волнуюсь, а то этот хитрован журналист все перепрячет, и ничего не найдете.
Добавить к этому пару традиционных для такого рода писем предложений, что этот самый журналист — человек подозрительный, ездит за границу, ходит в заграничных костюмах и вообще, как кажется автору письма, истинному советскому патриоту, может за конфетку Родину продать.
К нам много подобных посланий поступает. И приходится разбираться с сигналами, кроме, конечно, тех, что явно сочинили душевнобольные. Да и в творениях психов иногда можно найти весьма любопытные наблюдения и сведения. А многоуважаемому автору анонимки надо подумать, как ее изготовить.
 Не следует, как это бывает в старинных романах, писать левой рукой. Почерк левой руки столь же индивидуален и легко может быть опознан экспертами. Лучше использовать пишущую машинку, но не собственную и не редакционную.
Знаешь ли ты, что не только рукописный текст, но и печатный, любая пишущая машинка обладает характерными особенностями? И эксперт среди сотен пишущих машинок определит ту, на которой напечатан текст.

Я, как и положено, внимательно отнесусь к сигналу анонимного доброжелателя. Проверю информацию, отдам анонимку на экспертизу, чтобы узнать, не редакционные ли коллеги подкинули свинью, нагряну к тебе, или, если речь в письме пойдет не о тебе к кому-то, на кого укажет бдительный автор письма, и вещи изыму.
 И, как говорится, финита ля комедия! А остальная информация, изложенная в анонимке, в результате проверки окажется ложной. Я имею в виду, что порочащие факты не подтвердятся.
Это обычное явление, поскольку цель анонимок — не восстановление справедливости, а месть и сведение личных счетов. И в КГБ об этом прекрасно знают и не теряют напрасно время, чтобы заниматься ерундой. И не будет ни у кого оснований усомниться в том, что мы обнаружили подлинные вещи. Даже вопроса не возникнет. Заказчик, получив картину, наконец, осуществит долгожданную мечту, и остальное его перестанет интересовать. Чем меньше шума, тем лучше. А потом нам с тобой, раз уж мы стали союзниками, вместе придется расхлебывать историю до конца.
Твоя миссия в этой игре, скажем, эпизодическая. А что будет потом — никому не ведомо.
Следователь вздохнул.
— Послушай, вдруг пришла в голову мысль. Пожалуй, самое толковое, Андрей, что я могу посоветовать — поделись сокровенной тайной с Геннадием Прокопюком. Ты ведь его знаешь, муж Виктории Лаврентьевой, бывшего товароведа — эксперта антикварного комиссионного магазина.
— Да-да, я не оговорился, именно тот самый милый летчик, с которым ты недавно познакомился — исправно стучит на тебя капитану Сенатову. И познакомился он с тобой по заданию. А ты, небось, думал, что это просто товарищ по несчастью.
— Он никакой не летчик, а авиационный инженер, но летную форму носит ловко. И на рояле бойко стучит по клавишам. Дамам это нравится. Так что, если ты по-умному намекнешь летчику Гене, что в таком-то месте хранится картина и папка, будь уверен — завтра туда нагрянет следственная группа.
— Да уж, милый субъект!
— Между прочим, поделюсь по дружбе еще одним секретом, который узнал, изучая историю вашей семьи. Твоего отца арестовали по доносу одного из соседей по дому на Новокузнецкой улице. Тот написал в органы, что Виктор Викторов ведет контрреволюционные разговоры, нелестно отзывается о Сталине.
— Этого хватило, чтобы ты навсегда лишился отца. Время было такое. Так вот — автор доноса — Антон Модестович Прокопюк — отец Геннадия. Кстати, папаша жив и  относительно здоров, живет в однокомнатной квартире и среди соседей по дому имеет репутацию милого, безобидного старичка. Вот такие, брат, дела.
— Могу адресок дать, вдруг захочешь навестить чайку с ним попить.  Но  потом, когда-нибудь, сейчас не до него.
Что-то ты, друг, побледнел. Не ожидал такого развития событий?
Пока я отходил от шока, осознавал и пытался осмыслить услышанное, следователь закурил, помолчал немного, а потом, видя, что я снова обрел способность воспринимать, продолжал «радовать» свежей информацией.
Везет же вашей семейке на подозрительных личностей!
Взять, к примеру, бывшего советского гражданина, а ныне почтенного стокгольмского антиквара Мигеля Феррейра. Он ведь тоже ходит по лезвию бритвы.
— «А что с Мигелем?» —спросил я, не обращая внимания на ехидный тон майора. Пусть ехидничает, лишь бы дело делал.
— В конце концов, этот заказчик,  не стоит ногтя дяди Кости или того же Мигеля. Они хотя бы добыли коллекции собственными горбами, а этот паук-кровопийца старается создать свое частное собрание на несчастье других людей.
— А с Мигелем вот что. Рисковый он мужик, ищет приключений на свою голову. Но забыл, видно, процветая там, на диком Западе, русскую поговорку: на каждую хитрую задницу найдется хрен с винтом. Уволок коллекцию русского авангарда на Запад, ну и успокоился бы, сидел тихо.
— Так ведь нет: в Москву ее везет! Не боится, что придется расстаться с картинами? Хотя надо признать, уезжая навсегда из Москвы, он свою аферу проделал настолько умно, что с точки зрения закона ему нечего предъявить.
Через несколько лет после отъезда до властей наконец дошло, что уникальная коллекция русского авангарда «сделала ноги». Но на широкую публику скандал так и не вышел. Все это напоминало грызню бульдогов под ковром.
Особенно когда «любители» авангарда узнали, сколько стоит, скажем, картина Кандинского, Малевича или Филонова.
С треском был уволен заместитель министра культуры Морозов, который то ли по невежеству, то ли за взятку дал испанцу разрешение  картин на вывоз. Полетели и головы помельче, причем даже в нашем ведомстве кое-кого изрядно потрепали за то, что проморгали, не уследили.
Даже уголовное дело возбудили. Но, как говорится, это были лишь конвульсии, которые не дали результата. И вот сейчас старая история может снова раскрутиться.
«А что может реально сделать следствие?» —скептически спросил я, хотя понимал глупость своего вопроса. -  Мигель — шведский гражданин, находится под защитой своего государства, и Министерство культуры СССР обязано дать государственную гарантию на возвращение в Швецию всех ввозимых экспонатов. Да и, кроме того, такие коллекции перед выставками обязательно страхуются. Представляешь, какой вой поднимут международные страховые компании? Ведь речь пойдет о возмещении ущерба на миллионы.
Майор хитро ухмыльнулся.
— Все это, конечно, так, — сказал он. — Но уголовное дело можно возбудить или реанимировать старое по вновь открывшимся обстоятельствам, если основной фигурант окажется в руках. Скажем, к примеру, найдется наследник известного художника, который докажет, что некий Мигель обманул его, присвоил когда-то картины этого самого живописца путем обмана, нечестных махинаций, шантажа, угроз.
— И готов подтвердить сказанное на следствии и на суде. И следователи, конечно, не имеют права пройти мимо такого заявления. А, представь, если заявитель не один? И журналистам достаточно приказать — напишут что угодно. Например, раскрутят криминальный сюжет, как один подозрительный испанец обманным путем вывез за границу уникальные произведения искусства — национальное достояние страны.
— Так что, Андрей, не столь важно, гражданин какой страны совершил преступление на территории нашей. Уголовный кодекс РСФСР сгодится и для советского гражданина, и для иностранца. И тот, и другой получат на полную катушку. Мало не покажется.
— Посидит Мигель в тюрьме, одумается и радостно, с песнями возвратит сокровища покинутой и обманутой им родине. В обмен на обещание вернуться в Стокгольм, но уже, конечно, без коллекции. Я тебе рассказывал историю о коллекционере Германе Валевском. Мигель может оказаться точно в таком же положении, как тот старый жулик: коллекцию на бочку — или небо в клеточку!
— А что, дело Мигеля действительно так быстро раскручивается или пока это прогнозы? — спросил я.
— Ты мне не кажешься идиотом, — спокойно ответил Колтун. — Соображай сам. Чего мне зря сказки на ночь рассказывать, я же не няня Арина Родионовна, а ты не юный Пушкин.
— Повторяю: дело существует еще с тех давних времен и никогда не было закрыто, просто приостановлено в связи с выездом фигуранта на постоянное местожительство за рубеж. А теперь достали из дальнего сундука, пыль стряхнули, и пожалуйста — оперативная разработка в разгаре. Так что в Москве Мигелю приготовлен «торжественный» прием. А кто ведет это дело? Случайно не ты, майор?
— Нет, голубчик, оставь напрасные надежды — другие есть на то невежды. Начальство решило, что мне и тебя с твоим дядей хватит выше крыши. У меня задача простая — выдернуть из вас картину и папку, сделать так, чтобы об этих вещах не упоминалось ни в одной описи изъятого имущества. Потом, позднее, может, меня и подключат к уголовному делу Мигеля. Но пока ответственным по этому делу назначен капитан Сенатов. Гнида, я тебе скажу, приличная. Я его давно знаю. На первом этапе он входил в следственную бригаду по делу Константина Щербакова.
— Хоть я терпеть не могу этого типа, надо отдать должное — следак он неплохой, но злой вот только очень. Въедливый, никому не верит, подозрительный. И садист — испытывает патологическое удовольствие от страданий людей. Тварь, одним словом. И, к слову сказать, зуб на тебя имеет.
Естественно, я сразу догадался о причинах такой нелюбви. Этот самый Владилен Сенатов выслеживал меня недавно, незадолго до ареста Константина, но тогда выследил скорее я его.
Я сумел не только оторваться от преследователя, но и узнать его адрес и потом — кое-какую информацию о его ближайшей родственнице. Сестричка его, Мадлена, учится на факультете журналистики МГУ и втайне встречается с африканским студентом.
— Так вот, перед арестом Константина к нам поступила оперативная информация, что его племянник, то бишь, ты, Андрей, попытаешься спрятать вне дома кое-что из его вещей. Вот Сенатов и «намылился» тебя пасти, хотел лично обнаружить твое тайное убежище. Но не удалось, — многозначительно хмыкнул следователь, давая понять, что он в курсе.
— Необходимо, если еще не поздно, отговорить  Мигеля от поездки в Москву, — я высказал вслух свои мысли.
— Поздно пить боржоми… — ответил следователь. Мигель уже в столице. Прилетел сегодня, пару часов назад. Я узнал об этом только что, поэтому и позвонил тебе. Разместился в гостинице «Националь», в «люксе». Приехал на переговоры вместе с племянницей.
— Майор заговорщически подмигнул.
Я не стал реагировать на подмигивания. Все и так ясно: следователь в курсе моих стокгольмских похождений.
- И капитан Сенатов всем вам нагадит с удовольствием. Интересно, он объявится сегодня или завтра? Скорее всего, позвонит тебе сегодня, время не терпит. А для Мигеля ситуация складывается не лучшим образом.
Вернувшись на работу, я еще раз обдумал разговор и решил последовать совету.
Идея майора — подсунуть следствию копию картины «Елисейские поля» вместо оригинала — пришлась как нельзя кстати. Я сам уже пытался сообразить, как бы провернуть нечто подобное. Тем более, что обстоятельства благоприятствовали.
Неделю назад мне позвонил реставратор из Третьяковки Аристарх Башмаков и предложил встретиться в скверике поблизости от Третьяковской галереи.
Художник внешностью напоминал древнего бородатого пророка, случайно попавшего в современный город. Видимо, он и сам это сознавал и слегка  подчеркивал свою «библейскую» внешность.
Аристарх — старинный знакомец дяди и часто выполнял для него работу по реставрации картин.
Я знал, что он не только реставратор, но и классный копиист — специализируется на написании копий работ знаменитых художников для местных городских и областных музеев и на этом зарабатывает приличные деньги.
Оказавшись в сложной ситуации с картиной Моне «Елисейские поля», я не раз подумывал, что надо бы найти Аристарха Башмакова и попросить изготовить копию полотна французского импрессиониста. И подсунуть ее как оригинал. Но тогда мне надо было бы посвящать реставратора — объяснять ситуацию, вытаскивать из тайника оригинал и переправлять его в мастерскую. И нет никакой гарантии, что «всевидящий» глаз и чуткое ухо органов следствия не прознает об этом.
Сомнения разрешил сам Аристарх, когда на встрече вручил мне плотно завернутый в бумагу прямоугольный предмет.
— У меня осталась пара картин, принадлежащих Щербакову, — сказал он, — Костя давным-давно отдал их на реставрацию. Небольшие работы Шишкина и Коровина. Следователи приставали ко мне, не давал ли Константин на реставрацию каких-либо картин, особенно интересовались работой Моне.
— Я им ответил, мол, ничего не знаю, и Щербаков ко мне не обращался.
— Возьми, Андрей, картины, они стоят приличных денег, а деньги тебе сейчас особенно нужны. А еще я принес копию картины «Елисейские поля». Может, пригодится для чего-нибудь. Константин заказал ее давно, более года назад, но так и не забрал.
— Эта копия — одна из моих лучших работ. Сделана, как просил Костя, на старом холсте, и, думаю, не всякий эксперт отличит ее от оригинала. Константин хотел, наверное, использовать копию для выставок, а оригинал хранить в надежном месте. А может, думал «впарить» копию какому-нибудь сумасшедшему собирателю под видом оригинала. Хрен их разберет, этих коллекционеров. Но это не мое дело.
Ну что же, Аристарх молодец, вовремя возник со своей копией. А она действительно выполнена мастерски. На потемневшем от времени холсте, старом подрамнике. Для пущей убедительности, пожалуй, наклею на подрамник пару старых этикеток с выставок, где экспонировался оригинал. Тогда никто не усомнится в том, что вещь настоящая, а не «фальшак».
А потом найду этой великолепной копии достойное применение.
Майор Колтун прав, заказчик не оставит нас с Константином в покое, пока не завладеет предметом своих мечтаний. Следователи добудут картину без моего участия. Если сам вдруг принесу, это может внушить подозрение — скрывал так долго, и вдруг ни с того ни с сего решил отдать.
И стукач Прокопюк сгодится для этой почетной роли — проинформировать следствие о местонахождении картины. И всем будет хорошо.
Жене стукача, Виктории, следователь облегчит судьбу и суд скостит срок.
Поклонник импрессионистов, заказчик, наконец отстанет от нас с Константином, а там — жизнь все расставит по своим местам.


ДОПРОС У КАПИТАНА СЕНАТОВА

Я вернулся в редакцию изрядно промерзшим после прогулки на пронизывающем осеннем ветру. Едва успел войти в комнату, как с противным дребезжанием зазвонил телефон.
Неприятное предчувствие не обмануло: поговорка «помянешь нечистого, а он тут как тут» — в очередной раз нашла подтверждение. В трубке заскрипел глуховатый, занудливый голос:
— Андрей Викторович, с вами говорит капитан Сенатов. Помните такого? Возникла необходимость встретиться и обсудить кое-что. Не смогли бы вы приехать к нам в Лефортово прямо сейчас? Прошу прощения за неожиданный вызов, но возникли срочные обстоятельства…
— Хорошо, приеду через час, — не слишком вежливо прервал я капитана. — Прошу заказать пропуск заранее, чтобы не торчать в очереди.
Извилистой тропинкой Лефортовского парка я добрался до знакомого здания.
Капитан Сенатов ждал в приемной, где в этот час никого не было. Он поздоровался за руку, изобразил улыбку, глаза при этом оставались холодными как льдины.
Обычные формальности с пропуском мгновенно уладили, и через несколько минут я оказался в кабинете следователя.
Облезлая комната с расшатанными стульями и неказистым письменным столом, на котором стояла пишущая машинка, напомнила мне кабинет майора Колтуна, такой же безликий, казенный и неуютный.
- Я пригласил вас, Андрей Викторович, не по делу Щербакова. Разговор пойдет о другом человеке. Но поскольку вы имеете отношение и к данной истории, этим и объясняется мой неподдельный интерес к вашей персоне. Вы, можно сказать, почти звезда — пользуетесь заслуженной популярностью среди сотрудников следственного отдела, — криво ухмыльнулся следователь.
- Дай вам Бог такую популярность, — огрызнулся я на дурную шутку, впрочем, без эмоций, скорее автоматически. Видимо, вжился в роли свидетеля, подследственного, фигуранта по делу и приобрел иммунитет в повседневном общении с сыщиками. И уяснил для себя, даже скорее не уяснил, а усвоил — не надо их бояться. Особенно если ты прав. Не надо бояться рассердить, обидеть, разъярить.
Мы — по разные стороны баррикад. И участь моя зависит прежде всего не от его расположения или настроения, а от меня самого, насколько грамотно я поведу себя в той или иной ситуации. Ибо следователь имеет свою, конкретную цель относительно моей будущей судьбы, и она, я уверен, кардинально отличается от той, какую я себе желаю.
— Оказывается, вы дружите не только с нашими, но и иностранными коллекционерами живописи. Я ведь не ошибаюсь? Насколько известно, вы, находясь в служебной командировке в Стокгольме, встречались с Мигелем Феррейра, не так ли?
Я кивнул. Похоже, следователь внимательно прочитал отчет офицера безопасности посольства о моих «подвигах» в Стокгольме. Вроде бы посольские тогда остались довольны: я выполнил все просьбы — Мигель подтвердил стремление привезти коллекцию произведений русских авангардистов в Москву. Поэтому вряд ли в отчете содержится что-нибудь сверхнегативное. Хотя — кто знает?
— Вы знаете, что Мигель сегодня прилетел в Москву?
— Прилетел и прилетел. До того, как вы сказали, не знал, — ответил я, равнодушно пожав плечами.
— Он остановился в гостинице «Националь» и собирается обратно в Стокгольм через пару дней. Завтра у него переговоры с Министерством культуры и организационным комитетом предстоящей выставки. Не хотели бы сегодня встретиться со старым другом?
— Может быть, и хотел, — уклончиво и не слишком любезно ответил я. — Но, во-первых, по-моему, это вас не касается, а во-вторых, это вряд ли произойдет сегодня.
— А я бы попросил вас не откладывать встречу. И, более того, настаиваю, чтобы вы сегодня же повидались с Мигелем. Надо успокоить его, убедить в том, что ни с ним, ни с его картинами в Москве ничего не случится.
— Ах вы настаиваете! И что, по вашему мнению, мне следует рассказать Мигелю? Что вы посадили за решетку Константина, отобрали у него картины, и после этой трогательной истории я должен советовать испанцу отдать коллекцию на вашу выставку?
— Чтобы и ее вы безо всяких проблем реквизировали со всей революционной решительностью? Так сказать, вернули трудовому народу. Может, вы, капитан, по службе часто имеете дело с законченными кретинами, но Мигель, смею заверить, к этой категории не относится. И не исключаю, что он предусмотрел и такое развитие событий.
— Поэтому не пытайтесь возложить на меня ответственность — привезет или не привезет он картины в Москву. Разбирайтесь сами. Я бы на его месте этого не делал.
—Вы как со мной разговариваете? Забыли, что вы беседуете со следователем, ведущим уголовное дело, к которому вы имеете непосредственное отношение? Так я об этом напомню! — взорвался следователь.
Не надо нервничать, а то хватит апоплексический удар, — спокойно парировал я реплику капитана. — И не изображайте, что можете повлиять на мою судьбу или судьбу Щербакова. Мне уже достаточно надоел угрозами и подозрениями мой непосредственный «куратор» — майор Колтун. Или, может, его отстранили от дела Щербакова и назначили вас, а мне об этом неведомо?
- Ладно, Андрей Викторович, не будем спорить, вы ведь не всерьез отказываетесь помочь? Лично я считаю, что от вас толку мало, но мое начальство настояло, чтобы подключить вас к этому делу. Мол, в Стокгольме все хорошо получилось, и во многом благодаря вам Мигель принял окончательное решение участвовать в московской выставке русского авангарда.
Капитан, вы все время учите меня, тычете в глаза, что у меня неблагонадежный родственник, который в вашей каталажке ожидает суда. И делаете вид, что хотите и можете помочь. А ведь это не так. Вы ничего не можете сделать, ни хорошего, ни плохого. И знаете потому, что помочь — не в ваших силах, а гадить — начальство запретило. И со мной следует договариваться.
А что касается неблагонадежных родственников, то они есть, если покопаться, у всех или почти у всех. Может, если разобраться, и у вас не все в порядке с этим делом. Я вел себя нагло потому, что Колтун посоветовал придерживаться именно такой манеры общения с капитаном.
Пусть гадает, что я имел в виду, и не известно ли мне о любовных похождениях его сестрицы с сокурсником по факультету МГУ — студентом из дружественного Сомали, и о том, что ему вскоре, вероятно, предстоит стать дядей маленького африканца. И что его коллеги с удовольствием поздравят его с этим событием, если, конечно, узнают. Но тогда с такими неблагонадежными родственниками капитану в «конторе» больше не работать.
Капитан проглотил намек, не проронив ни слова. Только желваки на скулах заиграли.
— Между прочим, — парировал он, собрав силы для ответного удара, — и вы далеко не безгрешны, если говорить о ваших отношениях с одной весьма привлекательной испанкой. Догадываетесь, о ком я? Или это теперь называется журналистской стажировкой? Впрочем, давайте прекратим эту тему, мы сейчас не обсуждаем родственников и знакомых.
— А вы не боитесь, Владилен Альбертович, что после моей беседы с Мигелем результат может быть противоположным тому, на что вы рассчитываете? Это что новая сказочка про Павлика Морозова со мной в главной роли пионера-героя?
— На пионера-героя вы не тянете, но кое-что сделать можете.
— Во-первых, в вашем положении не до выпендривания. А помогая нам, вы ничем не рискуете и никого не предаете. Даже особенно помогать не нужно. Не вредите только, не пугайте Мигеля мыслью, что кто-то в Москве отнимет у него коллекцию. Никто этого делать не собирается. Наша задача — обеспечить широкое международное участие в проведении художественной выставки. И не более того.
— Повторяю — Мигель ничем не рискует. Времена сейчас не те. Наша страна придерживается общепризнанных норм международного права, и гарантия Министерства культуры на возврат коллекции в Стокгольм снимает все сомнения.
«Врешь ты голубчик, и не краснеешь, — думал я, слушая вдохновенные речи следователя. — Но деваться некуда, встречи с Мигелем под надзором компетентных органов не избежать. Попробуем повернуть ситуацию в свою пользу. Еще не все потеряно для Мигеля, да и за Константина еще предстоит побороться. Еще, как говорится, далеко не вечер».

                ВСТРЕЧА С МИГЕЛЕМ

Гостиница «Националь», место временного проживания богатых иностранцев в Москве, хорошо знакомое с недавних студенческих лет. Получив стипендию, мы позволяли себе шикарный жест — пойти в кафе «Националь»,  в двух шагах от факультета журналистики МГУ на первом этаже одноименной гостиницы, полакомиться фирменным салатом «Оливье» и выпить чашечку настоящего крепкого кофе.
Такое удовольствие можно было позволить не чаще раза в месяц, учитывая скромность студенческих доходов.
Но одно дело кафе, в которое при наличии денег вход открыт для всех, и совсем другое...
В роскошные гостиничные апартаменты я попал впервые в жизни. Портье в ливрее с золотыми позументами придирчиво оглядел меня, раздумывая, стоит ли пускать и, видимо, поняв, что я по делу, снизошел до вопроса:
— Вы к кому, молодой человек?
Узнав, что я пришел к господину Мигелю Феррейра, он расплылся в угодливой улыбке и подробно объяснил, как найти трехкомнатный люкс, который занимал испанец.
Наверняка эта шикарная гостиница напичкана подслушивающей аппаратурой, поэтому разговоры здесь надо вести, имея в виду, что все будет услышано «большим братом».
Каждый, кто приходит сюда, попадает под всевидящее око славных органов. Впрочем, не только простые граждане, вроде меня, но даже сильные мира сего находятся под постоянным надзором.
Вспомнилась в этой связи забавная байка про Леонида Ильича Брежнева, рассказанная мне одним из приятелей, вхожих в «высокий круг» советской элиты.
Престарелый партийный вождь гулял как-то в своем охотничьем хозяйстве в Завидово. Ему захотелось подойти поближе к воде. Он подошел к берегу и пошел по деревянным мосткам. Около берега плескалась рыба, и Брежнев наклонился, чтобы лучше ее рассмотреть.
Вдруг очки соскользнули с носа и упали в воду.
И только Леонид Ильич склонился над водой, размышляя, как бы выудить очки, из воды высунулась рука, аккуратно положила очки на мостки и исчезла в воде. От неожиданности Брежнев долго не мог прийти в себя. Ему и в голову не пришло, что его покой и безопасность спецслужбы бдительно охраняют не только на земле, но и под водой.
…Мигель не хуже меня понимал, что наш разговор прослушивается от начала и до конца. И поэтому сразу же мы стали играть по правилам. То есть говорить только так, как если бы с нами за столом сидела вся следственная бригада во главе с большим начальником — генералом Алексеем Гавриловичем.
Короче говоря, мы несли удручающую муть, которая должна была убедить тех, кто нас слушал, что мы не подозреваем об этом. Мигель, после того как мы поздоровались, хитро подмигнул, выразительно приложив палец к уху: дескать, не волнуйся, я понимаю, что нас «пасут», он не стеснялся в выражениях.
И это было, на мой взгляд, правильно, потому что придавало достоверность нашему разговору.
Так что эти негодяи хотят от Константина? — это был первый вопрос Мигеля. И, не ожидая ответа, последовал второй и третий.   Долго ли собираются держать его за решеткой? Все ли картины конфисковали? Как себя чувствует Костя в заключении? Как у тебя дела с работой, не уволили ли в связи с последними событиями?
Я кратко рассказал Мигелю о сложившейся ситуации, включая мою версию относительно картины и папки с рисунками из Дрезденской галереи, — ту самую версию, которую я раньше неоднократно излагал следователям.
В свою очередь, я выспрашивал у Мигеля причину, по которой он оказался в Москве, взял ли с собой племянницу, хотя мне уже было известно от Колтуна, что Долорес сопровождает дядю в поездке.
Долорес приехала со мной, сейчас убежала в гости к кому-то из старых школьных подруг, — сказал Мигель, хитро ухмыльнувшись в пышные усы. — Думаю, что если бы она точно знала, что ты неожиданно явишься, то осталась бы дома. А пока придется довольствоваться компанией старика Мигеля. Предлагаю пойти куда-нибудь в ресторан и отметить встречу.
 Наша беседа наверняка понравится следователям. Я старательно задавал вопросы, связанные с предстоящей выставкой русских авангардистов,
Мигель столь же обстоятельно объяснял, что все вроде бы в порядке, он намерен участвовать и привез десяток картин в Москву. А посольство в Стокгольме помогло оформить и погрузить ценный багаж на самолет Аэрофлота.
Я, услышав эти слова, замолчал на несколько секунд, и наверное, изменился в лице. А потом энергично повертел пальцем у виска, не говоря ни слова. Но выражение лица явно показывало:
 «Ты что, дядюшка Мигель, сбрендил окончательно и бесповоротно, явившись в Москву с ценностями, хотя должен был бы, если не идиот, сообразить, что вернешься без них. Если вообще вернешься. Сидел бы лучше в своем тихом Стокгольме и плевал на все. Ан нет, притащился сюда, думая, что все нипочем. Так же, наверное, думал и Константин, пока за ним не пришли».
Но сказал в ответ не то, что думал, а то, что от меня ждали следователи:
— Молодец, правильно сделал, что согласился участвовать в московской выставке. Будет интересно увидеть шедевры твоей коллекции в Москве.
Выйдя из гостиницы, мы направились в сторону Никитских ворот, где располагалась шашлычная. Вид у этого заведения непрезентабельный, но кухня славилась среди журналистов и таксистов. А эта публика понимает толк в простой, но качественной еде.
В шашлычной было немноголюдно, и, устроившись за столиком в углу зала и сделав заказ, мы могли спокойно поговорить без посторонних ушей.
Мигель и до приезда в Москву был в курсе последних событий — знал об аресте Константина и конфискации его коллекции.
Понять его информированность было просто — испанец выписывал газеты на русском языке, центральная пресса — газеты «Известия», «Труд», «Советская Россия» — не прошла мимо такого события и с подачи следователей дружно заклеймила коллекционеров живописи — стяжателей и спекулянтов, одним из которых был бывший полковник, а ныне «уголовный элемент» Константин Щербаков.
Хорошо, что у нас с Константином разные фамилии, иначе и меня за такого родственника погнали бы из редакции. Надо признать, в этом отношении следователи помогли, вернее, не стали вредить. А это уже само по себе много значит.
— «Не обольщайся», —заметил Мигель. — Это ничего не значит, просто ты пока им нужен, хотя не исключаю и элемент личной симпатии. Ты не лебезишь, не заискиваешь, не открещиваешься от родственника, и это вызывает уважение и симпатию.
— Дело не в этом, — сказал я. — Просто я сумел найти подход к следователю, и теперь он на моей стороне. Правда, пришлось для этого основательно его прижать.
И со вздохом добавил:
— Правда, надо признать, это обоюдно — и он может сказать то же самое в отношении меня. К тому же, хотя сейчас он скорее союзник, чем враг, не все зависит от него. Там стоят действительно могущественные силы.
И я подробно рассказал Мигелю всю эпопею, начиная со дня ареста Кости и до настоящего времени.
Мигель задумался, а потом спросил:
— И чем же, по твоему мнению, все это кончится?
— Ничем хорошим. Скоро суд, Константин получит свои десять лет колонии строгого режима, коллекцию конфискуют, и никто не знает, когда и чем завершится эта история, выйдет ли вообще Костя на свободу или его судьба — загнуться в лагере строгого режима?
Адвокат у Щербакова, пожалуй, один из лучших в своем деле — Соломон Кантария, по прозвищу «Кобра» — его даже прокуроры побаиваются, поскольку он ведет себя на судебных процессах как умный боксер с нокаутирующим ударом, — но и Соломон Львович иллюзий в исходе предстоящего судебного процесса не питает.
Когда я уговаривал мэтра взяться за это дело, он внимательно ознакомился с материалами и сказал:
— Не тратьте зря деньги, Андрей. Константин не признает своей вины, в деле много подтасовок и неувязок, но ведь судят не только его, но и несколько других обвиняемых. И те сделали признания и заодно «утопили» Щербакова. И он вынужден, ввиду неопровержимых доказательств, признать некоторые эпизоды — например, оплату комиссионных директору магазина.
— Смешно, но это считается взяткой в особо крупных размерах. Или спекуляция: скажем, купил он картину за пятьсот рублей, привел в порядок, отреставрировал и продал на две сотни дороже. То, что на Западе является почтенным и законным бизнесом, в нашем законодательстве трактуется как злостная спекуляция.
— Я, конечно, сделаю все от меня зависящее, но результат предрешен. Судья не будет разбираться в нюансах, кто-нибудь, к примеру, позвонит ему из руководства и скажет, сколько нужно отмерить тому или иному обвиняемому. И «независимый» служитель Фемиды послушно возьмет под козырек.
 Далее процесс пойдет так. Прокурор прочитает обвинительную речь. Я приведу доводы в защиту своего клиента и постараюсь камня на камне не оставить от обвинительного заключения.
Потом — допрос свидетелей, прения сторон. Все вроде бы по закону. Но исход суда предрешен заранее, и поэтому объективного, непредвзятого человека охватывает чувство тоскливой безнадежности. И запомните, Андрей, защитник в советском суде — фигура малозначительная, каким бы грамотным и талантливым он ни был.
Но все равно, даже услышав аргументы почтенного адвоката, я упросил Соломона Львовича стать защитником в процессе. Понимая разумность его доводов, просил взяться за дело больше для того, чтобы успокоить себя и потом не каяться, что мог что-то сделать для Кости, но не сделал.
Выслушав невеселую историю, Мигель задумался. Затем сказал, прищурившись:
— Помнишь, что сказал молодой Ленин, когда арестовали его брата за покушение на императора? Он сказал: «Мы пойдем другим путем». Воспользуемся и мы изречением классика марксизма.
— Раз громоздкую машину правосудия нельзя повернуть в свою сторону, надо действовать по-другому.
Например, если мы не в силах изменить ход судебного процесса в свою пользу, можем постараться вытащить Костю из лагеря. Надо только придумать как.
Кое-что для этого у нас есть — деньги. А это всегда весомый аргумент. Целью моего приезда в Москву была, естественно, не только организация выставки авангардистов.
Я привез деньги, пятьдесят тысяч долларов — думаю, для начала достаточно, чтобы купить поштучно или оптом всех, от кого зависит судьба Кости.
Распоряжайся ими по своему усмотрению, не экономь.
Надо будет — найдем еще. Деньги, слава Богу, не последние. Когда вытащим Константина из лагеря, а я почему-то убежден, что нам удастся это осуществить — надо найти возможность переправить его в Стокгольм. А там я постараюсь сделать из него почтенного шведского гражданина. Мне уже давно нужен толковый компаньон, а он как нельзя лучше подходит для этой роли, — хитро ухмыльнувшись, закончил Мигель свою мысль.
— А теперь скажи, Мигель, чего ты приперся в Москву, да еще картины притащил, будто сам не понимаешь, чем это закончится? Хочешь вернуться в свой Стокгольм - придется делать красивый жест: подарить, то есть вернуть картины трудовому народу. Вернее, его лучшим представителям, которые давно мечтают заграбастать твоих авангардистов. Тем более что именно сейчас они стали предметом моды. А в это самое время ты тут как тут — готовенький и с картинками. Вот уж порадовал московских любителей живописи!
— Ты, Андрей, зря считаешь дядюшку Мигеля законченным идиотом, выжившим из ума маразматиком. Слушай, что я расскажу. Те картины, что я привез в Москву — не обычная частная собственность, как, возможно, думают следователи.
— Картины оформлены через Министерство культуры Швеции с соответствующей гарантией. И направляет их в Москву не Мигель, а министерство, которое временно одолжило у него эти самые картины.
— И застрахованы они в крупнейшей международной страховой компании. Поэтому сегодня утром, когда самолет приземлился в Шереметьево, нас встретила компетентная комиссия. На специальном транспорте картины доставили в Министерство культуры, ящики вскрыли и проверили сохранность каждой вещи.
— Все в полном порядке — и состояние картин, и все необходимые бумаги. Поэтому у тех, кто хочет завладеть картинами, ничего не получится. А теперь, под конец, самое интересное. Мигель улыбнулся.
— Я в самом деле подарю эти картины — классные работы русских авангардистов — Третьяковской галерее. Именно для этого я их и привез. Но подарю не кому-то, а государству, подарю сам, по своей собственной воле, а не по принуждению каких-то засранцев, которые хотят хапнуть картины в свои коллекции. И поэтому все будет красиво, гласно, с участием прессы, сделаем официальную опись, чтобы потом половина подаренных работ не затерялась и не осела по неправильным адресам.
— Вот такие, брат, дела. И поскольку библейская заповедь гласит — рука дающего не оскудеет, будем надеяться на то, что беднее мы от этого не станем. Не последнее отдаем. А у меня осуществится давняя мечта — я хочу, чтобы подаренные мной работы экспонировались в Третьяковской галерее. Ведь
Москва — моя вторая родина. И когда-нибудь, даст Бог, я смогу приезжать сюда, когда захочется, и не буду зависеть от того, дадут ли мне визу. Это, конечно, произойдет нескоро. Но обязательно произойдет.

СТУКАЧ ПРОКОПЮК

Старый дом на улице Грановского, в котором до Октябрьской революции жили  состоятельные люди, в советское время стал цитаделью семей видных деятелей коммунистической партии и советского государства. Он не превратился в гигантскую коммунальную помойку, как многие старые здания столицы, а продолжал жить прежней размеренной, сытой и респектабельной жизнью.
Огромные многокомнатные квартиры, в которых кухни и ванные иногда превышали по площади стандартную однокомнатную «хрущевку», приютили многочисленных чад и домочадцев крупных партийцев и военачальников.
Большинство из «верных ленинцев» и военных вождей, которым и дали эти квартиры, давно переехали в мир иной. Оставшиеся долгожители дотягивали свой век в скромном комфорте, предусматривающем ежемесячное получение талонов на специальный продовольственный паек по льготным ценам, привилегированную поликлинику, больницу и санаторий с отменным питанием, омолаживающими клизмами и современным оборудованием.
Когда наступал их последний час, газеты выходили с портретами и некрологами на первых полосах.
Проводы на тот свет проходили с почестями, и затем на стене дома появлялась гранитная или мраморная доска. Таких досок за много лет скопились немало, и стена обликом чем-то смахивала на колумбарий. Жильцам дома на улице Грановского в годы сталинских репрессий в отношении «врагов народа» и их семей почему-то везло больше тех, кому достались квартиры в знаменитом «Доме на набережной» — большинство обитателей того мрачного темного здания постигла печальная участь в сталинских лагерях.
В дом на улице Грановского меня уговорил пойти недавний знакомец Геннадий Прокопюк. Его законная супруга томилась в следственном изоляторе, и Гена, несмотря на увесистую оплеуху, преподнесенную судьбой, не упускал возможности развлечься на стороне.
Надо отдать должное: он не забывает и жену, старательно носит передачи и надоедает следователю просьбами о внеочередных свиданиях.
Он позвонил сегодня утром и спросил без обиняков:
— Не хочешь ли попытаться трахнуть дочку крупного военачальника? Сегодня хорошая подруга берет меня в гости на день рождения к приятельнице.
— Но есть одна загвоздка: в нашей небольшой компании сама именинница — хозяйка квартиры — осталась без кавалера, недавно насмерть поругалась со своим хахалем. Так что от одинокой дамы поступил срочный заказ на вечер — пригласить симпатичного парня. Вот я и подумал о тебе. Соглашайся — поужинаем, повеселимся, потанцуем, может, еще чего обломится.
— «А она не слишком страшная?» —с опаской спросил я.
— Совсем наоборот — симпатичная девица, запросто влюбиться можно. А что, кроме шуток, почему бы тебе и не влюбиться? И даже жениться — ты человек свободный, холостой, разве плохо получить тестя — генерала армии? А девушка приличная, и без пяти минут — врач.
— Врач в семье — это хорошо, будет кому тебе градусники и клизмы ставить, если заболеешь. Генерал  быстро «отмажет» от неприятностей. И биография твоя станет значительно респектабельней с таким родственником. И будете жить со своей благоверной долго и счастливо и умрете в один день.
А, собственно говоря, подумал я, почему бы и не пойти на вечеринку? Это ведь хороший повод в непринужденной форме рассказать «страшный секрет» другу Гене. И не сомневаюсь, он все проглотит, примет за чистую монету —  расслабился человек, выпил и наговорил лишнего. А что наговорил, утром и сам не помнит.
И побежит наш резвый стукачок со всех ног доносить своему шефу из следственного отдела…
В таких огромных квартирах мне еще не приходилось бывать. Попасть в это здание вообще не так-то просто. У ворот во двор — будка с охранником, который окинул придирчивым, подозрительным оком нас с Геннадием, поинтересовался, в какую квартиру  идем, позвонил по телефону и только потом милостиво и слегка небрежно кивнул — проходите, мол, вас действительно ждут.
Миновав холл с мраморным полом, зеркалами и пальмами, мы поднялись на лифте на четвертый этаж. На площадке — две двери. Видимо, апартаменты местных обитателей настолько просторны, что на этаже размещаются всего две семьи. Одна из дверей приоткрыта, оттуда веет аппетитным запахом запеченного в духовке мяса.
Как только мы вошли в прихожую, навстречу выпорхнуло милое существо — на вид этакий «цветок бездумный» лет двадцати пяти, ну прямо блондинка из анекдотов.
Здравствуйте мальчики, — проворковала девушка, — вы первые, проходите, не стесняйтесь. Небрежно чмокнув Гену в щеку, девушка протянула мне руку и представилась: — Лариса, или Ляля — как больше нравится. А вы, как я поняла со слов Гены, — Андрей, восходящая звезда в журналистике. Это правда?
- Правда только в том, что меня действительно зовут Андрей, — улыбнулся я. — А насчет восходящей звезды — оставим глупости на совести этого болтуна.
Мы вручили имениннице букет цветов, шампанское и прошли в гостиную, где ждал шикарно накрытый стол на шестерых. Вскоре гости были в сборе, и хозяйка позвала за стол.
День рождения прошел на удивление весело, непринужденно, как бывает, когда собравшиеся за столом — давние друзья или родственники.
Даже я, новый человек в компании, чувствовал себя уютно, хотя и не забывал своей основной задачи. Но выполню ее позже — выложу Гене сокровенные секреты, когда компания поднаберется, глаза заблестят, и языки развяжутся. И все произойдет естественно, само собой.
—…Знаешь, я такое придумал, — пьяно я шептал в ухо Геннадию, когда в очередной раз мы вышли перекурить на балкон. — Хрен они сообразят. Следователи обрыдались, не могут докопаться, где я спрятал вещи, за которыми они охотятся несколько месяцев. И ничего не могут сделать. И их дурацкую машинку — полиграф — я обманул, — навалившись на его плечо, «хвастался» я.
Я почувствовал, как он напрягся, стараясь не упустить ни слова.
— И хрена два догадаются... Такое место... Смотришь в книгу, а видишь — фигу. Вот они фигу и видят. А вещички — в надежном месте, куда обыскивать вряд ли придут. А не придут потому, что не сообразят. А так бы уж давно заявились по знакомым адресам. Но это, понимаешь, секрет, я уж по дружбе тебе и так сказал больше, чем нужно.
— А что, раньше они там уже были? — язык у Гены слегка заплетался.
— А что ты так заинтересовался? — я с подозрением взглянул ему в глаза.
— Раз не доверяешь, не хочешь говорить — не говори, я за язык не тяну, — обиженно загудел Гена.
— Ладно, не дуйся. Так и быть, поделюсь по дружбе. Они все обыскали. И ничего не нашли. Нет, нашли, конечно, но не то, что им нужно. Как говорят китайцы, трудно найти черную кошку в темной комнате, особенно если ее там нет. Ничего не было. А потом появилось.
— Усек? А лучше вообще забудь, что я сейчас сказал. Считай, что ничего не слышал. Меньше знаешь — лучше спишь. И живешь дольше. Давай лучше еще выпьем.
— Я старался выглядеть в глазах приятеля таким же пьяным, как и он, и сказать ровно столько, сколько нужно.
Я специально не стал уточнять место тайника — Костину квартиру, а то перебор был бы явным — подобными секретами нормальные люди не делятся со случайными приятелями даже в нетрезвом виде.
А тут — слетело с языка спьяну что-то, и попробуй догадайся — что к чему.
А следователь и сам сообразит. Ведь мы уже обо всем с ним договорились заранее, куда и когда надо ехать.
Вечеринка закончилась как-то неожиданно. Когда я вернулся в гостиную после того, как в очередной раз покурил на балконе, то обнаружил, что она пуста. Гости разошлись. Испарился и Геннадий. Видимо, пошел обдумывать завтрашний донос. Ляля возилась в кухне с посудой.
Я взглянул на часы — полпервого ночи. Пора и мне домой, завтра нелегкий день. Моя дама — привлекательная особа, но я бы предпочел поскорее откланяться. Но возможно, на этот счет у именинницы другие планы?
Ляля, закончив с посудой, вернулась в комнату и присела ко мне на диван. Девушка выглядела грустной и задумчивой. Неожиданно она спросила, взяв меня за руку:
— Скажи, Андрюша, тебе очень плохо?
— С чего ты взяла, что мне плохо? Все прекрасно, я очень благодарен тебе за вечер. Мне давно не было так приятно в почти незнакомой компании. Ведь я до прихода сюда знал только  Геннадия.
— Интересно получается, — наморщив лоб, сказала девушка. — Вроде бы и ты, и Гена были в основательном подпитии полчаса назад, а сейчас — ты трезвый как стеклышко. Притворялся или водка не берет?
— Пожалуй, второе предположение ближе к истине, ведь пил я наравне с остальными. Просто Гена послабее оказался.
— А он, как я поняла, вообще слабый человек. Кажется таким уверенным — летчик, мужественная профессия, а присмотришься —  испуг в глазах. Хотя его понять можно. Варя, его любовница, моя давняя подруга, рассказала, что жена Геннадия в тюрьме, квартира под арестом и его с работы не сегодня-завтра выгонят.
— Но твое положение, как я поняла, не лучше. Дядя — в тюрьме, и карьера твоя журналиста-международника на волоске, вот-вот оборвется.
— Честно говоря, сначала мне показалось, ты явился сегодня с мыслью «подъехать», «навести мосты» и попытаться через моего отца повлиять на ход следствия. Как-никак, генерал армии, герой войны, депутат. И будь я хоть крокодилом на трех ногах, ты бы все равно оказывал мне знаки внимания, чтобы добиться цели. Впрочем, я сразу поняла, что это не так.
Я бы почувствовала фальшь, а ты ведешь себя естественно. Не закатываешь глаза, не объясняешься в своих внезапно вспыхнувших чувствах. И вообще, — девушка притворно нахмурилась — хочешь уйти домой, оставив именинницу одну. А это невежливо.
— Милая именинница, — мягко сказал я, — ты симпатичная, красивая, обаятельная и — далеко не глупенькая. И к тому же доктор. Правильно сообразила, что дело не в твоем папаше — он ни при чем. Если только его случайно не зовут Леонид Ильич Брежнев, а тебя — Галиной. Тогда бы можно было попытаться строить глазки и вытащить дядю из каталажки.
— А поскольку это не так, то скажу честно и откровенно: я не рассчитываю ни на папашу-генерала, не имею видов ни на квартиру на улице Грановского, ни на вашу генеральскую дачу. Поверь мне, пожалуйста. Думаю, у тебя уже есть опыт общения с такими кавалерами, и ты правильно сообразила, что я не принадлежу к этой категории.
— Восприми мое появление как случайность, которая не будет иметь для тебя последствий. Ложись спать, а утром мир будет выглядеть по-другому. Помирись со своим парнем, место которого я случайно занял этим вечером, и живи долго и счастливо. А сейчас, прекрасная леди, разрешите поцеловать ручку и откланяться.
— Черт бы тебя побрал, Андрюша! — воскликнула Ляля, — Не будь такой деревяшкой, не заставляй девушку краснеть и признаваться, что она не хочет тебя отпускать. И не отпустит. И не опасайся — папа в отъезде и не явится неожиданно застрелить подозрительного проходимца, осмелившегося покуситься на честь его ненаглядной дочери.

ЭКСПРОПРИАЦИЯ

Сегодня утром майор Колтун телефонным звонком вызвал меня с работы в следственное управление в Лефортово.
И вот я привычно сижу в его обшарпанном кабинете. За последние несколько месяцев я столько раз приходил сюда, что изучил уже все масляные потеки, трещины на стенах, и унылый пейзаж на решетчатым окном кажется до боли знакомым.
А уж скрипучий стул, на котором сидели невесть сколько узников изолятора и свидетелей вроде меня, заляпанный чернилами стол следователя и самого майора воспринимал как нечто привычное, почти родное. Странное чувство.
Еще до того, как следователь открыл рот, я знал, о чем пойдет речь, почему я так спешно понадобился. Это мой «друг» Гена Прокопюк постарался.
Надеюсь, после того как все сегодня завершится, «контора» потеряет ко мне интерес, и «друзья» перестанут следить за мной, как ревнивый муж за ветреной супругой. А то изрядно надоело ходить «под колпаком».
— Пока все идет как по нотам, — думал я, слушая привычные разглагольствования следователя по поводу картины французского импрессиониста и папки с редкими рисунками. Эти разглагольствования, понятно, не для меня. А для тех, кто подслушивает, а может, и наблюдает за происходящим.
Понятно, почему переполошились — поступила оперативная информация, есть шанс найти место, где спрятаны вещи, за которыми давно охотится следственная бригада. И без меня не обойтись, надо изображать хотя бы видимость соблюдения процессуальных норм. Ведь я — главный подозреваемый в укрывательстве столь важных улик.
Стукач Гена не подвел — доложил кому следует как положено, хотя и был изрядно пьян, когда я «поделился» с ним своим главным секретом. А он, как и полагается примерному доносчику, исправно запомнил все, несмотря на то что находился «подшофе». Проспавшись, он быстренько побежал в следственное управление.
Знал бы Гена, гад ползучий, что старший следователь, которому он поведал об услышанном, на самом деле уже задолго до этого был в курсе дела.
Я сидел напротив майора, лениво наблюдая за тем, как следователь, якобы разозленный моим упорным нежеланием «расколоться», выложил на стол главный козырь:
— В связи с возникшей необходимостью вновь осмотреть квартиру Щербакова туда немедленно выезжает бригада, и вы поедете вместе с нами. Что-то вы побледнели, Андрей Викторович?
Майор, надо отдать ему должное, лихо играл роль злобного следователя, загоняющего «клиента» в угол. Во всяком случае, я не мог заметить ни одной фальшивой нотки или неверного движения. Ну прямо гончий пес, почуявший дичь.
В квартиру Константина отправились дружной компанией: майор Колтун, два сотрудника и я. Никаких понятых и в помине нет. Да и обыск было трудно назвать обыском. Сперва старший следователь, нахмурив брови, произнес стандартную фразу, что предлагает мне выдать все, что относится к делу Щербакова — произведения искусства, деньги, ювелирные изделия, иностранную валюту.
Я пожал плечами и отрицательно покачал головой, не говоря ни слова. Майор огляделся по сторонам, видимо, решая, с чего начать обыск, и решительно двинулся к массивному старинному секретеру из красного дерева. Он попытался заглянуть в щель между задней стенкой секретера и стеной комнаты, после нескольких безуспешных попыток оставил это занятие и запустил туда руку, пытаясь на ощупь обнаружить, есть ли что-нибудь достойное внимания.
Через пару минут наконец удалось выудить завернутый в газету плоский прямоугольник, перевязанный бечевкой. Торжествующе глядя на меня, майор, выдержав паузу, спросил:
Что бы это могло быть, Андрей Викторович? Ведь этого предмета не было во время первого обыска. Можете ли объяснить, что это?
— Придумайте что-нибудь сами, — ответил я безучастно. — Откуда мне знать, что тут исчезает, а что появляется? Я ведь здесь не живу.
Развернув газету, Колтун удовлетворенно хмыкнул: «Наконец-то». Подойдя к телефону, он быстро набрал номер и, дождавшись ответа, коротко доложил:
— Алексей Гаврилович, главная пропажа нашлась. Продолжаем поиск.
Через несколько минут обнаружился и второй предмет — папка с драгоценными рисунками. На самом деле в ней сейчас неплохие, но отнюдь не уникальные гравюры и рисунки. Но поскольку настоящих никто толком не видел,  как и саму папку, в данной ситуации сгодятся и эти.
Ни протокола обыска, ни описи изъятого имущества. Приехали, нашли и забрали — и все. Как говорится, концы в воду.
Вечером того же дня старший следователь, заехав ко мне домой без звонка, сообщил последние новости: конфискованные вещи вручены «заказчику».
Что касается журналиста-международника Андрея Викторова — то от него пока отвязались. Я могу спокойно жить и работать, и даже ездить в заграничные командировки — палки в колеса вставлять не будут.
Печально только, что в данной ситуации нельзя помочь Константину. По крайней мере, сейчас. Неуклюжая машина  правосудия двигается по инерции, и все предопределено. Приговор, хотя еще не прозвучал, уже известен:
десять лет в колонии строгого режима с конфискацией имущества.

ЛАГЕРЬ СТРОГОГО РЕЖИМА

Через полчаса после того, как я, выехав на автомобиле за пределы Москвы, бодро начал движение в направлении Тулы, дорогу перебежала черная кошка.
Я не слишком придаю значение приметам, но сейчас этот ободранный, перепуганный тотем Древнего Египта, пулей промчавшийся перед машиной, был абсолютно некстати.
Инстинктивно вдавив в пол тормозную педаль, я чуть не разбил лбом переднее стекло, настолько резко остановилась машина.
Моя соседка, тоже основательно стукнувшись о стекло, испуганно вскрикнула. В ту же секунду за спиной раздался пронзительный скрежет грузовика, едва не впечатавшегося в новенькую «Волгу».
Несмотря на то, что окна «Волги»  плотно закрыты, отборный мат шофера грузовика, темпераментно выразившего мнение обо мне, моем умении водить машину и моих близких родственниках, прозвенел в ушах.
«Слава Богу, — мелькнула мысль, — еще мгновенье — и машина вместе со мной и Полиной смогла бы сгодиться разве что на барельеф».
Автомобиль, за рулем которого я чуть было не совершил аварию, принадлежал не мне, а  записан на важного милицейского генерала.
А эффектная блондинка Полина, расположившаяся рядом со мной на переднем сиденье и вытащившая из сумочки зеркало, чтобы убедиться, что не набила шишку, тому генералу приходилась законной женой.
Полина со своим транспортным средством подвернулась как нельзя вовремя. Мы давно не виделись, я как-то забыл о ней в последнее время.
С теми бедами, что свалились на мою бедную голову, мне было не до нее.
Полина позвонила как раз тогда, когда я безуспешно ломал голову над тем, как найти машину, чтобы добраться до исправительно-трудовой колонии строгого режима, в которой отбывал наказание Константин Щербаков. Мог бы выручить  Алик, но у него в машине полетел аккумулятор, и она стояла обездвиженной на ближайшую неделю. Аккумуляторы были дефицитом, и требовалось время, чтобы решить проблему.
Я уже было решил ехать до Тулы электричкой и оттуда добираться до места либо на такси, либо на общественном местном транспорте.
И был искренне благодарен Полине за любезное предложение воспользоваться ее автомобилем. А поскольку доверенности на управление генеральским авто у меня не было, подруга отправилась в путешествие вместе со мной.
Лагерь, как я предварительно выяснил, располагался километрах в сорока от Тулы, в небольшом промышленном поселке.
С Полиной мы познакомились пару лет назад во время отпуска в Сочи, на теннисном корте гостиницы «Интурист».
Собственно, это она жила в этой гостинице, а мы с приятелем отдыхали «дикарями», сняв по дешевке на двоих ветхую избушку у местной бабки. Наша хибара располагалась далеко от моря, поэтому и стоила недорого. Мы уходили рано утром на целый день и появлялись дома лишь поздно вечером.
В качестве дневного пристанища мы облюбовали гостиницу «Интурист» с цивилизованно обустроенным пляжем, отличными и почти всегда свободными теннисными кортами и молоденькими московскими переводчицами, сопровождавшими иностранных туристов всюду, даже на пляж.
Все эти факторы разнообразили веселую отпускную жизнь. Мы с приятелем не новички в теннисе, играли примерно на первый мужской разряд, и на фоне здешних любителей смотрелись как мастера этой непростой игры.
Поначалу местные теннисные пижоны пытались играть с нами на интерес, но, после того как пару раз мы без особых усилий выставили их на ресторан, впредь не рисковали делать подобные предложения. В основном ы сражались на теннисном корте друг с другом.
Как-то вечером, когда мы увлеченно резались в теннис, на кортах появилась привлекательная блондинка лет тридцати с подтянутым высоким мужчиной значительно старше ее.
Они заняли свободный корт по соседству, и через минуту стало ясно: у нас появились достойные партнеры.
И когда спустя полчаса мужчина предложил нам сыграть парную игру, мы с удовольствием поддержали идею. После матча, который окончился боевой ничьей, создалось впечатление, что мы знакомы давным-давно.
Мужчину звали Григорий Стрельцов, его спутницу, как оказалось, жену — Полиной. Они только что приехали, будут отдыхать в «Интуристе» двенадцать дней.
Григорий казался поначалу сдержанным и замкнутым, в отличие от веселой и общительной супруги. Но в процессе общения потеплел и предложил провести вечер в расположенном поблизости грузинском ресторане, известном в округе великолепной кухней.
Так завязалось знакомство. Теннисные матчи и совместное времяпрепровождение продолжались всю неделю.
Неожиданно Григория вызвали в Москву в связи с неотложными служебными делами.
Полина с отъездом Григория осталась на нашем попечении. Вернее сказать, на моем, поскольку приятель закрутил бурный курортный роман с замужней гражданкой из другого санатория и почти не появлялся в «Интуристе».
Казалось, сама судьба подталкивает к тому, чтобы затеять скоротечный южный роман. И муж уехал, оставив супругу в одиночестве на курорте, и она, как мне казалось, не была против мимолетного, не имеющего последствий курортного приключения.
Но произошло удивительное — вместо того чтобы, не теряя драгоценных дней, стать пылкими любовниками, которые по приезде в Москву едва ли вспомнят друг о друге, мы незаметно стали друзьями.
Само собой как-то получилось, что и называть друг друга мы стали «братец» и «сестрица».
И даже когда за пару дней до нашего отъезда в Москву, после похода в ресторан во время ночного купания на пустынном пляже случилось то, что обычно случается с отпускниками на юге, ничего нового в наших отношениях не произошло. Они остались дружескими и по возвращении в столицу.
…Итак, примерно через час мы достигнем цели. Я мысленно прикидывал, как может сложиться первая встреча с подполковником Козодоевым по кличке «Козлодуй» и его приближенными.
Оставляя за собой густые клубы пыли, «Волга» подъехала по проселочной грунтовой дороге к большим, покрашенным в грязно-коричневый цвет воротам.
Рядом, в каменной стене — массивная железная дверь с глазком и табличка «У/Ю 1326» — этой, непонятной для непосвященных комбинацией букв и цифр обозначалась исправительная колония строгого режима, в которой отбывает наказание мой бедный дядя Константин Сергеевич Щербаков.
Высокая бетонная стена, опоясывавшая зону лагеря, сверху опутана «спиралью Бруно» — особой колючей проволокой с режущими краями, оголенными электропроводами, — чтобы никто из заключенных и помыслить не мог о возможности преодолеть эти препятствия на пути к свободе.
Неподалеку от ворот — сторожевая вышка, на площадке — часовой с автоматом озирается по сторонам.
В общем — «домашняя» обстановка. Я невольно поежился, ощутив неприятный холодок в груди.
Метрах в двадцати от входа — обшарпанный каменный домик, у которого толпились люди, человек пятнадцать.
Судя по сверткам и пакетам в руках — это родственники заключенных. Они приехали на свидание и привезли передачи.
Я сообразил, что именно там, в домике, происходило оформление свиданий и прием передач. Но решил не торопиться, не ускорять события, а оглядеться, понять, что к чему, пройти процедуру в общей очереди, напроситься на прием к начальнику лагеря. Возможно, только с его помощью состоится свидание с Константином.
То, что я приехал не на местном автобусе, как все прочие, а на машине и был прилично одет, сразу же привлекло внимание лагерной обслуги к моей личности.
Очевидно, для них я представлял объект, на котором можно поживиться — заработать деньги или, по крайней мере, бутылку водки, в зависимости от величины оказанной услуги.
Немолодой кривоногий лейтенант, которого обступили родственники заключенных, покосился на меня.
Я не спеша оглядывался по сторонам, гадая, подойдет ли он сразу или сделает вид, что ему все, что называется, «до лампочки», и контакт произойдет как бы случайно.
Минут через пять лейтенант небрежным жестом остановил поток вопросов людей, приехавших на свидание с близкими.
— Все, перерыв!
Народ недовольно загудел, но что делать: начальство есть начальство, с ним не поспоришь, будет только хуже.
Небрежной походкой офицер приблизился ко мне, оценивающим взглядом прошелся по стильной замшевой куртке, спутнице, машине, глумливо ухмыльнулся и спросил:
— К нам в гости приехали?
— К вам, товарищ лейтенант, — в тон ему, с таким же, как у него, нагловатым оттенком в голосе ответил я, — и еще к одному родственнику, который перевоспитывается здесь под вашим мудрым руководством. Чтобы потом, когда перевоспитается и будет достоин жить в социалистическом обществе, он смог вернуться к нам на волю с чистой совестью.
Я давно сообразил — с этой публикой надо вести себя уверенно, иначе они, по натуре и профессии неплохие психологи, тут же почувствуют слабинку и воспользуются ею на полную катушку. Тем более с такими субъектами, как приближенный начальника лагеря старший лейтенант Страшилов.
Внешность лейтенанта соответствовала описанию, данному в Москве, и я с первого взгляда сообразил, что передо мной «правая рука» начальника лагеря.
Лейтенант вновь скорчил гримасу, которую, наверное, считал улыбкой.
Уяснив, что я приехал навестить Константина Сергеевича Щербакова, он на мгновенье наморщил лоб, якобы припоминая, затем сказал спокойно и даже, как мне показалось, уважительно:
— Да, знаю его. Серьезный мужчина.
Все, кто постоянно работает с людьми, постепенно становятся знатоками человеческих душ, если, конечно, они не кретины от рождения. Лейтенант не был кретином, он сразу же выбрал оптимальную модель поведения.
Поняв, что я держусь спокойно и уверенно, он стал разговаривать на равных, нормальным тоном, совсем не так, как пару минут назад, когда стращал затравленных родственников, в нервной неопределенности считающих часы до долгожданного свидания.
По-деловому, без долгих предисловий, он ясно дал понять, что есть два способа получить свидание. Даже в случае, если разрешение получено заранее.
— Первый — обычный, — вояка, произнеся эти слова, пренебрежительно пожал плечами. — В этом случае надо отстоять длинную очередь к окошечку, а она движется мучительно медленно. Затем — предъявить паспорт, получить специальный бланк, заполнить его, указав, к кому приехал, все, что предполагается передать заключенному, вплоть до последней мелочи.
— Необходимо также составить заявление, указав свое имя, отчество, год рождения, номер паспорта и место прописки, а также кем приходишься человеку, к которому просишься на свидание.
— Затем — вернуть бумаги в окошечко контролеру вместе со своим паспортом и ждать ответа. Если ответ положительный — последует вызов и проход на территорию лагеря. И уже там, в специальном помещении — строгий личный досмотр и проверка.
— И не дай Бог, если контролеры найдут что-нибудь, не указанное в списке или запрещенное, например, утаенную бутылку водки в кармане куртки.
— Тогда — прости-прощай свидание. Передачу не примут, а посетителя просто-напросто вышвырнут за ворота лагеря. И можно быть уверенным, надолго лишат заключенного возможность получить свидание с родственниками и плановую передачу вещей и продуктов. А если повезло, и вы успешно преодолели унизительные процедуры, то придется опять ждать, пока конвойная служба доставит заключенного в специальное помещение для свиданий.
— Впрочем, — добавил лейтенант, — не всегда процедура столь сложна. Уж кому как повезет.
И он выразительно поглядел на свой не по форме расстегнутый карман мятого кителя.
Я понял: для того, чтобы повезло мне, надо дать лейтенанту стимул, который мог бы подвигнуть его на помощь ближнему.
Незаметно для окружающих я сунул в карман бесстыжего вымогателя приготовленную заранее для такого случая сложенную в несколько раз пятидесятирублевую бумажку.
На мгновенье мелькнула нехорошая мыслишка: если бы нас взяли сейчас с поличным, по сути, мы оба могли бы загреметь в тюрьму как соучастники преступления — как вымогатель и взяткодатель.
Но деваться некуда, жизнь так устроена, что если посадить всех взяткодателей и мздоимцев, то, вероятно, на свободе останется гораздо меньше людей, чем в тюрьмах.
Лейтенант, скосив хитрый глаз на карман, мгновенно оценил достоинство купюры, стараясь сохранить безразличие на лице, но не смог сдержать довольной ухмылки.
Поманив меня за угол, так, чтобы не видели люди со стороны, он достал из папки чистые бланки заявления на свидание и описи продуктов, одежды и других вещей, предназначенных для передачи.
Протянув бумаги, он буркнул:
— Заполняйте в сторонке, через четверть часа подойду и заберу.
Потом как бы вспомнил:
— Спиртное везете? — по-деловому, буднично спросил он, как будто речь шла о куске разрешенной к передаче колбасы. Ведь передача заключенным спиртных напитков во время свидания строжайше запрещена всеми инструкциями.
— Есть с собой в машине пара бутылок коньяка, но это не заключенному, а так, на всякий случай, никогда не знаешь, когда может понадобиться.
— Хороший коньяк?
— Армянский, пять звездочек.
— Воля, конечно, ваша, можете распорядиться коньяком по-своему, но — совет: одну бутылку подарите начальнику лагеря, когда придете к нему на прием, а другую — мне, в знак благодарности за хорошо организованное свидание. А родственнику вашему все равно спиртное запрещено. Правда, если есть третья бутылка, так и быть, помогу вам доставить ее в гостиницу без неприятностей, сможете посидеть спокойно, поговорить о делах житейских за рюмкой коньяка. Вам ведь есть о чем поговорить. Дяде вашему, как я понимаю, сидеть и сидеть, так что и мы с вами видимся не в последний раз. Еще успеем подружиться.
Через полчаса лейтенант вышел из зоны на крыльцо проходной.
Отыскав меня взглядом среди ожидавших очереди на свидание, он дал знать жестом, чтобы я приблизился, и, скорчив суровую мину, скомандовал:
— Викторов — к Щербакову! Передачу возьмите с собой. Сначала пройдете досмотр. Запрещенных предметов и продуктов нет? — явно работая на публику, сдвинув брови, громко спросил он. — Я предупреждаю, что в случае обнаружения запрещенных вещей, заключенный будет лишен права на передачу и свидание в течение полугода. Вопросы есть?
— Нет, — в тон ему односложно буркнул я.
Я понимал — реплика предназначена не для меня, а для других посетителей лагеря, прибывших на свидание с заключенными.
— Пройдемте за мной.
Перебросив чрез плечо сумку с продуктами и вещами, я проследовал за лейтенантом и спустя несколько мгновений на контрольно-пропускном пункте предъявил паспорт угрюмому старшине.
Контролер внимательно сличил мою физиономию с фотографией на документе, паспорт не вернул, а отложил в сторону, процедив сквозь зубы:
— Получите документ при выходе из зоны.
Миновав несколько решетчатых металлических дверей, которые сопровождавший меня лейтенант попеременно открывал и закрывал ключами из массивной связки (с ними он обращался с искусством жонглера), я оказался, наконец, на территории лагеря строгого режима.
Внутри обстановка, как ни странно, не была столь угрожающе-суровой, а походила на странную комбинацию территории пионерского лагеря и небольшого завода.
Обширный двор, клумбы казенного вида с пожухлыми цветами, ограниченные бордюрчиком кирпичей, вкопанных в землю наискосок, серые бараки с грязными окнами, цеха.
На затоптанной площадке друг против друга, как на настоящем футбольном поле — небольшие ворота.
Зэки, по-видимому, на полную катушку пользовались предоставленной лагерным начальством возможностью погонять в футбол в часы свободного времени, регламентированные суровым распорядком.
Лейтенант сообщил, что со мной выразил желание побеседовать  начальник лагеря. Я предполагал такое развитие событий и не сомневался, что лейтенант доложил начальству о приезде родственника Щербакова.
Зная кое-что о шефе колонии, я не без оснований предполагал, что он захочет познакомиться со мной поближе. Не каждый день к нему на машине являются такие кадры из Москвы. И встретиться он стремится с одной понятной целью — содрать денег, по возможности побольше, за обещание более гуманного отношения к Косте.
Я отнюдь не возражал против такого развития событий.
Более того, это отвечало моим планам. Я был бы глубоко разочарован, если бы встреча не состоялась.
— «А досмотр?» —наивно спросил я.
— Считайте, уже прошли, — небрежно махнул рукой лейтенант. Сейчас провожу вас к начальнику.
Я машинально кивнул, стараясь вспомнить необходимую информацию, что могло бы способствовать взаимопониманию и сотрудничеству с подполковником Козодоевым.
 Козодоев Илья Харитонович — главная персона в лагере, согласно табельному расписанию штатного состава. Он же обладатель не слишком импозантной клички Козлодуй.
Полковник кадровой службы МВД Роман Павлович Мороз за неделю до моей поездки в исправительно-трудовой лагерь строгого режима принял меня в неофициальном порядке по протекции мужа Полины — генерала Стрельцова.
На просьбу дать характеристику лагерного начальства полковник не смог найти для Козодоева ни одного хорошего слова.
— Он гнусная свинья по форме и содержанию. Его бы давно надо было выгнать со службы и посадить в тюрьму, но, к сожалению, не дают могущественные покровители. Выглядит Козлодуй много старше своих сорока пяти лет. Женат, двое детей.
С женой живут отвратительно, но развестись не хочет — развод может помешать кадровому продвижению по службе. Собственные дети его ненавидят. Патологически жаден, на зэков ему глубоко наплевать. Рвется из кожи, чтобы продвинуться по службе. Все инструкции, даже идиотские, Козодоев, доводит до абсурда, ужесточая их, где только возможно.
Обращаться к нему с просьбами о соблюдении каких-либо положенных прав бесполезно. Единственная возможность для заключенных получить какую-нибудь привилегию, вернее, даже не привилегию, а то, что по закону положено — дать взятку. Это может быть и бутылка коньяка, и деньги, в зависимости от просьбы.
Берет он, конечно, не сам, он не настолько глуп и неосторожен, а делает это через доверенное лицо — старшего лейтенанта Федора Страшилова, того самого, которого про себя я уже окрестил «метр с фуражкой».
От того, что дело придется иметь с алчным и циничным упырем, шансы мои увеличивались.
Лейтенант привел меня к административному бараку, где располагалось лагерное начальство. При входе — часовой с автоматом Калашникова.
 Лейтенант небрежно буркнул: он со мной к подполковнику.
— Подождите минуту, я доложу, — сказал он перед входом в кабинет начальника и кивнул на потертое кресло у двери.
Я едва успел расположиться в кресле, как дверь открылась, и возникла прохиндейская физиономия старшего лейтенанта.
Пройдите, — начальник ждет вас.
Я, не торопясь поднялся и вошел в просторный кабинет, который хотя и имел казенный облик, был не лишен уюта.
Цветы на окнах, письменный стол, за которым расположился в комфортабельном кресле подполковник, от двери к столу бежит аккуратная ковровая дорожка.
У стены большой сейф, в замке которого болталась связка массивных ключей.
Подполковник не стал изображать излишнюю значимость, уткнувшись в бумаги и подчеркнуто не замечая посетителя.
Он встал из-за стола, протянул руку и представился.
— Подполковник Козодоев, Илья Харитонович. Начальник этого образцового учреждения.
Надо сказать, что, если бы я не знал заранее о том, что подполковник — редкостная сука, поначалу могло бы вполне сложиться  иное впечатление.
Но, зная его подноготную, я, конечно, не мог его представить в каком-то более или менее доброжелательном облике.
Маленькие глазки-буравчики на оплывшей лунообразной физиономии излучали доброжелательность и неподдельный интерес.
Наверное, мелькнула мысль, именно так ласково смотрит рыбак на только что пойманную рыбу, прежде чем сварить из нее уху. То есть подполковник рассматривал меня как потенциальный денежный кошель, который можно, не торопясь, доить, учитывая немалый срок, который предстояло провести моему родственнику в подведомственном Козодоеву учреждении.
Иначе с какой стати ему тут расшаркиваться. А так, почему бы не приручить курицу, которая будет нести золотые яйца.
А доброе слово, как известно, и кошке приятно.
Я решил выждать, дать ему возможность высказаться по полной программе и посмотреть, как будут развиваться события.
Я, так же, как и он, спокойно представился, пожав протянутую руку.
Подполковник, заняв привычное место за большим столом, показал рукой на кресло напротив.
Прежде чем начать разговор, он небрежно махнул рукой старшему лейтенанту, ждущему приказаний начальства. Жест был понятен без слов: иди отсюда на хрен, вызову, когда понадобишься.
Тот явно хотел остаться, тень неудовольствия мелькнула на плутоватом лице, но, не посмев перечить начальству, хитрый карлик испарился.
Подполковник предпочел поговорить один на один. Он взял со стола картонную папку, прошитую скоросшивателем, на которой крупными буквами было написано «Щербаков Константин Сергеевич поступил… 1971 г. Осужден по статьям... на 10 лет…»
Я невольно поежился. Жутковатой казалась эта казенная канцелярская папка делопроизводства — с инвентарным номером, фамилией дяди и прочими атрибутами.
От нее веяло тоскливой безнадежностью. Вот уж поистине, что написано пером…
Какие титанические усилия придется предпринять, чтобы переписать по-другому судьбу Константина, трудно сейчас и представить. И только провидение знает, чем это закончится.
— Ну что ж, давайте расскажу вам о родственнике, — сказал, помедлив, подполковник, уставившись на меня круглыми, красными, как у морского окуня, глазами.
Я согласно кивнул.
— Если коротко, в двух словах, то у него все в порядке, условия жизни сносные, я бы даже сказал, приличные. Конечно, жизнь в зоне не сравнима с московским комфортом, ресторанов у нас нет, да и территория ограничена забором с колючей проволокой. Впрочем, скоро сами все увидите, вам разрешено свидание.
Подполковник  открыл дело, полистал его, не торопясь, перебирая замусоленные страницы толстыми, волосатыми пальцами, и произнес с завистливым оттенком в голосе:
— Да, денег вокруг вашего дяди крутилось немало. И дел наделал он тоже немало. Считайте, повезло — только десятку дали. Учли, наверное, что он в прошлом боевой офицер.
— О каких деньгах сейчас можно серьезно говорить, вы же читали судебный приговор, — отозвался я на его слова. — Десять лет с конфискацией имущества, так написано черным по белому в приговоре суда. Мой несчастный дядюшка беден как церковная крыса. Да и орденов у него теперь нет. Так что, уважаемый Илья Харитонович, говоря словами товарища Бендера — хотя я человек завистливый, в данном случае завидовать нечему.
— Да, все, что вы говорите, правда, но признайте — он и теперь не слишком похож на бедную церковную крысу, — ухмыльнувшись, парировал реплику подполковник. Да и племянник, то бишь вы, Андрей Викторович, откровенно говоря, не похожи на нищего на паперти. Наверное, не все выгребли, заначку где-нибудь припрятали?
— Вы ведь не собираетесь убеждать меня, что в лаптях сюда пришли, как в свое время Ломоносов в Москву. Даже если будете, — не поверю. Слышал, на хорошей машине добрались в наши края отдаленные и забытые, а в придачу к авто вас и красавица сопровождает. Скажите, это ваша тетя, бабушка, невеста или случайная попутчица?
— Дама, которая приехала со мной — не тетя, жена или тем более бабушка. И не случайная попутчица, а хорошая подруга. И машина — не моя, иначе бы и ее конфисковали. Мне, скромному журналисту, не поверили бы, что я купил такой аппарат на свои средства. Так что вы, Иван Харитонович, поторопились с догадками насчет заначки.
Я примолк, обдумывая, как дальше строить разговор. Подполковник, конечно, гнида, но не дурак, действует четко, выруливает куда ему надо.
Да и его сатрап-лейтенант сказал  почти открытым текстом, что хорошее отношение можно купить за деньги. Иначе будет скверное отношение, и можно без труда догадаться, что это значит в лагерной зоне.
Я готов платить.
Но необходимо все предусмотреть, чтобы не надули эти прохиндеи в погонах. А то ведь деньги хапнут и спокойно обманут, без зазрения совести.
Но без легкого финансового вливания в подполковника для начала — не обойтись.

ОТЕЛЬ «ХИЛТОН»

…В сопровождении старшего лейтенанта Федора Страшилова я шел по территории лагеря к гостинице для длительных свиданий. Злоязычные зэки прозвали ее «отель Хилтон», видимо, имея в виду шикарные отели с таким названием в крупнейших столицах мира.
На самом деле гостиница представляла собой длинный барак.
Сейчас середина дня, завтра в это же время за мной закроется железная дверь, и я шагну в свободный мир. А пока свобода будет ограничена крошечной комнатой, коридором и кухонькой с титаном и электроплиткой, да общением с дядей и теми заключенными и их родственниками, которые окажутся нашими случайными соседями в гостиничном бараке.
По асфальтовой дорожке, ведущей к бараку-гостинице, навстречу  шел зэк, в котором я угадал уроженца Средней Азии. Старший лейтенант негромко, так, чтобы слышал только я, сказал:
— Смотрите,  идет местный «авторитет». Кликуха — Ходжа, в честь знаменитого земляка — Ходжи Насреддина. Хитрый змей, на зону попал не по своей оплошности, погорел из-за жадности подельника. Ходжа после ограбления ювелирного магазина строго-настрого запретил тому высовываться со своей долей до поры до времени, велел залечь на дно, пока шум вокруг не поутихнет.
А подельник оказался неумным, не послушал запрета, и вскоре преподнес любовнице бриллиантовое кольцо. Та, естественно, похвалилась подругам, и, как говорится, заработал «беспроволочный телеграф».
Какой-то негласный осведомитель, а вы даже представить не можете, как их много, стукнул куда надо.
А менты повели себя умно, не стали брать сразу этого идиота, а спокойно, не торопясь, проследили всю цепочку. В конце концов вышли на Ходжу, арестовали, но ничего не нашли.
Еще немного, и его отпустили бы из-за отсутствия доказательств, но тут ему не повезло с компаньоном во второй раз. Видно, карта выпала наконец отсидеть положенное за грехи тяжкие.
Тот сдал его с потрохами в обмен на обещание следователя скостить срок заключения. Правда, прожил потом недолго. На очной ставке с предателем Ходжа вел себя спокойно, ничего не признал, был невозмутим, и только в самом конце участливо сказал бывшему дружку:
— Неважно выглядишь, бледный, худой, тебе надо беспокоиться о здоровье.
Тот, рассказывают, поначалу храбрился, а потом, когда допрос завершился, бросился на колени и стал просить прощения.
На что Ходжа сказал:
— Бог рассудит, и каждый получит по заслугам, когда придет время.
В зоне, куда стукача направили отбывать срок, вскоре произошло несчастье. Согласно официальному заключению о смерти, бедолага грубо нарушил правила техники безопасности и случайно дотронулся до оголенных проводов высокого напряжения.
А Ходжа угодил на зону — на этот раз улик хватило, чтобы суд вкатил на полную катушку — узбек выйдет на волю в лучшем случае лет через десять.
— Вот такая история, — закончил рассказ лейтенант.
Я старался ничем не показать, что история Ходжи мне уже известна. А рассказал мне ее старый и старший по возрасту приятель — перековавшийся бандит Демьян Шаламов.
Демьян, встав на путь исправления и жития в ладах с законом, не испортил отношений с товарищами из непростого прошлого — и сохранил авторитет среди воровского мира. Это лишний раз подтверждало его природный дипломатический талант и умение приспособиться к жизни.
Демьян, по старой дружбе и искренней симпатии, которую он всегда питал к Константину Щербакову, откликнулся на просьбу помочь в моих, пока безуспешных, попытках облегчить судьбу узника. А его возможности, по сравнению с моими, оказались намного выше.
И сейчас, видя, как навстречу неторопливой, вкрадчивой походкой приближается уголовный авторитет — узбек Ходжа, я еще больше уверился в этом.  Знаю,  что и он в курсе того, кто я и что делаю в этом Богом забытом месте.
Демьян уверил меня в том, что его старый кореш Ходжа, отбывающий срок на той же зоне, что и Константин Щербаков, пригодится в моей нелегкой миссии.
А уж Демьян, я в этом не сомневался, нашел способ с помощью хорошо отлаженного механизма воровской почты послать ему «маляву» с просьбой помочь.
Между тем старший лейтенант продолжал рассказ о подвигах Ходжи.
— Живется ему тут вольготно. Поначалу, в первые месяцы, ему доставалось от начальства за отказ от работы, за нежелание сотрудничать с администрацией. Потом все как-то пришло в норму.
— Ходжа — человек небедный, сумел договориться со всеми. Он не работает, как другие в цеху, числится за библиотекой. И там, конечно, он ничего не делает, под его началом работают три «шестерки», а Ходжа, как и положено истинному «законнику», живет по своим неписаным правилам.
Ходжа поравнялся с нами, и я отметил, что старший лейтенант первым поздоровался с узбекским бандитом, а тот, как мне показалось, слегка и довольно-таки небрежно кивнул в ответ и, не замедлив шага, прошел мимо, скользнув по мне безразличным взглядом.

...Лагерная гостиница чем-то напоминала вагон скорого поезда. Клетушки с двумя койками, застеленными сиротскими, серыми одеялами, из-под которых выглядывали почти такие же серые, застиранные простыни со штампами исправительной колонии. В конце барака — кухонное помещение, там можно согреть чай и приготовить незатейливую еду.
Я получил право провести сутки вдвоем с дядей в «гостиничном номере», заплатив, что положено, за проживание и постельное белье.
Пассажиры в этом странном «поезде», который движется не в пространстве, а только во времени — десять обитателей лагерной зоны и столько же — их родственников и друзей, которые добирались сюда разными путями.
Большинство людей, приехавших на свидание — жены и подруги заключенных, которые, наконец, получили долгожданную возможность побыть с близкими в относительно интимной обстановке.
Особами мужского пола из числа прибывших с воли постояльцев были лишь я да дед преклонных годов, добравшийся на перекладных из какой-то Тмутаракани навестить непутевого внука.
После того как мы наговорились с дядей, я вышел покурить в гостиничный коридор.
Когда глаза привыкли к полумраку — лампочка горела вполнакала — я заметил, что здесь я не один.
Молодая, красивая женщина восточного типа беседовала в крошечном холле с человеком, в котором я признал Ходжу — Хафиза Батырова. Он стоял ко мне спиной и тихонько говорил что-то подруге на непонятном для меня языке.
«Ну и хитрец, — подумал я. — Вряд ли благодаря простому совпадению он попал в лагерную гостиницу одновременно со мной». Получив известие от старого друга Демьяна, он узнал у Кости день моего приезда и устроил все таким образом, чтобы мы с ним могли встретиться и без лишних глаз и ушей не торопясь обсудить дела.
И лагерная гостиница для этого идеальное место. Времени достаточно, никто не помешает. Никаких надзирателей и соглядатаев.
Гостиница находится внутри зоны, и поэтому свободная жизнь ее постояльцев — не более чем иллюзия.
Снаружи выставлена охрана, и при малейшем шуме или любом намеке на непорядок охранники ворвутся в помещение, и виновным мало не покажется. Но обычно здесь такого не происходит.
Комнатки, вероятно, снабжены подслушивающей аппаратурой, невидимой для посторонних глаз.
Лагерное начальство не прочь узнать что-нибудь, не предназначенное для посторонних ушей, что можно потом использовать в своих целях.
Холл — единственное место для беседы, не предназначенной для посторонних ушей, если только не орать как иерихонская труба, а разговаривать шепотом, слышным лишь собеседнику.
Ходжа почувствовал спиной взгляд, не спеша повернул голову в мою сторону и, ухмыльнувшись, лукаво подмигнул.
Улыбка у узбекского жулика неожиданно оказалась обаятельной, как у киноартиста. Он прошептал что-то на ухо своей подруге, и та немедленно удалилась в комнату.
…Мы сидели на старом, до дыр протертом дерматиновом диване, который, я думаю, какое-нибудь лагерное начальство пожертвовало из кабинета в «гостиницу» для зэков. В холле по-прежнему никого кроме нас не было, и мы могли спокойно говорить, не опасаясь посторонних глаз и ушей.
Ходжа не стал разводить долгих предисловий и сразу перешел к делу. Про себя я отметил, что у него совершенно нет характерного восточного акцента, он говорил на московском диалекте, и не имей он такой хитрющей азиатской физиономии, его вполне можно бы было принять за коренного московского жителя.
— Демьян дал знать о том, что ты сюда явишься, и просил оказать содействие. Он мой старый друг,  поэтому и ты, и твой дядя можете рассчитывать на поддержку.
— Тем более что Константин — мужик толковый, грамотный, живет по понятиям. Блатные его уважают, поэтому и жизнь у него на зоне спокойная. А то ведь здесь нравы непростые, по-разному люди живут.
Я слушал Ходжу и раздумывал, как к нему обращаться — то ли по имени, то ли называть блатной кличкой. Демьяна-то я забыл спросить. Поэтому  решил на всякий случай, не дай Бог обижу, обратиться по имени:
— Спасибо тебе, Хафиз. Ты меня успокоил. А то Константин больше молчит, улыбается, говорит, все в порядке, никогда в жизни не было столько времени для раздумий.
— Было тут одно дело, — продолжал Ходжа, — подослали к нему не так давно стукача. Видимо, не все секреты из него вытрясли, когда сидел в Лефортово. Вот и появился у нас на зоне «пострадавший от властей любитель живописи» из Ленинграда.
— Поселили его в бараке, неподалеку от Константина, и тот сразу полез в приятели. Мол, слышал на воле много хорошего о вас, о вашей коллекции, с вами поступили несправедливо. И со мной, говорит, тоже не церемонились, отняли картины, посадили. И теперь надо вместе держаться, помогать друг другу.
Ходжа ухмыльнулся уголками губ. Глаза при этом остались холодными.
— Константин, видно, опыта во время следствия поднабрался, вроде бы вел себя открыто, а на самом деле не доверял новому приятелю. В живописи тот разбирался, слов нет, нашли, видно, «следаки» спеца, но «расколоть» Константина тот не сумел.
— Да и мы тут подсуетились, навели справки по своим, как говорится, «неофициальным каналам». И выяснили: тот «крендель» регулярно стучит на Лубянку как на своих, питерских коллекционеров, так и на москвичей, которые по неосторожности согласились иметь с ним дело. Началось с того, что его посадили. В тюрьме он побыл совсем немного, коллекцию после согласия сотрудничать, вернее, «стучать», частично вернули. И сидит этот «коллекционер» с тех пор на крючке. Под видом отбывающего наказание осужденного его периодически подсаживают к «нужным» людям, чтобы что-то выпытать.
Когда все выяснилось, предложил я Константину с ним разобраться. Тут нравы незатейливые: во время прогулки — заточку в бок, похороны за счет заведения. И виновных не найдут. Но дядя твой не захотел брать грех на душу, попросил, чтобы не трогали мы его. А по понятиям — надо бы «замочить», но уважили просьбу.
Дал провокатору Константин по роже, предварительно объяснив, что к чему. Врезал основательно — так, что тот запомнит. А потом сказал: «Не исчезнешь завтра, за твою жизнь стукаческую гроша не дам». И тот наутро испарился, как будто его никогда и не было.
Узбек, закончив рассказ, прищурившись, посмотрел на меня. Помолчав немного, он спросил:
— Так в чем же я могу посодействовать? У Константина, как ты уже убедился, на зоне нет проблем. Так что защищать его не надо, он способен за себя постоять. И впредь его никто не тронет, обещаю. А что касается бытовой помощи, если чего потребуется — продукты достать, коньячку бутылку, свидание вне графика, баню, девок, работенку непыльную — организую. Когда-нибудь сочтемся. Может, судьба сложится так, что сегодня я вам помогу, а завтра вы мне пригодитесь.
— Хафиз, я уже почти спокоен и не переживаю за его лагерную жизнь. Хорошо иметь столь авторитетного покровителя, как ты, и спасибо, что не даешь Костю в обиду. Но поговорить я хотел о другом. Поскольку официального помилования или освобождения по болезни ожидать от властей — дело безнадежное, придется рассчитывать только на собственные силы и средства.
И я изложил Ходже предложение — найти способ вытащить Константина из лагеря живым и здоровым.
Деньги, которые являются важной частью любой операции, у меня были, и немалые. Это конечно — важная часть дела, но не главная.
И если бы удалось вытащить Константина с зоны, я надеялся найти способ быстро переправить его в безопасное место. Там ему уже не будет грозить уголовное преследование и тюрьма.
Ходжа не перебивал меня, казалось, он дремлет, а не слушает. Но это только казалось. Узбек поднял голову и мягким, ласковым голосом, будто он разговаривал с неразумным ребенком, спросил:
— Ты хоть соображаешь, что говоришь? И ты всерьез считаешь меня тем самым единственным и неповторимым идиотом, который возьмется за осуществление  безнадежной дурацкой идеи?
Я молчал, понимая, что любой ответ в данной ситуации неуместен.
 
Ходжа покачал головой.
— Нет, ты ничего не понимаешь. Потому что так спокойно рассуждаешь об этом с первым встречным. Впрочем, я для тебя не первый встречный. Но если ты, Андрей, поделился еще с кем-нибудь этими мыслями, то шансы твои очутиться рядом с дядей или в какой-нибудь другой, менее комфортабельной зоне, многократно возрастают.
Я отрицательно покачал головой: мол, до тебя ни с кем на эту тему не разговаривал и после тебя разговаривать об этом ни с кем не собираюсь.
Ходжа, будто не заметив жеста, продолжал:
— Во-первых, предадут собственные друзья. И не качай головой, я это уже прошел. Запомни: лучший друг, если его прижать хорошенько или дать денег, настучит, как миленький.
— А во-вторых, подумай — если бы отсюда было так легко соскочить, как это тебе кажется, то на зоне остались бы только двое твоих новых «друзей» — начальник колонии Козлодуй и его верный хмырь Страшила, тот самый, что под ручку гулял с тобой сегодня по лагерю.
Я попытался было сказать, что понимаю, но Ходжа повелительным жестом руки велел замолчать.
— Я знаю, что говорю, — продолжал он, не повышая голоса. — Я здесь потому, что сдал лучший друг. Правда, Бог его вскоре за это наказал.
Узбек, закончив фразу, на минуту задумался.
Сегодня я уже слышал об этой истории от старшего лейтенанта. И теперь, взглянув в черные как угли глаза Хафиза, увидел в них силу, спокойствие и решительность. Где бы он ни находился — на воле или в лагерной зоне, его окружение — и заключенные, и лагерное командование — будут уважать и опасаться этого человека. Иметь такого во врагах — готовиться к скорой встрече со Всевышним.
Я слушал внимательно, но не мог понять отношение Ходжи к моему предложению. В самом ли деле он считает меня клиническим идиотом? Честно говоря, такая мысль о самом себе нет-нет да приходила в мою бедную голову.
Я прекрасно понимал — узбек давно сам бы с радостью сбежал отсюда, если бы реально имел такую возможность. А во-вторых, я толком не мог представить, как смыться из учреждения, столь тщательно охраняемого и имеющего тысячи замков, глаз и ушей.
Но для осуществления дерзкого плана я предложил Ходже сумму денег, которая не могла оставить равнодушным даже такого признанного авторитета.
По его лицу, непроницаемому, как у профессионального игрока в преферанс, я не мог прочитать заранее, какой последует ответ.
Наконец, после паузы, показавшейся бесконечной, Ходжа сказал:
— Кто-то из толковых людей заметил: каждая безумная идея имеет право на существование, если есть хотя бы минимальный шанс на успех. И пока живы, мы способны совершать поступки, которые нормальному человеку даже в кошмарном сне не представить.
— Когда-то в древности один великий визирь сказал такие слова: когда я тону, то готов ухватиться даже за змею. Не секрет, при деньгах все возможно — и охрану подкупить, и побег устроить. Каждое утро из лагеря выходит группа так называемых «бесконвойников» — зэков, которые отбыли две трети срока и получили право выхода из колонии для работы или по другим делам.
— Конечно, они обязаны вернуться к вечерней поверке, но все же это уже не зона в чистом виде. Правда, такие привилегии даны не всем. Константин права выхода за территорию колонии не будет иметь еще очень долго. Но даже если он и мог бы убежать из зоны, побег скоро обнаружат. Это произойдет в лучшем случае через несколько часов, и беглец обречен. Тысячи ищеек бросятся на поиски. Ведь Константин проходил по делу, которое вели следователи по особо важным делам из Лефортова?
Ходжа, хотя и задал вопрос, не ждал ответа. Он знал его.
Я машинально кивнул.
— И представляешь, немедленно, как только «заклятые» друзья оттуда узнают о побеге — все, кто может иметь прямое или косвенное отношение к Константину, будут взяты под наблюдение. Так вот, все вы окажетесь под таким колпаком, что мало не покажется, твой дядя и оглянуться не успеет, как очутится здесь снова, только ему еще дополнительный «пятерик» влепят за побег. И в совокупности это будет всего-навсего пятнадцать лет.
— Тебя, Андрей, вышвырнут с работы и, скорее всего, посадят за пособничество беглому преступнику. И жизнь молодая будет изгажена безнадежно и навсегда.
Я понимал: все, о чем говорил многоопытный собеседник, горькая правда, объективная реальность, и тем не менее, при взгляде на него меня почему-то не покидала вера в то, что он найдет для всех нас приемлемый выход. И, может статься, найдет в этой связи и для себя возможность исчезнуть из колонии вместе с Костей.
В этот момент скрипнул замок, входная дверь в гостиничный барак открылась, и в полутемном тамбуре возник приземистый силуэт колченогого карлика, в котором мы признали старшего лейтенанта Страшилова. Попав после яркого солнечного дня в полутемное помещение и подслеповато щурясь, он спросил, меланхолично обратившись ко мне:
А вы, Викторов, вроде не к Батырову, а к Щербакову приехали. А может быть, все-таки к Батырову? И нехорошо ухмыльнувшись, пошел по коридору, не ожидая ответа.
 «Редкая сука», —тихо произнес Ходжа, и в первый раз я увидел на бесстрастном лице отблеск эмоций. — Ведь не просто так приперся в гостиницу, наверное, хотел посмотреть, с кем ты тут общаешься. Да заодно и на меня взглянуть.
Но главная фигура сейчас ты, они к тебе приглядываются, не зря Козлодуй и Страшила целый день тебя обхаживают. Видно, приглянулся ты им.  А приглянуться этим гнидам может только тот, из кого они могут вытянуть большие деньги. Наобещают с три короба, а не сделают и на копейку. Так что не надейся и не доверяй. Продадут за милую душу. Ты, надеюсь, не делал никаких глупых намеков насчет помощи Константину в освобождении из зоны?
Ходжа задал вопрос все с тем же безучастным выражением, но я чувствовал, как лицо мое начинает гореть от осознания собственной глупости. И от того, что глупость эту понял не только я.
Мой собеседник имел основание подумать, что у Константина Щербакова племянник — безнадежный кретин. Я ведь действительно не исключал идеи поговорить с начальником колонии о путях освобождения Константина. За деньги, разумеется. Не сейчас, конечно, когда-нибудь в будущем. И теперь до меня окончательно дошло, каким идиотом я был.
……………………………………………………….
Прошло два месяца. Я вновь приехал в колонию строгого режима. На этот раз — краткосрочное свидание, нам дали всего пару часов.
Повидав дядю и щедро одарив начальника лагеря и его верного сатрапа, я вновь очутился за пределами зоны.
Во время пребывания в лагере удалось переброситься парой слов с Хафизом. В разговорах с дядей и с Ходжой мы избегали намеков или упоминаний о том, что должно вскоре произойти.
Ходжа не посвящал меня в детали своего замысла, предпочитая действовать самостоятельно и без излишнего риска, что план вольно или невольно может стать известен властям. Поэтому, как я полагал, детали побега известны только самому Хафизу и никому больше.
Риск, что при малейшем подозрении лагерного начальства все закончится провалом, растет по мере того, как увеличивается число людей, обладавших хоть какой-то информацией о задуманном предприятии.
Настало время решительных действий, от которых будет зависеть не только судьба Константина Щербакова, но и наши жизни. Мы договорились осуществить план через неделю…

…После отбоя в зоне прошло больше полутора часов.
Я сидел в компании двух узбеков, жителей Бухары, и ждал развития событий в небольшом двухэтажном кирпичном домике, расположенном метрах в тридцати от высоченного бетонного забора, отделявшего лагерь от свободного мира.
На первом этаже дома располагалась небольшая частная ремонтная мастерская, второй пустовал.
Сейчас, когда время приближалось к ночи, ни одного из двух кустарей, которые чинили разную утварь в мастерской, естественно, не было. Оба они, люди немолодые и основательно пьющие, давным-давно спали непробудным сном в своих жилищах.
Узбеки Кемаль и Саид появились в поселке недели три назад и сразу договорились с мастерами о том, что на месяц снимут у них комнату на первом этаже, примыкавшую к мастерской. Работяг это устраивало, тем более что новые жильцы оказались щедрыми на выпивку и закуску. В комнатке, где поселились узбеки, из мебели был лишь дощатый шкаф да пара ветхих топчанов.
Убогое жилье обладало лишь одним ценным для новых жильцов качеством. На полу располагался люк, открывающий доступ к погребу, которым давным-давно никто не пользовался. А именно это и было нужно потомственным землекопам.
И сегодня, в день, когда все должно решиться, если, конечно, судьба улыбнется, узбеки заранее предусмотрели, чтобы не возникло непредвиденных проблем с хозяевами. Поэтому днем они обеспечили «закадычных друзей» бутылками с зеленым змием.
Слесари, проникнувшись доверием к новым друзьям, назвавшимся командировочными по торговой линии из Самарканда, без колебаний доверили им ключи от хибары и не боялись оставлять их одних в доме.
Сегодня — в субботу и завтра — в воскресенье мастерская закрыта, и поэтому остается в распоряжении заговорщиков.
Земляки Хафиза сидели в углу, тихонько переговариваясь на своем языке.
Я встретился с ними днем в условленном месте в Туле, неподалеку от кремля. Ходжа заранее сообщил место, где будут ожидать его люди.
Я приехал в Тулу из Москвы на электричке, а не на автомобиле, чтобы не привлекать излишнего внимания. Не то чтобы я опасался слежки, а так, на всякий случай.
Транспорт, на котором я, в случае успешного побега, был намерен доставить Константина в безопасное место, должен прибыть самостоятельно и ждать неподалеку от мастерской.
Автомобилем, который заберет нас с Константином, будет управлять старый друг, перековавшийся вор в законе, а ныне честный директор гаража Демьян Шаламов.
А для того, чтобы в дороге, не дай Бог, не случилось неприятностей, с ним приедет человек, который раскручивал уголовное дело против Щербакова и волею судеб ставший за прошедшие месяцы моим партнером. И пусть наши отношения строятся не на искренней привязанности или дружбе, а на стечении обстоятельств, его удостоверение сотрудника Комитета государственной безопасности будет охранять лучше любой индульгенции.
Вот уж действительно, пути Господни неисповедимы. Все мы завязаны друг с другом так, что жизнь и спокойствие каждого напрямую зависит от остальных. В случае провала — полетят с плеч головы. А в случае успеха... впрочем, пока рано говорить об успехе.
Что касается Ходжи, то, как я понял, очутившись на воле, он немедленно исчезнет, испарится вместе со своими узбеками, с которыми я сегодня познакомился. Несколько часов назад они подъехали к условленному месту в Туле на неприметном автомобиле «Москвич», и мы, не торопясь, чтобы избежать нежелательных контактов с дорожной милицией, двинулись в сторону лагеря.
Что должно произойти дальше, я представлял с трудом. Хафиз полностью взял на себя организацию побега и не болтал лишнего.
Это, по существу, был план не побега, а бесследного исчезновения двух заключенных — Константина Щербакова и самого узбека. Исчезновения, после которого им потребуется некоторое время для того, чтобы замести следы.
Ведь даже в случае успеха дерзкого предприятия эти два человека под своими настоящими именами не могут существовать, во всяком случае, в Советском Союзе.
Топор будет постоянно висеть над головами, и, если они опять попадут за решетку, проведут остаток дней в заточении, как граф Монте-Кристо. И тогда ни один аббат Фариа не спасет узников. Поэтому я безоговорочно принял жесткие условия Ходжи.
Он руководит операцией от начала и до конца. А я не задаю лишних вопросов, не вмешиваюсь в процесс подготовки и беспрекословно подчиняюсь.
Более месяца назад он сказал мне:
— Ты, Андрей, несешь ответственность за судьбу Константина с того момента, как мы окажемся на свободе и расстанемся. И задача будет сложной, может быть, даже более сложной, чем моя.
— Мало вытащить Константина на волю: он, покинув зону, для всех прочих должен умереть, перестать существовать. Никому в голову не должна прийти мысль, что это все мистификация, что он жив. Иначе его начнут разыскивать. Это, кстати, в равной степени относится и ко мне — вместо Хафиза на воле объявится человек с другим именем, биографией и судьбой.
— Тебе же придется хранить опасную тайну, знаешь, как Кощей Бессмертный оберегал свою душу за тридцатью замками? Но бедняге Кащею не повезло, а нам должна сопутствовать удача.

— А как можно убежать так, чтобы избежать преследования и розыска? — не удержался я от вопроса.
— Придет время, узнаешь, у меня на этот счет есть мысли, — туманно ответил Ходжа. — Дальнейшая судьба Константина — жить под чужим именем в другом городе и желательно — в другой стране. И об этом придется позаботиться тебе. А как ты сделаешь это — твои проблемы. Я не желаю знать об этом ничего — никаких подробностей и лишних деталей.
— Так безопасней для всех. И не дай Бог, если история выплеснется наружу. В своих людях я уверен, а тебе придется десять раз подумать, прежде чем довериться кому-либо. Ты должен четко представлять свои действия до и после того, как Константин покинет зону. Растерянность недопустима, а промедление — смерти подобно. —
Через месяц после той беседы я уже с уверенностью мог сказать Ходже, что готов действовать.
Я, естественно, не посвящал узбека в детали, да он, как разумный человек, и сам не хотел знать более того, что было необходимо для успеха предприятия.
Саид, судя по всему, старший в маленькой группе, взглянул на часы и кивнул товарищу: пора. Они  пошли к двери, бросив на ходу: «Посиди, нам надо кое-что принести из машины».
Это «кое-что» оказалось пластиковыми мешками, в которых находилось что-то тяжелое. Здоровенные мужики, сгибаясь под тяжестью ноши, притащили мешки в домик и положили в углу.
— «Что это?» —спросил я.
— Саид криво ухмыльнулся:
— Как бы тебе объяснить поточнее? Это элементы камуфляжа. Впрочем, подробнее Ходжа расскажет, когда время придет.
Я понял, что ничего не добьюсь от них. Откуда-то снизу раздался глухой шум. Условные сигналы: «точка — тире — точка», как будто кто-то неведомый задавал вопрос партнеру. Саид взял палку и три раза стукнул по дощатому полу.
— «Сейчас гость придет», —произнес он.
Через пару минут дверца люка в полу открылась, и перед нами предстал Хафиз Батыров — Ходжа. Он обнял земляков, дружески улыбнулся мне и сказал:
— Все готово, пора за дело. Начинаем операцию.
— Знаешь, Андрей, — сказал Ходжа, — лучше нас, дехкан, никто землю не копает — будь то арык, пашня или тоннель на волю, по которому я сейчас добрался сюда. Вот земляки и вырыли путь на свободу для твоего дяди и его друга Хафиза. И я сейчас как бы первопроходец. Но окончательное прощание с зоной еще впереди. Мне скоро обратно надо — завершить дела.

Я не удержался от вопросов:
— Какова длина туннеля, или это вовсе не туннель, а нора? лаз? Сколько времени пришлось потратить на его сооружение и не рухнет ли он в неподходящий момент? Куда прятали землю, чтобы подкоп не был обнаружен охраной?
То, что мне поведал Ходжа, показалось скорее фантазией, чем реальностью. И рассказ он начал с вопроса.
— Знаешь ли, Андрей, какой самый длинный в мире туннель прорыли заключенные, чтобы совершить побег? Угадай с трех раз, а потом скажу тебе правильный ответ.
Я, не особенно задумываясь, назвал три цифры: 15, 20 и 50 метров. Причем был абсолютно убежден, что прорыть 50 метров в условиях строго охраняемой лагерной зоны — дело практически нереальное. Такая работа займет, по меньшей мере, несколько месяцев, надо все тщательно замаскировать, куда-то незаметно выбрасывать землю.
— Ты немного ошибся, — улыбнувшись, сказал Ходжа. — Наш сравнительно небольшой туннель, имеет длину сорок пять метров. Копали его с двух сторон около месяца. Со стороны зоны вырыли примерно десять метров, а друзья проделали остальной путь — навстречу.
— Мировой рекорд по длине туннеля, выкопанного заключенным для побега, — сто тринадцать метров, принадлежит, насколько мне известно, гражданину СССР. Во всяком случае, это абсолютный рекорд для отечественных пенитенциарных учреждений.
— Официальным я называю этот рекорд потому, что он был подробно зафиксирован в протоколе следствия по данному уголовному делу, в присутствии понятых и официальных лиц. Чемпиона, правда, во время церемонии не было, поскольку он сбежал. Есть у нас друг, такой хитрый самаркандский дядя, ему братва дала кликуху «Граф Монте-Кристо» за необычайное достижение, которое запросто могло бы войти в книгу рекордов Гиннеса. Хотя парень этот со своей узбекской рожей не слишком похож на знаменитого графа. Правда, Саид?
Саид потупил хитрющие глаза, и я понял, кто является обладателем столь выдающегося рекорда глубокого бурения. Причем, когда я попросил рассказать подробнее, оказалось, это была не просто нора. Уникальный подземный ход был укреплен деревянными подпорками и фанерой. Более того, Саид ухитрился провести туда электрическое освещение.
Ходжа определенно знал, что делал, когда звал таких «кротов» себе на подмогу.
Эти «экскаваторы» не подведут. И подобно тому, что для бешеной собаки семь верст не крюк, для жилистых смуглолицых узбеков прокопать туннель длиной в сорок метров — не работа.

— Мы должны сделать так, чтобы побега никто не обнаружил — ни сегодня, ни завтра, и вообще никогда, — сказал Хафиз. — Из нашей зоны за последние годы побегов не было, охрана здесь строгая.
— Надо, чтобы история началась не с нас. И для того, чтобы мы смогли осуществить план сегодня ночью, необходимо предпринять определенные действия. Первое — из зоны исчезают два человека. Что необходимо сделать, чтобы охрана не подняла тревогу и не поставила всех на уши в радиусе ста километров вокруг?
— Надо, чтобы побега как бы не было, все зэки в зоне оказались в наличии. Именно для этого мы первым делом доставим в зону, в столярную мастерскую наших с Константином «дублеров». А потом загримируем так, чтобы никто и никогда не мог догадаться о подмене. Ну-ка, умник, догадайся, что мы сейчас сделаем? У нас еще есть немного времени для гимнастики ума.
Я, как мне казалось, сообразил, что к чему, и не сомневался в правильности догадки.
 Спокойно, будто участие в подобных авантюрах для меня дело привычное, каждодневное, я сказал собеседнику:
- Дублеры ваши в пластиковых мешках отдыхают в углу. И, если верно говорят, что молчание — знак согласия, они согласны поменяться местами с тобой и Константином. Но что вы будете делать дальше — тут я могу лишь строить догадки. К примеру, как решить проблему — ведь когда два трупа доставят в столярную мастерскую, они по мановению волшебной палочки не оживут и не превратятся в Константина Щербакова и Хафиза Батырова, готовых отсидеть немалый срок заключения и выйти на свободу с чистой совестью.
Следовательно, напрашивается мысль, что «дублерам» Константина и Хафиза следует умереть второй раз в результате трагического случая, скажем, во время пожара, их тела настолько обгорят и будут обезображены огнем, что ни один эксперт не сможет с уверенностью идентифицировать головешки с конкретными людьми. На них ведь будет ваша одежда, что тоже поможет «опознать» жертв пожара.
Ходжа слегка кивнул, улыбнувшись уголками губ.
— Но в плане есть слабое место, — продолжал я развивать догадку. — Ходжа, ты представляешь, что, если после разбора пожарища обнаружат подземный ход, подозрительность следственных органов вспыхнет с новой силой? Да и не может быть уверенности, что трупы обгорят настолько, что подмена не будет обнаружена.
— Разумно рассуждаешь, логика в этом есть, — промолвил Ходжа. — Но никакого подземного хода не будет. Мои люди в зоне его завалят, подгримируют, чтобы следов подкопа не осталось.
— Причем это будет сделано еще до того, как в результате естественных причин — неисправности электропроводки и короткого замыкания вспыхнет пожар и преградит беднягам — Константину и Хафизу — путь к выходу из деревянного барака столярной мастерской. Тела обгорят настолько, что опознать их будет невозможно. Для этого трупы обольют бензином. Ни одна экспертиза не сможет ничего определить.
— Пожар — это обычная халатность или стечение обстоятельств: проводка, короткое замыкание, словом, производственная неприятность, приведшая к трагическим последствиям. Но за нее серьезно не накажут — пожурит начальство и простит. Не такая уж беда — два зэка загнулись.
…Время тянулось невыносимо долго. Уже часа два прошло, с тех пор как Хафиз, удостоверившись, что на нашем конце туннеля все в порядке, непредвиденных осложнений нет и мы готовы к дальнейшему развитию событий, удалился в зону тем же путем, что и пришел.
Мне предстоит, если наш план осуществится, еще раз сюда вернуться, изображая глубокую печаль по поводу безвременной гибели любимого дяди, оформить документы и выслушать душераздирающую историю о пожаре из уст лагерного начальства.
Так что в недалеком будущем Константин обзаведется местом на кладбище, его займет безымянный дублер, чье истинное имя никогда не будет выбито на могильной плите.
В ответ на вопрос, откуда взялись трупы, узбек поведал историю о том, что Саид и Кемаль съездили в областную больницу.
Неподалеку от нее есть кладбище, где за казенный счет хоронят бездомных бродяг и одиноких людей, у которых не осталось родственников. У бродяг, как правило, документов нет, и, когда они умирают, их хоронят под номерами в безымянных могилах.
Узбеки познакомились со служащим морга одной из областных больниц, горьким пьяницей и законченным циником, который без лишних расспросов помог новым друзьям за выпивку и денежное вознаграждение в необычном деле — подыскать пару подходящих «бесхозных» мужских трупов среднего роста и среднего возраста, без особых примет.
Подходящие кандидатуры найдены и терпеливо ждали в холодильной камере морга до сегодняшнего дня. По документам они уже давно в земле, а на самом деле скоро превратятся в более примечательные личности, чем сами были при жизни — в московского коллекционера живописи и авторитетного узбекского вора.
      
ЛЕТЧИК БЕЗ ГОЛОВЫ

Эта встреча произошла примерно за месяц до побега из лагеря. По заданию редакции журнала я отправился в Финляндию в качестве спортивного журналиста.
В Хельсинки должен был состояться чемпионат Европы по легкой атлетике, и мое редакционное начальство весьма кстати вспомнило, что я в недавнем прошлом был неплохим спортсменом — как-никак кандидат в мастера спорта СССР — и регулярно писал о спорте, в том числе и о легкой атлетике.
Точнее сказать, я сам прозрачно намекнул главному редактору, что хотел бы попасть на чемпионат Европы, и тот пошел мне навстречу.
Но истинная цель поездки не имела никакого отношения к журналистике.
Бульвар в центре Хельсинки, на котором расположился уютный пивной ресторанчик, так и назывался «Булеварди», что вполне воспринимаемо и понятно для русского уха.
Мы с новым знакомым сидели в пивной, которая по праву снискала популярность у мужской половины населения столицы Суоми.
Честно говоря, слыша финскую речь, я чувствую себя полным идиотом, неспособным понять хотя бы пару отдельных слов. И, наверное, я не одинок.
К примеру, на всех европейских языках слово «телефон» звучит одинаково. А чухонцы изобрели свой, ни на что не похожий вариант слова «телефон» — «пухелин».
Так и во всем остальном, за исключением нескольких слов, понятных большинству европейцев. За неделю пребывания в провинциальной столице этой приятной для русского человека страны, напоминающей старый Питер, я научился различать в чужой для русского уха речи интернациональные слова — «мандарини», «апельсини», «кретини».
Слово «кретини» я впервые услышал сегодня.
Местный алкаш, подсевший ко мне на скамейку в парке, где я ожидал встречи с человеком по имени  Рейма Руханен, долго и старательно объяснял мне, лопоча по-своему, смысл жизни и без сомнения рассчитывал вытащить из меня пару монет на выпивку.
После долгих безуспешных попыток втолковать русскому «дауну», что тому надо раскошелиться, и окончательно в нем разочаровавшись, поклонник Бахуса обиженно удалился на неверных ногах. Через несколько шагов он с задумчивым видом обернулся и, смачно плюнув, выразительно повертел пальцем у виска, с искренним чувством произнес внятным, пропитым голосом: «Кретини!»
И я его прекрасно понял.
Слава Богу, в Финляндии второй государственный язык — шведский. Поэтому с его помощью можно при необходимости объяснить все, что нужно.
Именно этот, привычный, ставший в последнее время почти родным язык сейчас служит мне средством межнационального общения с одним сорокалетним финским переростком, не потерявшим с течением лет юношеской безрассудности, стремления ввязываться в авантюры и желания рисковать своей непутевой башкой.
За столиком напротив, неторопливо потягивая пиво из большой кружки, сидит разгильдяй и искатель приключений, бывший боксер-профессионал и пилот-любитель, бузотер и хронический нарушитель закона Рейма Руханен.
Как, говорится, человек инфернальной внешности и крамольного образа жизни. Причем злостный нарушитель не только своего, финского закона, но и законов тех государств, где ему довелось бывать и где он регулярно попадал в черный список лиц, которым нежелательно выдавать въездную визу.
И таких стран, где Рейма является персоной нон грата, с каждым годом становится все больше. Но, надо отдать ему справедливость, нарушает финн законы не из корысти или желания причинить кому-то вред, а, что называется, исключительно из «любви к искусству», по велению авантюрной души и неуемного темперамента.
Как говорится, у богатых — свои привычки. А этот тип действительно богат. Темпераментом, внешностью и повадками он чем-то похож на знаменитого рок-певца Мика Джаггера.
Кожаная куртка, небритая, потертая неправедным образом жизни физиономия, джинсы, длинные с проседью волосы, темные очки, дорогущая американская машина — вездеход «Хаммер». Все это, а также бесшабашно-наглое выражение лица внушали мне уверенность в успехе миссии.
 Для выполнения авантюрного плана необходим именно этот «отвязанный» мужик, который искренне и откровенно тяготится прелестями безмятежной комфортной жизни. От нее он чахнет, в комфорте тоскует и оживает лишь тогда, когда попадает в экстремальные ситуации, будь то прыжки в воду без страховки с пятидесятиметровой скалы, охота на крокодилов в джунглях Амазонки или прыжки с парашютом на сверхбольших и сверхмалых высотах.
Мигель когда-то давно, несколько лет назад, столкнулся с этим любопытным человеком и сохранил память о нем в своей нематериальной коллекции — паноптикуме странных индивидов. Он рассказывал мне такое, что, признаться, было трудно поверить в реальность этих историй.
В отличие от соотечественников этот странный финн — не флегматичный и не медлительный. И гуляющие по всему миру анекдоты о «горячих и темпераментных» финских парнях, способных лишь молча пить водку в неимоверных количествах и тупо таращиться друг на друга, к нему не относятся. И если сейчас удастся его уговорить, и финн возьмется за дело, то не последнюю роль сыграет его страстное увлечение последних лет — управление летательными средствами.
 Точнее — полеты на борту маленьких спортивных самолетов на низкой высоте куда вздумается, наплевав на преграды и границы.
Именно за эти прегрешения Рейма год назад окончательно и бесповоротно лишился лицензии пилота-любителя. Против него возбудили уголовное дело, состоялся суд.
Ему грозило серьезное наказание, и только чудом он отделался огромным штрафом и условным сроком заключения.
Но с него все как с гуся вода, и, как мне рассказал Мигель, парень, побыв примерным паинькой пару месяцев, заскучал и вновь принялся за старое.

Будучи обладателем полученного по наследству фамильного поместья площадью более двадцати гектаров, Рейма также является владельцем старинного замка, псарни, луга, который он приспособил в качестве личного аэродрома, и ангара, в котором разместились два спортивных самолета.
Финну не нужно заботиться о хлебе насущном, банк исправно начисляет проценты на его миллионы. Семьей он не сумел или не захотел обзавестись.
Путешественник и авантюрист по натуре, Рейма развлекался тем, что ставил новые экстремальные задачи и, порой рискуя жизнью, осуществлял их. А затем, отдохнув недельку-другую, придумывал какое-нибудь новое безумие, не жалея времени и денег на его осуществление.
И поскольку я не мог купить услуги этого парня за деньги, то рассчитывал лишь на то, что его можно вовлечь в дело лишь рискованной авантюрой.
Я понимал, что с таким человеком не следует разводить долгих предисловий. Поэтому с ходу перешел к делу.
— Спасибо, Рейма, что согласился встретиться, — начал я разговор.
Мигель в недавнем телефонном разговоре с финном упомянул, что его другу, то есть мне, понадобилась помощь в чрезвычайно важном деле. Он не сказал, в чем заключается эта помощь, упомянул только, что речь идет о деле, связанном с немалым риском. И просил его выслушать меня и, по возможности, помочь.
— «Я в курсе», —произнес в ответ Рейма. — Мне звонил из Стокгольма Мигель. Слушаю тебя внимательно.
— Если коротко, нужно, чтобы ты совершил полет на малой высоте через советско-финскую границу в районе Выборга или в любом другом месте, которое ты определишь сам, забрал человека и привез его в Финляндию.
— И всего-то? — совершенно не удивившись, с легкой ехидной усмешкой ответил Рейма. — Может, твоему парню проще купить тур в Финляндию, скажем, из Ленинграда, и приехать сюда, как это делают нормальные люди — на поезде или на рейсовом автобусе? А потом рвануть отсюда в Швецию и попросить политического убежища. А то ведь финны могут отправить его обратно.
— Поехать в качестве туриста не получится, — в тон ему ответил я. — Ты же знаешь, что без партийного решения нас, советских людей, даже в Болгарию не пускают, не говоря о капиталистической Финляндии.
— А человеку этому благословения коммунистической партии не получить по двум причинам. Во-первых, из этой самой партии его исключили, когда посадили в тюрьму. А во-вторых, в лагере строгого режима туристический бизнес, как ты понимаешь, не слишком развит. Путевки в Финляндию или Швецию там не продают. В основном культивируются пешие походы по таежным лесам.

— Так, значит, твой человек к тому же и в лагере? — спросил с нескрываемым изумлением Рейма. — Надо сказать, это добавляет пикантности и делает предложение настолько привлекательным, что трудно найти благовидный предлог, чтобы отказаться. А торжественная встреча с артиллерийским салютом будет? Я боюсь, будет дан залп по моему бедному самолетику. И дырок у меня в заднице будет не меньше, чем в хорошем дуршлаге. В общем, скажу, что все, что я от тебя пока услышал, звучит не более чем занятно, так как предложение вряд ли осуществимо. Если не застрелят, будем вместе отбывать наказание всю оставшуюся жизнь. И при всей моей любви к идиотским авантюрам это, пожалуй, слишком.
— Задача будет не настолько сложной. Для тебя, во всяком случае. Доставить дядю к месту встречи — моя проблема. Я читал в старых шведских газетах о твоих подвигах.
— Правда, ехидные журналисты обозвали тебя авантюристом-шизофреником, пилотом без головы, осмелившимся отправиться нелегально в СССР на спортивном самолете — вызволять семью диссидента Василия Коваля, получившего политическое убежище в Швеции после побега с корабля во время стоянки в Стокгольме. И, насколько известно, план провалился не по твоей вине.
— Да, тут журналисты не наврали, но, не знаю почему, чувствую себя немного виноватым, — ответил Рейма. — Ведь я и до того случая пару раз на низкой высоте пересекал границу в районе Выборга. Исключительно из спортивного интереса:
— хотелось пощекотать нервы и перехитрить пограничников с их радарами. Поднимись я чуть выше, и все — виден как на ладони, опустись чуть ниже — зацепишь за верхушки деревьев, и, как говорят у вас — прости-прощай, Одесса- мама!

...Летчику надо было обмануть и своих, финских, пограничников, и наших. Ему тогда удалось благополучно перелететь в район приграничной полосы, где почти целый день он ждал жену и дочь Коваля.
Но судьба оказалась не на их стороне. Бедняги перепутали место встречи, заблудились и попали прямо на пограничную заставу. А там уж пограничники сообразили, что к чему.
Может, женщины отговорились бы как-то и сумели бы внушить властям, что не собирались бежать к главе семьи в Швецию. Но их передвижение отслеживали — как-никак семья перебежчика. Поэтому и путешествие в район Выборга вызвало подозрение. Да и «перебежчик» невольно «помог», вот история и выплыла наружу.
— Не везет так не везет, — продолжал свой рассказ летчик, — когда я летел домой, не замеченный русскими радарами, и уже собрался было тихо приземлиться на моем небольшом аэродроме рядом с загородным домом, финские пограничники засекли самолет. Буквально через час я был доставлен на допрос.
Я, конечно, ничего не сказал про Ковалей, отговорился тем, что своим перелетом хотел лишь доказать самому себе, что смогу незамеченным пересекать границы. Но это, к сожалению, не помогло беднягам.
История о полете к русским просочилась в прессу, обросла фантастическими подробностями, получила огласку и в Финляндии, и в Швеции, где живет Василий Коваль.
Естественно, следователи, которые вели дело Коваля и его семьи, сообразили, что к чему. Прижали женщин на допросе, они признались и рассказали всю эту эпопею. Слава Богу, тюрьмы нам, участникам, удалось избежать.
Я знал эту историю: мир внимательно следил тогда за развитием событий, советские власти изобразили гуманизм перед международной общественностью.
Власти ограничились тем, что слегка пожурили виноватых. Приняли во внимание, что женщина с ребенком, да и муж-перебежчик постоянно торчит с плакатом у ворот советского посольства в Стокгольме, нервирует посла выкриками и плакатами, и оставили семью на свободе, но выехать, естественно, не дали.
А вот лицензии пилота не очень законопослушный гражданин Финляндии, похоже, лишился навсегда.
 Пришлось выплатить по решению суда Хельсинки крупный денежный штраф. К тому же летчик попал в немилость у советских пограничников и был внесен в «черный список».
— Об этом меня известили финские власти после того, как к ним пришла официальная бумага с требованием расследовать инцидент, строго наказать виновных и впредь не допускать подобных безобразий.
— Финским пограничникам, кстати, тоже изрядно попало за то, что они с самого начала не сумели засечь меня на границе, когда я летел на встречу. И теперь, как ты, возможно, догадался, я могу путешествовать по вашей вечно юной, прекрасной стране исключительно в кандалах, если, конечно, незаконно туда проникну. Так что сам видишь, сегодняшнее предложение на редкость «заманчиво» и «своевременно». Мало найдется на белом свете идиотов, которые приняли бы его. Впрочем, похоже, ты всерьез надеешься найти такого кретина в моем лице. Я уж не знаю, что тебе наговорили, но, наверное, все глупости, которые мне приписывают, или почти все, я действительно совершил. И, честно говоря, не сожалею.
— Ответь мне, наконец, ты согласен?
— Чёрт с тобой, уговорил. Сейчас мне вдруг захотелось повторить то, что не удалось год назад, и доказать самому себе, что я это могу. Я попробую вывести твоего ненаглядного дядю на самолете в Финляндию, а затем, если доберемся благополучно, помогу добраться до Стокгольма. У меня есть катер, и он способен, если не будет шторма, без проблем пересечь Балтийское море. Но ситуация сильно осложнилась.
— На финско-советской границе усилен контроль после прошлогоднего «исторического» рейда. Представь себе, ваше пограничное начальство разогнали или, в лучшем случае, понизили в должности.
— Сам понимаешь, с какой радостью они примутся ловить виновника позора. Вот уж, действительно, это будет трогательная встреча «старых друзей». И другая сторона — финны — порадуются вместе с коллегами и поднимут тост за нерушимость государственных границ.
Хорошо бы история не повторилась по известной теории вашего любимого классика. Кажется, это Маркс, изучая путь человеческой цивилизации, сказал: «История повторяется дважды: сначала как трагедия, потом — как фарс». Остается надеяться, что основоположник марксизма не всегда прав. Впрочем, что касается нас, неправ он будет в любом случае. Если проиграем, то для победителей наше поражение будет действительно фарсом, а для нас — трагедией.
Знаешь, какая мысль пришла в голову? Рейма прищурил глаз и лукаво подмигнул. — Люди, как правило, одноразовые существа. Одна-единственная жизнь, одна жена, одна профессия, затем — пенсия, кефир, клистир, сортир. Я этого боюсь. Поэтому и пытаюсь все время вырваться за пределы очерченного круга, чтобы, как цирковая лошадь, не бегать по одному и тому же маршруту, пока не упадешь замертво.
Хорошо, если загнешься сразу. А вдруг, не дай Бог, немощная старость? Ну что же, чем сложней задача, тем интереснее преодолеть препятствия. Во всяком случае, будет что вспомнить в старости, если, конечно, до нее удастся дожить.

             ПОСЛЕДНЕЕ ИСПЫТАНИЕ

…Ночь я провел за рулем, но чувствовал себя на удивление бодро. Возможно, нервное напряжение или крепчайший кофе из термоса, который я время от времени прихлебывал во время кратких остановок, бодрил уставший организм.
Мы выехали из Москвы в три часа ночи с тем, чтобы большую часть пути преодолеть в комфортных условиях, до того, как на оживленной магистрали «Москва—Ленинград» начнется столпотворение и скорость передвижения резко снизится.
Рядом со мной — Константин Щербаков. Собственно, по паспорту он совсем не Щербаков и не Константин, а Владимир Бобренев, ответственный работник Министерства культуры. Реальный Бобренев действительно трудится в юридическом отделе Министерства культуры и, естественно, не знает, что его честным именем пользуется беглый заключенный.
Он давным-давно забыл о том, как потерял паспорт во время отпуска на юге. Выпил лишнего в местном ресторанчике. Вернувшись домой, растеряха, как полагается, написал заявление в отделение милиции по месту жительства, его помытарили пару недель, затем выдали дубликат паспорта.
На самом деле Владимир не терял паспорт, а его «увел» из кармана гибкими пальцами пианиста курортный карманник по специальному заданию Демьяна. Ведь Константину необходим паспорт, владелец которого соответствовал бы ему по возрасту и внешним данным.
Фотографию, правда, пришлось переклеить. В криминальной среде есть спецы и по этому делу, работа выполнена профессионально, и ничто не вызывает сомнений в подлинности документа.
И теперь паспорт лежит в кармане пиджака Кости, и сам он, такой благообразный, с небольшой ухоженной бородкой, похож не на арестанта, а на последнего российского императора. Никто бы не сказал, глядя на Костю, на его элегантный костюм, дорогие часы «Омега», что еще пару недель назад этот интеллигент носил лагерную робу и делал табуретки в столярной мастерской.
 Константина и сегодня не покинуло чувство юмора, и, казалось, нынешняя непростая ситуация, в которой мы оказались волею судьбы, больше  развлекает, чем тревожит его.
А дело предстояло, мягко говоря, совсем не простое.
Мы, как и планировали, быстро преодолели путь между Москвой и Питером и в полдень остановились неподалеку от междугороднего телефонного пункта.
Я позвонил в Хельсинки в редакцию журнала и сообщил о том, что сегодня прибываю на машине во второй половине дня, и поинтересовался, заказана ли гостиница.
Разговор был коротким и деловым, и работники спецслужб, в чьи обязанности входит подслушивать международные телефонные звонки, получили информацию: журналист Андрей Викторов остановится на денек в Хельсинки на пути в Стокгольм, куда он направлен из Москвы в командировку в корреспондентский пункт журнала «Мир и человек».
Наверное, они посмотрят, что это за фрукт. Выяснят, все ли в порядке, и, поскольку виза в загранпаспорте у него есть, оставят в покое, так как ничего интересного для компетентных органов этот телефонный разговор не представляет.
На самом деле безобидный разговор был контрольным сигналом для Рейма Руханена.
Ровно через три часа после звонка он посадит самолетик на безлюдной проселочной дороге в погранзоне, которая начинается от Выборга и тянется несколько десятков километров до самой границы, заберет Костю и, не теряя ни минуты, возвратится в Финляндию.
А я поеду, как и положено добропорядочному гражданину, через контрольно-пропускные пункты, сначала через наш, а затем и через финский.
До пункта пограничного и таможенного контроля необходимо высадить Костю в условленном месте.
Какую-то часть пути ему придется проехать в багажнике. Немного неудобно для солидного человека, но ничего не поделаешь. Жизнь заставит — вчетверо сложишься.
 В багажник ему надо поместиться до приезда в Выборг. Дальше мы поедем в пограничной зоне к финской границе.
Первый контрольно-пропускной пункт не предусматривает тщательного досмотра — пограничники не останавливают машины, а лишь фиксируют, что автомобиль с таким-то номером и количеством пассажиров движется к границе и сообщают информацию на следующий пункт.
Километров за десять до границы машину остановят на посту. И тут проверка документов и досмотр — по полной программе. А на границе еще один, последний контрольно-пропускной пункт.
Именно между первым и вторым постом надо высадить Костю, и далее судьбу решит удача.
Я поеду дальше, к границе, и самым что ни на есть законным способом пересеку ее, получив штампы в загранпаспорте от наших и финских пограничников.
А Константин, выбравшись из багажника, станет «человеком-невидимкой». Это он умеет делать, — поскольку на войне участвовал в разведывательных операциях и знает не в теории, а на практике, как маскироваться на местности.
Пойдя по боковой тропинке, Костя углубится в лес на несколько сотен метров и, затаившись, будет терпеливо ждать своего авиарейса. Надеюсь, прибытие состоится по расписанию, и самолет приземлится в два часа дня.
Я мысленно поблагодарил Бога за погоду, а синоптиков — за то, что они не ошиблись прогнозом.
Низкая облачность, тучи, казалось, цепляют верхушки деревьев. Пилоту, конечно, нелегко ориентироваться, но Рейма уверил меня, что именно при таких метеорологических условиях возрастают шансы на успех.
— Знаешь, Андрей, я опытный летчик, могу ориентироваться в сложных погодных условиях, — говорил финн, когда мы обговаривали детали предстоящей операции. При ясной погоде шансы перелететь через границу незамеченным резко снижаются. Я полечу низко, радары не засекут, да и с земли пограничники вряд ли заметят. А место приземления я найду в любую погоду, в дождь или туман, хоть днем, хоть ночью.
Рейма посадит летательный аппарат на знакомой проселочной дороге, где он когда-то совершал посадку.
И если судьба милостива, а финские пограничные службы достаточно беспечны, то вечером мы будем в безопасности.
И только когда Щербаков, наконец, доберется до Стокгольма, можно будет спокойно вздохнуть.
 Мигель возьмет все в свои руки. Да и дядюшка Гуннар не оставит его в беде.
…Я тормознул автомобиль у перекрестка, там, где шоссе, ведущее к контрольно-пропускному пункту, пересекается с грунтовой проселочной дорогой. На всякий случай открыл капот машины, чтобы со стороны казалось: водитель остановил автомобиль из-за неполадок в моторе и пытается исправить поломку.
Наползал густой туман, и зона видимости сужалась. Убедившись, что поблизости никого нет, я открыл багажник, и Константин, освобожденный от плена, выбрался на свободу, разминая затекшие ноги.
Оглядевшись по сторонам и сориентировавшись на местности по карте, он надел на плечи небольшой рюкзак, ободряюще подмигнул мне и нырнул в густой ельник.
Через мгновенье лишь слегка покачивающаяся ветка напоминала о том, что человек скрылся в густом ельнике. Ни звука, ни шелеста, как я ни вслушивался. Армейские разведчики умеют маскироваться, даже если они и бывшие разведчики. Военные годы закалили Константина, физическая сноровка не подводила до сих пор.
Я достал термос и налил себе крепкого кофе. Необходимо подкрепиться перед последним, решающим броском, бессонная ночь за рулем начала давать о себе знать. Веки отяжелели, а голова гудела, как трансформатор высокого напряжения.

Сделав большой глоток, я на секунду прикрыл глаза.
У событий есть странная особенность. Они идут в связке — и хорошее, и плохое. Это часто используют в анекдотах.
Передо мной бесшумно, как призраки, возникли офицер и двое солдат-пограничников, один из них держал на поводке немецкую овчарку свирепого вида.
Остолбенев на мгновенье, я невольно сжал алюминиевый стакан так, что он хрустнул в руках, и думал лишь о том, чтобы побелевшим лицом не внушить подозрений пограничному патрулю.
И еще о том, что где-то совсем близко в кустах прячется Константин и ему несдобровать, если проклятая зверюга, натасканная вылавливать чужих, его почует. И для нее будет истинный кайф поймать в кустах очередного нарушителя государственной границы.
Капитан козырнул и спросил:
— Почему остановились, что-нибудь случилось с машиной? Стараясь выглядеть как можно естественнее, я ответил:
— Все в порядке, остановился отдохнуть после долгого пути из Москвы и выпить чашку кофе.
Капитан вежливо попросил предъявить документы.
Мелькнула мысль: появись патруль минутой раньше, он бы воочию наблюдал, как я выпустил подозрительного типа из багажника.
И бесславно закончилась бы наша авантюра.
Вдруг они что-нибудь заподозрили или заметили? Не дай Бог, у патрульных возникнет подозрение, что что-то не так.
Я заставил себя приветливо улыбнуться, хотя чувствовал, что улыбка похожа на гримасу, и, поставив чашку с кофе на капот, предъявил капитану загранпаспорт, права и страховку автомобиля, необходимую при выезде за рубеж. Все документы в порядке.
Сейчас пограничники попросят открыть багажник, чтобы убедиться, что в нем никто не прячется. Багажник действительно пуст, но проклятый кобель, обученный ловить нарушителей, почует человека, который недавно покинул багажник и прячется неподалеку.
И псина бросится по следу, для нее обнаружить нарушителя — пара пустяков. Разве что запах кофе помешает, кофейный аромат распространился вокруг, так что есть небольшая надежда.
А если «сгорим», то и финскому другу  не поздоровится — объявят повсеместную тревогу, и спортивный самолет-нарушитель обнаружат в два счета.
В лучшем случае — заставят совершить посадку на приграничной территории, а в худшем — просто-напросто собьют.
Капитан внимательно просмотрел бумаги, убедился, что они в порядке, и повернулся к машине.
— Откройте, пожалуйста, багажник.
В его голосе не было беспокойства или подозрительных ноток. Рутинная процедура.
Я достал из кармана ключи и открыл багажник. Он почти пуст. Обычный «джентльменский» набор автолюбителя — ключи, домкрат, аптечка, запасное колесо.
Офицер кивнул головой одному из патрульных.
Солдат приподнял запасное колесо, привычным движением наклонился, заглянул под днище машины, но ничего подозрительного не обнаружил.
Я косился на собаку. Пес нервничал, рычал, озирался, но понять его поведение из всех присутствующих мог, наверное, только я. Собака учуяла — в багажнике недавно кто-то был, и теперь не могла сообразить, куда подевался этот человек.
В конце концов сержант, хозяин пса, сердито одернул питомца, и тот, обиженно прижав уши, уселся у ног хозяина. А я, получив разрешение закрыть багажник, облегченно вздохнул.
— Постарайтесь не останавливаться до границы, — напутствовал на прощание капитан. — Это режимная территория, не место для отдыха и прогулок по лесу. Здесь вы не имеете права задерживаться. Быстрее допивайте кофе — и в путь. До границы недалеко, пройдете пограничный и таможенный контроль на нашем контрольно-пропускном пункте и затем на финском.
— Пограничная зона у финнов небольшая, и через несколько минут сможете остановиться и отдохнуть в Финляндии, в каком-нибудь придорожном кафе.
Я пообещал точно выполнить инструкции, и с облегчением смотрел, как патруль исчезает в тумане за деревьями. Кофе по понятной причине не лез в горло, и я выплеснул остатки. Перед тем, как сесть в машину, я прислушался, но не услышал ни единого звука.
Константин, наверное, уже добрался до места, где запланирована посадка самолета.
Мне, конечно, хотелось убедиться, что с Константином все в порядке, но времени не оставалось. После предупреждения пограничников о необходимости убраться как можно скорее торчать здесь было, по меньшей мере, опасным идиотизмом.
Мелькнула мысль: нет худа без добра, может, и хорошо, что я нарвался на пограничный патруль. Это значит, что следующий обход через четыре-пять часов. Шансы прилететь и улететь незамеченным у Рейма не столь уж плохи.
…На пограничном пункте стояло несколько легковых машин. Грузовой транспорт шел через особый проход и досматривался с особой тщательностью.
У домика, мимо которого двигались легковые автомобили, стояли пограничники и таможенники — две проверки на пути до финской границы.
Я заглушил мотор и вышел из машины с документами. Пограничник взял паспорт, внимательно посмотрел. Убедившись в наличии необходимых виз и печатей, он ушел в домик, прихватив документ.
А я остался один на один с таможенником. Он прочитал заполненную декларацию со скучающим выражением лица.
— Запрещенных к вывозу предметов нет? — полувопросительно, бесцветным голосом, поинтересовался он. — Я имею в виду валюту, советские рубли, ювелирные украшения, антиквариат, произведения искусства, литературу, наркотики?
— Ничего запрещенного нет, — спокойно, в тон ему ответил я. — Все, что везу, указано в декларации.
— А помимо этого? — таможенник проявлял занудливую настойчивость.
— Только ум, обаяние и талант, — нагло ухмыльнувшись, съязвил я.
— Мы не сомневаемся, что вы человек законопослушный, Андрей Викторович, — раздался знакомый голос из-за моего плеча.
Обернувшись, я узнал человека в штатском.
— Но, невзирая на вашу безупречную репутацию, хотелось бы соблюсти формальности и тщательно осмотреть автомобиль и багаж, который вы везете. Интеллектуальные ценности — ваш талант можете не предъявлять. — Сенатов саркастически ухмыльнулся уголками губ. — Надеюсь, возражать вы не будете.
— Разумеется, нет, — в тон ему отозвался я. — Я вижу, вы, Владилен Альбертович, и до сих пор одержимы навязчивой идеей, что у меня сохранились какие-то мифические ценности, которые могут порадовать ваше ненаглядное начальство. И, как мне представляется, совершенно ошибочно думаете, что я их хочу незаконно вывести за рубеж. И поэтому сейчас появились, как джинн из бутылки.
— Но могу вас разочаровать, — у меня ничего нет кроме высшего образования и простодушного характера. За что меня все и любят. И претензий ко мне ни у кого нет, даже у ваших генералов. Можете их спросить. А дядя, Константин Щербаков, как вы, не сомневаюсь, знаете, погиб во время пожара в лагере. Так что теперь вам и спросить некого каких-то мифических ценностях, которые вы ищете с маниакальным упорством, достойным лучшего применения.
Я откровенно издевался над капитаном, и он прекрасно это видел. Для такого наглого поведения были веские причины.
Предметы искусства, которые так интересовали капитана, в случае успеха предприятия, поджидают меня по ту сторону границы вместе с Константином Щербаковым, которого считают сгоревшим во время пожара.
Все, что так хотели получить следователи, они получили и знают — с меня взять нечего. Поэтому появление на пограничном пункте капитана Сенатова, скорее всего, было лишь его личной инициативой, вызванной неприязнью ко мне.
Проваландавшись с автомобилем минут сорок, под бдительным оком капитана простукивая двери, щупая обшивку, развинчивая, заползая под кресла и не добившись результата, озверевшие таможенники объявили наконец, что ничего не найдено, досмотр завершен, и я могу беспрепятственно продолжить путь. Пограничник вернул загранпаспорт с проставленным штампом, указывающим пункт пересечения границы: «Выезд — КПП Торфяновка».
Дружески подмигнув капитану Сенатову, который был не в силах скрыть кислой гримасы разочарования на и без того унылой физиономии, я сказал:
— Хочу, капитан, на прощанье подарить вам забавную открытку.
Я достал из портфеля яркую открытку, на которой была изображена задумчивая мартышка с надписью на английском языке: «Я уже давно не жалуюсь на жизнь».
На обороте открытки — продолжение: «Бесполезно, Jackass». Вручив сувенир капитану, я спокойным шагом направился к машине, спиной ощущая недоуменный взгляд.
— А что означает «Jackass»? — не удержался он от вопроса.
— Посмотрите в словаре, — бросил я через плечо. Мне почему-то не захотелось переводить капитану слово, которое на американском сленге означает «ослиная задница».
Через десять минут — именно столько времени прошло на прохождение формальностей на финской границе — я мчался по направлению к поместью Рейма Руханена, гадая, чем завершился его сегодняшний полет.
На его маленьком самолетике должен быть переправлен драгоценный груз. Это, в первую очередь, мой дядя Константин Щербаков. А помимо него — и то, что только что пытался найти с помощью таможенников капитан Сенатов.

ПРОШЛОЕ И НАСТОЯЩЕЕ — ТРИДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ. ИЮНЬ 2007 ГОДА

…Владелец сети антикварных салонов Андрей Викторович Викторов провел в доме на Новокузнецкой улице несколько часов. Бродил по комнатам, вспоминая местных обитателей: собственную семью, братьев Шаламовых, корейца Кима, татарина Гайнана, живших здесь когда-то, затем уселся на старой скамейке в глубине двора и все не мог отрешиться от событий, казалось, совсем недавнего прошлого.
Давным-давно все жильцы покинули этот дом. Многие ушли в мир иной. Сколько воды утекло с тех времен — детство, юность, окончание университета, первая поездка в Стокгольм… А затем — эта кошмарная история, растянувшаяся более чем на год, с арестом дяди. Сколько пришлось тогда пережить, сколько всего предпринять, прежде чем Константин Щербаков вновь оказался на свободе. Но и после он был вынужден долгие годы жить под чужим именем в другой стране.
Тогда задуманная им, Андреем, дерзкая авантюра спасения дяди успешно осуществилась, хотя несколько раз была на грани провала.
Прошло более трех десятилетий.
 Что изменилось с тех пор?
В Швеции, которая более двух столетий не воевала и имеет стабильное государственное устройство — все по-прежнему.
На троне — все те же симпатичные король и королева, уровень жизни — стабильно высокий, и социал-демократы с коммунистами традиционно борются с буржуазными партиями за места в парламенте — риксдаге.
В России, в отличие от консервативной Скандинавии, жизнь кардинально изменилась — и государственный строй, и политическая система, и идеология, и отношение людей друг к другу.
Мир стал более жестким, и не все смогли это выдержать.
Наряду с обретенными безусловными общечеловеческими ценностями, такими так свобода личности, слова, вероисповедания, неприкосновенность частной собственности, возможность путешествовать и жить за границей, не считаясь предателем своей страны, возникло много негативного, характерного для периода «дикого капитализма», который пришлось пережить в свое время многим ныне преуспевающим странам.
 В стране существует армия бездомных,  беспризорных детей, которые являются резервом для преступного мира. Привычными на газетных страницах стали слова «киллер», «заказное убийство», «обманутые вкладчики», «торговля героином».
Идеологические догмы, еще вчера казавшиеся незыблемыми, канули в вечность. Значительная часть молодежи с трудом представляет, кто же такие Ленин и Сталин, для нее это исторические персонажи, почти такие же далекие от нас, как хан Батый или Александр Македонский.
Как говорили мудрые китайцы — не дай Бог жить в эпоху перемен! Но надежда, что трудности и невзгоды постепенно уйдут в прошлое, остается. Время все меняет.
Давным-давно, в семидесятые годы прошлого века, молодой тогда журналист Андрей Викторов, его дядя Константин Щербаков и другие участники долгой истории пережили немало приключений, которые благополучно завершились.
Обосновавшись после побега из СССР в Стокгольме, Константин отрастил усы, почти такие же шикарные, как у Мигеля, слегка изменил внешность, поэтому его племянник не сразу признал в нем прежнего отставного полковника Щербакова, который, согласно официальным документам, погиб во время пожара в лагере строгого режима.
Обгоревший труп московского коллекционера, который Андрею Викторову, как близкому родственнику, выдали в закрытом гробу, сожжен в крематории и захоронен в Москве, в колумбарии Донского монастыря.
Теперь никакая экспертиза, если, не дай Бог, кто-то вздумал бы ее провести, была не в силах доказать, что покойник — не Константин Щербаков. В Швеции он предпочел носить другое имя — Кнут Шеберг.
Кнут оказался способным лингвистом и вскоре бойко заговорил по-шведски с легким стокгольмским диалектом, и мало кто заподозрил бы в нем иностранца.
Мигель  доволен, что заполучил толкового и надежного компаньона. Друзья долгие годы преуспевали на ниве антикварной торговли, пока в связи с преклонным возрастом не отошли от дел, передав бизнес племяннику Константина Андрею Викторову.
Русская художница Даша Иванцова приехала сюда на пару месяцев по линии Министерства культуры с выставкой картин, и, получив приглашение от крупного издательства работать художником-оформителем, решила не возвращаться на родину, несмотря на уговоры посольства и министерских чиновников.
Впрочем, поскольку решение художницы не имело ничего общего с политикой, а объяснялось лишь профессиональным интересом, соотечественники из консульства отстали. Шведы без промедления предоставили ей вид на жительство.
 В Стокгольме Даша познакомилась с антикваром Кнутом Шебергом и счастлива с ним в гражданском браке.
Мигель в начале семидесятых годов подарил пятнадцать картин русских авангардистов Третьяковской галерее и разумно позаботился о том, чтобы дар широко осветила пресса и в СССР, и на Западе. За вклад в развитие культуры испанец получил орден Дружбы народов и многократную въездную визу в СССР.
После распада СССР Мигель стал частым гостем российской столицы, которую любил с молодых лет.
Картину Клода Моне «Елисейские поля» и папку с рисунками Дрезденской галереи, которые сыграли ключевую роль в жизни многих людей, Константин поместил в хранилище солидного банка в Стокгольме, где они пребывали несколько лет, до тех пор, пока владелец не вернул их домой.
Истинная история исчезновения Константина Щербакова и рождения Кнута Шеберга до сих известна лишь нескольким людям.
Некоторые из них уже отошли в мир иной ввиду возраста или других причин, часть живы.
Главные участники авантюры — сам Константин, старший следователь Владимир Колтун, Мигель, узбекский вор Хафиз, его русский товарищ Демьян Шаламов, авантюрист Рейма из Хельсинки, шведский дядя Андрея — полицейский Гуннар и, конечно, сам Андрей Викторов могли бы пролить свет на эту историю.
Если, конечно, собрать всех вместе за круглым столом, и каждый расскажет ту часть приключения, которая известна именно ему.
Интересно, что выдающееся «достижение» финна Рейма Руханена по нарушению государственных границ и вторжению в воздушное пространство других государств было превзойдено в 1987 году немцем Матиусом Рустом, сумевшем довести свой легкомоторный самолет до Красной Площади.
Рекорд воздушного пирата был несколько необычным, что даже спустя много лет о нем вспоминают крупнейшие средства массовой информации.
Владимир Колтун, с которым у Андрея Викторова сохранились приятельские отношения и по сей день, ушел в отставку в звании полковника, ныне собирает картины современных художников, нередко спрашивая совета у Андрея.
А тот, в свою очередь, покупая что-то для себя, обычно ориентировался на вкусы Константина и Мигеля.
В основном прислушивался к Мигелю, имевшему охотничье чутье на талантливых современных живописцев. Что ж, советоваться — искать одобрения собственным вкусам. И хорошо, когда их одобряет тот, кто сам одним из первых обратил внимание на работы Зверева, Немухина, Шемякина, Арона Буха, Омара Чхаидзе и других художников как традиционного направления, так и российского «андерграунда».
И как потом спустя много лет выяснилось, Мигель оказался прав в своих оценках. Неизвестные широкой публике мастера выросли в признанных художников мирового класса. В то время как многие придворные классики оказались забыты.
Что касается других участников прошедших событий, можно, пожалуй, упомянуть лишь Прокопюков — сына и отца, да капитана Сенатова.
У Геннадия Прокопюка после той истории жизнь наладилась. Сотрудничество со следствием, старательное «стукачество» принесло плоды — его жене дали всего пять лет и через год освободили по состоянию здоровья.
 Поначалу он пытался звонить Андрею,  стремился продолжать отношения. Но тот, естественно, держался от него подальше. Зла не держал, в конце концов, Андрею удалось использовать его втемную в своей игре. Но лучше для всех, если пути этих двух людей впредь не пересекутся.
А его гнусный папаша, который в свое время отправил многих людей, в том числе и отца Андрея Викторова в сталинские лагеря, почитай — на тот свет, в начале семидесятых скоропостижно скончался, как говорили, от инфаркта.
По скромному некрологу в одной из газет стало известно, что   Антон Прокопюк  был  также заслуженным работником культуры.
Случился инфаркт неожиданно, после ночного телефонного звонка. Видимо, доносчик услышал нечто такое, что сердце не выдержало. Кто звонил, и о чем был разговор, осталось тайной. Но не исключено, что свершилось возмездие. У преступлений, которые были на совести Прокопюка, нет срока давности.
Старший следователь Сенатов был вынужден уволиться из органов после того, как его сестра вышла замуж за африканца. Близких контактов с иностранцами в «конторе» не поощряли.
Он пытался устроиться в коллегию адвокатов, но адвокаты не приняли его в свое сообщество, и судьба отставного капитана была предрешена — до пенсии работать юрисконсультом на маленьком предприятии.
Мигель и Константин постоянно твердили, чтобы Андрей перебрался в Стокгольм навсегда. На этом настаивал и его дядя Гуннар, ушедший на пенсию.
Как-никак, Андрей — единственный родственник и наследник старого полицейского, и он также хотел, чтобы племянник находился поблизости.
Долорес, племянница Мигеля, хотя и утверждала, что готова ждать возлюбленного вечность, но просила так же, как и другие близкие люди, поторопиться с переездом, пока она не стала пенсионеркой.
В конце концов пришлось пойти им навстречу.
Вот уже долгие годы Андрей живет в Стокгольме, возглавляет семейный бизнес, счастлив в браке с Долорес, но скучает по суетной, веселой, безалаберной, ни с чем не сравнимой жизни, за которую так любят столицу коренные москвичи.
Примечательно, что даже у благополучных, богатых иммигрантов — бывших российских граждан — когда речь заходит о прошлой жизни, со всеми ее проблемами и невзгодами, появляется необъяснимая грусть в глазах.
…Антиквар Андрей Викторов очнулся от своих долгих раздумий. Пора возвращаться в 2007 год, в реальный мир.
Он услышал шаги менеджера, который с утра упорно пытается продать ему дом далекого детства.
— «Стоит ли его покупать?» — Андрей уже в который раз задал себе этот вопрос.
Ясно одно — жить здесь он не будет. Слишком много поселилось в нем призраков прошлого, и не хотелось бы их тревожить. Пусть и они не тревожат живых. Кто покупает прошлое, в конце концов продает настоящее.
Но в то же время жаль, если старый особняк попадет в чужие руки. Все сломают, перестроят по-новому, и образы далекого прошлого уйдут в изгнание отсюда навсегда.

Андрей понял, как он поступит.
Он повернулся навстречу вернувшемуся после двухчасового отсутствия менеджеру Виталию Михайловичу, и тот, не спросив ничего, прочел окончательный ответ в глазах антиквара.