Заколка

     Он вышел из вагона размять ноги. Июльская ночь дышала в лицо теплом и соляркой, где-то в хвосте состава сцепщик играл в свою железную дудку. Поезд Москва — Кострома стоял двадцать минут.

     Она курила у колонны, стряхивая пепел в пустую пачку из-под «Честерфилда». Белая блузка, тёмная юбка, волосы убраны в небрежный пучок, из которого выбилась одна прядь — светлая, почти белая под фонарём.
     — Есть зажигалка? — спросила она просто так, хотя в её пальцах дымилась сигарета.

     Он остановился. В Москве осталась жена и дочка, спящая с плюшевым зайцем. Впереди — командировка на моторный завод. А здесь, на платформе Ярославля-Главного, стояла она и смотрела на него так, будто они были знакомы тысячу лет.
     — Есть, — соврал он.
     Она усмехнулась.
     — Тогда пойдёмте искать. Тут, кажется, есть круглосуточный ларёк.

     В ларьке не было зажигалок, но был дешёвый портвейн, который они взяли «для смелости», и почему-то оказались на такси в районе Стрелки, где Волга и Которосль сливаются в одну широкую воду. Сидели на лавочке, смотрели на огни и молчали. Говорить было не нужно. Говорила река, тёплая, тёмная, широкая, как сама Россия.

     В гостиницу шли пешком через центр. Ночной Ярославль спал крепко, по-купечески. Спал храм Ильи Пророка, спали древние палаты, спали липы в скверах. Где-то за забором заливисто лаяла собака, и от этого звона тишина становилась ещё гуще.

     Номер был дешёвый, с выцветшими обоями и скрипучей кроватью. За окном, на железнодорожных путях, перекликались тепловозы.

     Утром она ушла рано. Он слышал сквозь сон, как шелестела юбка, как щёлкнул замок. Не открыл глаза. Не спросил имени. К чему?

     Проснулся через час от духоты и странного, ноющего чувства внутри. В номере пахло её духами — дешёвыми, цветочными, «Быть может». На тумбочке лежала забытая заколка, простая, железная, с облупившейся эмалью.
     Он взял её в руку. Заколка была ещё тёплой. И тут его ударило. Не в голову, не в сердце — в живот, под дых. Так больно, так остро, что он сел на кровать и замер.
     Как её зовут? Где она живёт? Почему он её не остановил?

     Он выбежал на улицу. Солнце уже стояло высоко, обещая жаркий, пыльный день. По Советской улице тарахтел старенький «Икарус», женщины с авоськами спешили на рынок. Он брёл мимо здания мэрии, мимо памятника, зачем-то заглядывая в лица прохожих, будто надеялся её встретить.

     Он смотрел на этот город — на облупленную лепнину особняков, на вывеску «Продукты» с отвалившейся буквой, на бабульку, торгующую семечками, — и видел всё это впервые. Каждая мелочь: трещина на асфальте, ржавый водопроводный кран, привязанный к столбу воздушный шарик, — всё кричало о ней. Всё было пропитано горечью и нежностью. Мир стал огромным, пустым и ненужным. Как эта пыльная, нагретая солнцем площадь.

     Зачем он это сделал? Зачем позволил этому случиться? Ведь была же просто ночь, просто случайность, просто "перепихон" в провинциальном городе . Почему же сейчас, глядя на витрину с грубыми ботинками и консервами, он задыхается от желания увидеть её снова?

     Он зашёл в пивную. Взял кружку тёплого, кисловатого пива. За соседним столиком двое мужиков в синих спецовках спорили о том, кто проспал смену. Жизнь продолжалась. Простая, грубая, настоящая жизнь.

     А в его душе застряла заноза. Заколка с облупившейся эмалью жгла карман.

     Вечером он должен был быть на заводе. Смотреть чертежи, говорить о планах, делать дела. Но как теперь делать дела, если всего за одну ночь всё потеряло смысл?

     Он вернулся в гостиницу, лёг на не заправленную кровать и закрыл глаза. В номере всё ещё пахло ею. Или ему казалось?

     Поезд его ушёл. Ушёл и тот, другой поезд, на котором уехала она. Впереди был только этот душный, чужой город и долгая, бессмысленная жизнь, которую теперь нужно было как-то жить. Ни имени, ни адреса. Только заколка в кармане и Волга, несущая свои воды мимо, в Каспий, в никуда...