Горящая тень. Запах озона и страха

Город жил — он переливался разными цветами, захлебываясь в собственном сиянии, словно пытался ослепить каждого, кто осмелится заглянуть глубже его неонового фасада. Повсюду, на гигантских медиа-фасадах, мелькали лица на постерах. Безупречные улыбки, отретушированные до тошноты взгляды — они изображали фальшивую, глянцевую радость от обладания очередной вещицей, которая якобы должна была сделать их счастливыми. Этот визуальный шум давил, заставляя верить, что в этом мире нет места боли, только бесконечное потребление.

Словно стайка птиц, группа одинаковых белых аэрокаров летела к огромному стеклянному куполу. Их гладкие, зеркальные бока отражали огни города, превращая полет в завораживающее световое шоу. Они двигались в идеальном строю, неся в своих недрах тех, кто считал себя хозяевами этого сияющего рая. Под этим куполом жизнь текла по иным законам — там роскошь возводилась в абсолют, а за каждой улыбкой скрывался холодный расчет.

А затем они начали опускаться. Белые аэрокары, только что казавшиеся стайкой вольных птиц, теперь послушно замедляли ход, выстраиваясь в очередь на посадку. Один за другим они мягко касались платформы, выпуская своих пассажиров. Это было пестрое, сюрреалистичное зрелище: представители разных рас, от привычных человеческому глазу до самых экзотических обитателей дальних секторов, выходили наружу. Они сливались в единый поток, чинно и целеустремленно направляясь к огромной круглой двери, которая зияла впереди, словно вход в иное измерение.

Из одного аэрокара, чья лакированная поверхность еще поблескивала от пролета сквозь неоновые облака, вышли парень и девушка. Она сразу приковывала к себе взгляд. Ее огненно-рыжие волосы, казалось, жили собственной жизнью — они поблескивали золотом в искусственном свете купола, переливаясь от каждого движения. Весь этот каскад удерживался лишь самой простой белой заколкой, которая выглядела почти вызывающе скромно на фоне окружающего пафоса.

Темная помада на ее губах резко контрастировала с бледностью кожи, придавая лицу неожиданную серьезность. Этот глубокий, драматичный оттенок словно накладывал на нее невидимую маску, делая ее непривычно взрослой, почти чужой для самой себя еще вчерашней. В ее облике больше не было детской легкости — только решимость и тяжесть тайны, которую она несла с собой под этот купол.

Ее спутник шел рядом, и в их молчании чувствовалось натяжение, сравнимое с гулом генераторов этого города. Они приближались к круглой двери, за которой их ждало то, что навсегда изменит расклад сил в этой истории.

Руководитель группы, чья фигура казалась почти монолитной в этом стерильном свете, решительно подошел к двери. Его движения были отточены до автоматизма: пальцы стремительно, с едва слышным сухим перестуком, нажимали сенсоры на панели доступа. Короткий электронный сигнал подтвердил авторизацию, и тяжелая круглая дверь бесшумно ушла в паз, пропуская их внутрь.

Они шагнули в огромный зал, который поражал своим масштабом, но еще больше — своей пугающей чистотой. Вопреки ожиданиям, здесь не ощущалось абсолютно никаких запахов: ни привычной сырости от растений, ни специфического душка живых существ. Воздух был настолько идеально отфильтрован, что казался безвкусным и мертвым.

Вдоль стен и по всему периметру бесконечными, идеально выверенными рядами располагались аквариумы и террариумы. За толстым прозрачным стеклом кипела жизнь, законсервированная в этом высокотехнологичном склепе. Там колыхались диковинные растения, замерли в ожидании мелкие животные и насекомые; пауки плели свою ювелирную сеть, а рыбки и другие причудливые создания из разных уголков галактики медленно скользили в своей искусственной среде обитания. Всё это выглядело как живая энциклопедия, выставленная на показ для тех, кто мог себе позволить владеть самой природой.

В этот момент парень, словно почувствовав, как девушку обдает холодом этого места, накрыл её руку своей. Его ладонь оказалась неожиданно горячей, живой, но при этом сухой — в этом жесте было столько уверенности и спокойствия, что тишина зала на миг перестала казаться такой зловещей. Девушка медленно повернула голову и взглянула на него. Ее губы, до этого сурово поджатые в тонкую линию, едва заметно приподнялись, смягчая выражение лица. В глубине её глаз, обычно скрытых за маской серьезности, на мгновение блеснула искренняя, теплая благодарность.— Спасибо, — её голос шелестнул едва слышно, почти растворяясь в стерильной тишине зала, где даже звук дыхания казался чем-то неуместным.

— За что? — не менее тихо отозвался Клабьо. Он не смотрел на неё, продолжая изучать бесконечные ряды аквариумов, но его пальцы на её руке чуть заметно напряглись.

— За то, что не оставляешь меня, — выдохнула она, и в этом коротком признании было больше правды, чем во всём блеске города, оставшемся за дверью.

Клабьо усмехнулся — не столько весело, сколько нервно, и эта усмешка больше походила на судорогу. После смерти Лураны в его груди, где-то под ребрами, застыл тяжелый комок. Это была тупая, изматывающая боль, смешанная с отчаянием и горьким недоумением. Он до сих пор не мог осознать, как это произошло. Как Лурана и Норвизон могли просто... так пропасть? Бросить его одного среди этого хаоса? Мысль о предательстве или роковой случайности жгла его изнутри. Что бы с ним произошло в этом бездушном мире, если бы не Дейлис?

Уголки его губ поднялись в слабой, но искренней улыбке. Он повернулся к ней, поймав её взгляд:

— Нет, Дейлис... это ты не оставила меня.

Девушка заметно смутилась. Это было так непривычно — видеть её, всегда собранную и «взрослую» в этой новой маске серьезности, такой уязвимой. Она неловко провела свободной рукой по своему плечу, пытаясь справиться с нахлынувшим волнением. И вдруг... замерла.

Её движение оборвалось на полуслове. Глаза распахнулись шире, обнажая густой, почти театральный слой жгуче-черной туши и жирного карандаша, который она нанесла, чтобы казаться старше. Теперь этот грим лишь подчеркивал застывший в её взгляде ужас. Она смотрела куда-то за спину Клабьо, в глубину одного из подсвеченных аквариумов, и в этой тишине её оцепенение казалось оглушительным. В ее глазах, обычно таких мягких, вдруг на мгновение вспыхнула желтоватая, хищная игла догадки. Этот проблеск был настолько резким, что Клабьо невольно вздрогнул.

— Клабьо... — прошептала она, и в этом шепоте послышался скрежет ломающегося льда. — А что, если Норвизон... убил Лурану?

Парень замер. Казалось, даже идеально очищенный воздух зала перестал поступать в его легкие. Слова Дейлис, словно яд, мгновенно проникли в кровь, вызывая калейдоскоп видений.

В памяти, как живой, воскрес образ Норвизона — того самого парня, который всегда казался почти ангелом. Клабьо отчетливо видел его мягкие кудряшки, светлые и послушные, его открытый взгляд. Вот они сидят вместе на старом диване; Клабьо по-дружески, по-братски обнимает его за плечо, чувствуя худощавое тело друга. Они пили пиво прямо из банок, смеялись над какой-то глупой комедией, и мир тогда казался простым и понятным. Норвизон не мог... не должен был...

Но вслед за этим светлым кадром, как черный провал, следовало другое воспоминание.

Улица ночного города, залитая дождем и искусственным светом. Огромная, бьющая по глазам ярко-зеленая вывеска какого-то клуба или бара. И в этом ядовито-изумрудном сиянии, отражая его каждой частичкой зрачка, на него взирали самые любимые глаза на свете. Глаза Лураны. Тогда он еще не знал, что этот взгляд станет последним, который он запомнит так отчетливо. Зелень неона делала её лицо почти призрачным, а взгляд — бесконечно глубоким.

Если это сделал Норвизон... то всё, во что верил Клабьо, было прахом. — А Лурана?! — этот вопрос бился внутри, как пойманная птица в один из тех аквариумов, что стояли вдоль стен. — Любила ли она его?!

В памяти всплывал её взгляд в зелёном неоне, и теперь он казался Клабьо не глубоким, а непроницаемым. Почему ему чудилось, что они оба — и Норвизон со своими невинными кудрями, и Лурана — просто играли с ним? Словно он был удобным фоном для их собственных, скрытых от него целей. Лураны больше нет, она мертва, и теперь даже нельзя спросить её в глаза, было ли это правдой. Чувство, что его использовали, как ветошь, которую выбрасывают после уборки, жгло сильнее любой раны.

Вздохнув, Клабьо произнес, стараясь придать голосу хотя бы подобие уверенности: — Это не обязательно он. Могла и та...

— Курвисунд, — подсказала Дейлис, и имя инопланетянки прозвучало как приговор.

Блеск в глазах девушки мгновенно угас. Серая досада и отчаяние накрыли её, как холодная вода океана. Ревность — темная, липкая, закрадывающаяся в самые потаенные уголки души — заставила её сердце сжаться. Дейлис было больно видеть, как Клабьо цепляется за призраки прошлого. Боль прокатилась внутри, сменяясь липким страхом: а вдруг эта Курвисунд просто обманула Норвизона? Вдруг она вила из него веревки, заставив совершить непоправимое, а парень, похожий на ангела, оказался лишь слепым орудием в руках ксеноса?

Бессилие отозвалось в душе девушки едкой горечью, похожей на привкус металла. Она заставила себя разжать пальцы, впившиеся в плечо. Дейлис прекрасно понимала: Норвизон не был её парнем, он не был ей даже близким другом — так, фигура на периферии жизни, связанная с Клабьо. Но... ей было не всё равно. Эта связь между ними всеми была сплетена слишком туго, чтобы просто обрезать нити.

К тому же, всё происходящее — смерть Лураны, исчезновение Норвизона, этот стерильный зал без запахов — рождало вопросы, от которых мороз шел по коже. И теперь ей стало по-настоящему страшно за саму себя. В этом мире иерархия была законом: высшие инопланетные расы смотрели на них как на расходный материал. Они могли отправить представителей «низших» в любую дыру галактики, на любые опыты или работы, просто стерев их имена из реестров.

— Знаешь, — тихо добавила она, глядя на ряды аквариумов, где за стеклом копошились существа, лишенные воли. — Страшно, что нас могут вот так же рассовать по банкам.

Но тут же в её уме всплыла еще одна деталь, заставившая её выпрямиться. Образование Норвизона. Его острый ум, его специфические знания.

— Вот только... — Дейлис прищурилась, и в её взгляде снова промелькнула та взрослая серьезность, которую подчеркивала темная помада. — Учитывая, чему он учился и на что способен, Норвизон скорее стал бы тем, кто оперирует сам, чем тем, кого кладут под нож.

Эта мысль была едва ли не страшнее версии об убийстве. Если он не жертва «высших», значит, он их соучастник? Или он ведет свою, еще более жуткую игру?

Клабьо спрятал руки в карманы куртки, сжимая кулаки так сильно, что костяшки побелели. Он шумно, со свистом выдохнул через нос, пытаясь вытолкнуть вместе с воздухом это липкое чувство беспомощности. Неловко и даже тошно было признавать, что от всей его физической силы, от его готовности лезть в драку и защищать своих, сейчас было проку мало. Здесь, среди стерильных стекол и инопланетных технологий, кулаки ничего не решали. Но… внутри него что-то упрямо ворочалось. Он сделает всё, что в его силах. Даже если придется идти против «высших».

— Норвизон ведь не имеет диплома, — глухо произнес он, цепляясь за эту логическую соломинку. — Он недоучка. Кто его допустит до серьезных дел?

— Его могли перевести, — мгновенно возразила Дейлис. Она не смотрела на него, её взгляд был прикован к бесконечным рядам прозрачных тюрем. — Перевести в закрытый сектор, экстерном. Там не смотрят на бумажки, Клабьо. Там смотрят на то, что у тебя в голове.

— Думаешь, он настолько для них ценен? — с явным сомнением в голосе спросил парень. В его памяти ангельский образ Норвизона никак не вязался с образом незаменимого специалиста элиты. — Чтобы так рисковать и прятать его?

Дейлис не ответила. Тем временем они дошли до секции с улитками.

Эти существа, медлительные и отстраненные, ползали по стеклам своих контейнеров, оставляя за собой влажные блестящие следы. В этом зале, лишенном запахов, они казались какими-то застывшими изваяниями. Наблюдая за их бесконечно долгим движением, Клабьо почувствовал, как по спине пробежал холодок. В этом месте всё было символично: и эти улитки под колпаком, и они сами, идущие по следу, который мог привести их к самому страшному открытию.

Дейлис резко обернулась, окинув зал быстрым, цепким взглядом. Здесь, среди бесконечных рядов террариумов, они были как на ладони, но это лишь заставило её внутренне собраться. Сердце заколотилось в груди, отдаваясь тяжелым ритмом в висках, но уверенность не ослабла — напротив, она закалилась, как металл в ледяной воде.

Ее изящная рука, кажущаяся почти невесомой, скользнула по его напряженным пальцам, успокаивая их, и наконец она замерла. Дейлис уставилась на Клабьо немигающим взором. В этом взгляде, обрамленном густой чернотой туши, не осталось места для сомнений — только пугающая, холодная ясность.— Мы не просто ищем его, Клабьо, — тихо, но твердо произнесла она. — Мы ищем правду о том, кем он стал. И если он оперирует... значит, он знает, как вскрыть и этот город.

Она не отводила глаз, заставляя его почувствовать всю серьезность момента. В этом стерильном пространстве, мимо медленно ползущих улиток, они двое были единственным, что еще казалось живым и настоящим.

— Послушай... Мне нужна твоя помощь, — её шепот был острым, как скальпель. — Приподними крышку. И закрой собой камеру.

Клабьо на мгновение остолбенел. Его зрачки расширились, а по спине пробежала волна холодного пота. Он неверяще уставился на неё, чувствуя, как внутри всё протестует против этой безумной затеи.

— Ты с ума сошла? — громко зашипел парень, пригибаясь ближе к её лицу. — Нас арестуют! Здесь датчики на каждом шагу, Дейлис!

— Нет, мы осторожно, — отрезала она, и в её голосе не было ни тени колебания. Она смотрела прямо на него, и эта решимость была заразительна. — Ради этого мы здесь. Ради правды.

И, не теряя ни секунды на дальнейшие споры, она решительно шагнула к аквариуму с улитками. Клабьо, загнанный в угол собственной преданностью и страхом за неё, выругался про себя, но тут же расправил плечи, превращаясь в живой щит. Он встал так, чтобы его массивная фигура полностью перекрывала обзор объективу, висящему под потолком, делая вид, что увлеченно рассматривает маркировку на соседнем стенде.

Пока он, обливаясь холодным потом, изображал праздное любопытство, Дейлис действовала с поразительной точностью. Её тонкие пальцы бесшумно приподняли тяжелую прозрачную крышку. В стерильный воздух зала ворвался едва уловимый, сырой запах земли — единственный живой аромат в этом царстве озона.

Она действовала быстро, словно заранее отрепетировала каждое движение: пара крупных улиток, несколько сочных листиков, покрытых слизью, и миниатюрный сканер, который она ловко выудила из-под полы одежды. Всё это мгновенно исчезло в её глубоких карманах. Крышка так же бесшумно опустилась на место.