Сновидения товарища Н

     В том году зима в Лефортове выдалась студёная. Мороз пробирался даже в кабинеты, где гудели печки-«буржуйки», и чиновники особой канцелярии писали, не снимая стёганых ватников поверх синих форменных френчей.

     Алексей Петрович Кольцов, сорока двух лет от роду, служил в архиве снов. Учреждение, которое в просторечии называли «Комнатой», размещалось в старинном особняке на Новой Басманной и официально числилось филиалом Института санитарной гигиены. Сотрудники его занимались сбором, систематизацией и толкованием сновидений граждан, проживающих в зоне обслуживания Савёловской железной дороги.
     Работа была пыльная и однообразная. Каждое утро курьеры в штатском привозили мешки с конвертами, и Кольцов с коллегами принимались за разбор. Сны распределялись по папкам: «Бытовые», «Производственные», «Тревожные», «С эротическим содержанием». Последние шли отдельным формуляром и пользовались у начальства особым вниманием.

     Кольцов сидел под тусклой лампой с зелёным абажуром, перебирая тонкие листки, исписанные торопливыми почерками. Гражданка С., город Клин, видела во сне, что у неё выросли крылья и она летала над заводским клубом. Гражданин Щ., машинист депо, видел во сне покойную мать, которая грозила ему пальцем и говорила, что котёл в депо скоро лопнет (котёл действительно лопнул через три дня, о чём была составлена служебная записка). Гражданин Л. видел во сне американский буфет с горой колбасы, но так и не смог к нему притронуться.
     Кольцов ставил на листках штамп «Принято» и откладывал в стопку. В его собственных снах уже много лет подряд являлось одно и то же: бескрайнее ржаное поле, по которому он шёл босиком, а впереди, у горизонта, стояла высокая деревянная колокольня, обшитая тёсом, и почему-то гудел пароход, хотя пароходу в поле взяться было неоткуда.
     Сны эти он никуда не сдавал. Свои собственные сны он хранил в особой, неслужебной памяти.

     Начальником у Кольцова был некто Савелий Макарович Гвоздь, человек с лицом, вылепленным из серой глины, и голосом, скрипучим, как несмазанная дверь. Гвоздь не спал вовсе. Поговаривали, что в молодости он служил в местах столь суровых, что природа сна в нём атрофировалась за ненадобностью. Гвоздь обладал сверхъестественным чутьём на так называемые «директивные» сны — те, что могли содержать намёк на будущее или, того хуже, намерение.

     Однажды в конце февраля, когда сугробы во дворе особняка напоминали застывшие волны северного моря, курьеры принесли не обычный мешок, а плоский запечатанный конверт из плотной крафтовой бумаги без обратного адреса. Конверт был адресован лично Гвоздю.
     Кольцов увидел, как Савелий Макарович, взрезав конверт длинным канцелярским ножом, пробежал глазами по листку и замер. Глиняное лицо его не изменилось, но правая рука, лежавшая на столе, вдруг мелко задрожала.

     — Кольцов, — позвал он. — Зайди.
В кабинете пахло махоркой и сургучом. Гвоздь долго молчал, глядя в окно на обледенелую брусчатку.
     — Тут задание, — сказал он наконец. — Особой важности. По линии из самого… ну, ты понял.
     Он протянул Кольцову листок. Там было напечатано всего несколько строк машинописным текстом: «Объект "Н.". Сновидения за период с 1 по 28 февраля сего года. Степень секретности — абсолютная. Изъять, обработать, результат доложить лично».

     Кольцов знал, кто такой объект «Н.». Это знали все. Это был тот самый «Н.», чей портрет висел в актовом зале института, тот, чьё имя произносили с особой интонацией — на полтона тише, чем обычные слова. Тот, чьё бодрствование определяло ритм жизни всей огромной страны. Мысль о том, что у объекта «Н.» могут быть сны, показалась Кольцову почти кощунственной. Сны были уделом простых смертных — машинистов, ткачих, счетоводов. Вожди, казалось, существовали в ином измерении, где нет ни ночи, ни дня, а есть только непрерывный, волевой свет.

     — Местонахождение объекта, — бесстрастно продолжал Гвоздь, — вверенная нам зона обслуживания. Санаторий «Сосны», двадцать седьмой километр. Оттуда и доставлено.

     Кольцову предстояло выехать на место. Ему выдали специальное удостоверение, за которым в дверях стоял «воронок» с затемнёнными стёклами, и предписание: ни с кем не разговаривать, в глаза объекту не смотреть, работу закончить за три часа.

     Санаторий «Сосны» оказался двухэтажным особняком в глубине заповедного леса. Часовые в тулупах проверили документы, обыскали Кольцова и ввели внутрь. В вестибюле пахло хвоей, воском и ещё чем-то неуловимым, тревожным. Высокая женщина в белом халате с металлическими зубами проводила его в небольшую комнату без окон, где стояли лишь стол и два стула.
     — Ждите, — сказала она.
     Кольцов ждал. Где-то наверху, под тяжёлыми сводами, спал человек, от решения которого зависела судьба мира. Мысль эта давила на виски, как горная порода.

     Через полчаса дверь отворилась. Вошёл молодой человек в военной форме без знаков различия, с лицом красивым и пустым, как у античной статуи. В руках он нёс запечатанный пакет. Молча положил его на стол и вышел.

     Кольцов остался один. Руки его дрожали, когда он вскрывал сургуч. Внутри лежали три машинописных листа. Это были расшифровки докладов дежурных медсестёр, которые записывали за объектом всё, что он бормотал во сне.
     Кольцов начал читать.

     Сны объекта «Н.» были удивительно просты, даже примитивны. Ему снилось, что он идёт по берегу моря и собирает гальку. Ему снилось, что он ест горячий борщ из деревянной миски, и борщ очень вкусный. Ему снилось, что он разговаривает с матерью, давно умершей, и мать гладит его по голове и называет уменьшительным именем, которого никто не смел произносить вслух уже четверть века.

     И был ещё один сон, записанный особенно тщательно, карандашом, с пометкой на полях «Повторяется три ночи подряд».
     Объекту снилось, что он стоит в чистом поле, посреди бескрайней русской равнины. Вокруг — ни души, только ветер гнёт ковыль до самой земли. И вдруг из-за горизонта начинает подниматься что-то огромное, круглое, золотое — солнце. Но солнце это поднимается слишком быстро, растёт, давит на грудь, заслоняет собой всё небо. Объект чувствует, что не может дышать, что этот золотой шар сейчас раздавит его. Он хочет закричать, позвать на помощь, но голоса нет. А шар всё растёт, превращается в исполинскую, тяжёлую, величественную глыбу, и объект понимает, что это не солнце вовсе, а нечто другое, не имеющее имени, и что оно вот-вот упадёт прямо на него.

     Кольцов перечитал этот сон три раза. Потом сложил листки, убрал в папку и закрыл глаза. Он вдруг отчётливо представил себе это поле, этот давящий золотой шар, это удушье. И впервые за много лет его собственный сон — с колокольней и пароходом — показался ему до смешного маленьким, частным, ничтожным.

     Он вернулся в Лефортово глубокой ночью. Гвоздь ждал его в кабинете, хотя рабочий день давно кончился. Кольцов молча положил папку на стол. Гвоздь долго изучал документы, шевеля сухими губами.
     — Толкование? — спросил он, не поднимая глаз.
     — Нет толкования, Савелий Макарович, — ответил Кольцов. — Сны как сны.
     Гвоздь поднял на него свои невидящие глаза. В них не было ни любопытства, ни страха. Только бесконечная, вымороженная пустота.
     — Пиши: «Бытовые. Положительные. Явлений, угрожающих спокойствию государства, не выявлено. Сновидения отражают уверенность в завтрашнем дне и твёрдую поступь...» — он запнулся. — Дальше сам знаешь.
     Кольцов кивнул. Он сел за свой стол, достал чистый бланк и обмакнул перо в чернильницу. Писать полагалось от руки, красивым почерком. Он вывел первую строку: «Акт приёмки-передачи материалов по объекту "Н."...».

     А за окнами особняка, над спящей Москвой, висела та самая февральская стужа, и где-то в Кремле, в большой и пустой квартире, уже, наверное, просыпался объект «Н.». Он пил минеральную воду, смотрел на часы и готовился к новому дню, не подозревая о том, что три его ночных видения уже стали государственной тайной, лёгшей тяжёлым грузом на стол к чиновнику с Новой Басманной.

     Кольцов дописал акт, поставил подпись и протянул бумагу Гвоздю. Тот макнул палец в штемпельную подушку, прижал его к листу, оставляя корявый, чёрный отпечаток. Сновидения товарища Н. были приняты, оприходованы и навеки упрятаны в бездонные недра архива, где им и полагалось покоиться — рядом со снами машинистов, ткачих и колхозниц, под равнодушным присмотром людей, которые сами давно разучились видеть сны...