АнтиТРИЗер

   Он проснулся в три часа ночи.

   Не от кошмара.
   Не от шума.
   От напряжения, которое скрутило позвоночник в тугую пружину и не давало дышать.

   Вчера был разнос у руководства.
   Очередной.
   «вы не выполняете квартальный план»,
   «ваша гипотеза не подтверждается»,
   «вы недостаточно системно подходите к решению задач».
   И главное — «вы не используете ТРИЗ».

   (ТРИЗ - Теория решения изобретательских задач)

   Сорок основных приёмов.
   Таблицы разрешения противоречий. 
   Алгоритм решения изобретательских задач, который надо прогонять шаг за шагом, как компьютер программу.
   «раздробление»,
   «вынесение»,
   «квалитет каждого этапа»,
   «асимметрия»,
   «объединение»,
   «универсальность»...

   Он перебирал в голове эти слова, и каждое ложилось на грудь тяжёлым камнем.
   «принцип динамичности»,
   «принцип непрерывности полезного действия»,
   «принцип проскока»,
   «принцип обращения вреда в пользу»...

   Камни росли.
   Складывались в стену.
   Холодную, каменную, бесконечную стену, к которой он был прикован цепями правил и промежуточных отчётов. Цепи впивались в запястья, в лодыжки, в шею. Они сковывали движения и не давали вздохнуть полной грудью.

   Каждое движение — только в рамках дозволенного.
   Каждая мысль — строго по алгоритму.

   Он задыхался.

   «Если у вас техническое противоречие, сформулируйте его в таблице...»
   «Если противоречие физическое — примените приём разделения противоречивых свойств во времени и пространстве...»

   Камень на камне.
   Стена росла.
   «Идеальный конечный результат должен быть достигнут при минимальных затратах ресурсов...»

   Ещё один камень. Ещё одна цепь.

   И вдруг — сквозь эту давящую, ледяную, абсолютно взрослую правильность — что-то щёлкнуло. Напряжение достигло критического значения и что-то взорвалось.

   Он осознал, что становится меньше.
   Распухшая, раздутая, накачанная инструкциями и квартальными отчётами, его    ВЗРОСЛОСТЬ, вдруг начала резко сдуваться, как проколотый воздушный шарик.
Цепи, сковывающие взрослого инженера — уважаемого специалиста с высшим образованием и девятнадцатилетним стажем, — ослабли.
   Звякнули.
   Посыпались на пол.
   А на их месте...

   На их месте сидел на кровати человек. Тот, да не тот.
   Он поднял руки и посмотрел на них.
   Руки были те же. Но чувствовали всё иначе. Они чувствовали не вес обязанностей, а лёгкость прикосновения.

   Он сполз с кровати и босиком пошёл в прихожую — как когда-то в детстве, когда просыпался раньше всех и шёл исследовать квартиру, пока родители спят.
   Там, на стене, висели зеркала.
   Двадцать один правильный зеркальный шестигранник. Вызывающе неправильно расположены. Калейдоскоп шестигранников трёх разных размеров. Он клеил их вчера вечером, когда приполз домой после разноса у руководства. Начинал клеить строго одинаковые, одного размера, по строгому правилу — ровными рядами, словно пчелиные соты, все параллельно, грань к грани.

   Идеальная симметрия.
   Идеальный порядок, и...
   Идеальная скука, нисколько не отвлекающая от проблем.

   А потом, уже поздно вечером, когда дневной стресс сложился с физиологической усталостью, он вдруг взял и оторвал всю приклеенную симметрию.

   Просто так.

   Убрал одинаковые зеркала и достал две другие коробочки с зеркалами других размеров и первое зеркало приклеил нарочито криво.

   Назло себе.
   Назло перфекционисту внутри.
   Второе повернул по-другому.
   Третье — вообще вверх ногами.
   Брал наугад зеркала разных размеров, из разных коробочек. Давно заранее было заказано несколько разных размеров. Просто так, не знал ещё где пригодятся, просто понравилась идея шестигранных зеркал. Ещё не восьмигранное Багуа, но уже что-то привлекательное...
   Располагал на простенке между дверей в случайном положении. После наклеивания двадцать первого, почувствовал внутреннюю команду "стоп" и остановился. Словно число 21 имело какой-то магический смысл. Словно и меньше нельзя было, и на одно больше - означало бы провал, "перебор".
   После такого внезапного окончания творческого порыва, лёг спать, не взглянув на результат.
   
   Результат не имел значения.
   Он не достигал никакого результата, он играл в «Хаос».

   Сейчас он стоял перед этой стеной и смотрел, как лунный свет играет в гранях.
   Каждый шестигранник ловил свой кусочек ночи.
   Каждый отражал что-то своё.
   Ни одной формы параллельной другой.
   Ни одного правильно ориентированного шестигранника.
   Ни одного похожего отражения.

   Нет единого привычно цельного отражения.
   Каждое зеркало идеально геометрически, совершенно, но в целом зеркальная стена создавала впечатление раздробленной реальности, вплоть до подкатываемой тошноты.
   Это была «живая» стена, жившая какой-то своей собственной жизнью.

— Это же глаз пьяной мухи, — прошептал он. — Фасеточный глаз. Каждый сегмент смотрит в свою сторону, каждый видит по-своему, а вместе они видят всё! Если бы это были матрицы наших датчиков... Именно такой набор разнокалиберных датчиков, хаотично распределённых на плоскости реактора позволит избежать погрешностей измерений, а несистемное хаотическое их расположение позволит избежать ошибок формы, ошибок, обусловленных несимметричностью диаграммы направленности каждого отдельного датчика!

   Он вдруг понял, что, играя в баттл с собственным перфекционизмом, он шутя решил задачу, над которой более года билась их лаборатория.

   Потому что тот, кто сейчас стоял в прихожей, был уже не взрослый инженер Пётр Петров, сорока семи лет, кандидат технических наук, ведущий специалист отдела перспективных разработок.
   Это был Петька, семи лет, который однажды разобрал папин радиоприёмник не потому, что хотел его починить, а просто чтобы посмотреть, как там внутри. Потому, что он был очарован разнообразием разноцветных деталек, как будто хаотично нашпигованных внутри.
   Это был Петька, десяти лет, который строил из лего не по инструкции, а возводил какие-то немыслимые конструкции, которые рушились, но в процессе рушения демонстрировали новые законы баланса и равновесия.
   Это был Петька, который не знал слова «проблема».
   Знал только слово «игра».


   Он сел на пол прямо напротив зеркальной стены и засмеялся.
   Смех был тихий, почти беззвучный но в тишине он чувствовался как голос освобождения.


   Он вспомнил несколько историй.



   Историю про Стива Джобса. Про то, как тот однажды пришёл домой с работы, уставший, с головой, забитой квартальными отчётами и битвой с Microsoft, — и тут дочка подбегает к нему со своим громоздким Волкманом, вечно жующим плёнку кассетным плеером "Сони".

   — Пап, а почему в него так мало музыки влезает? И почему он такой толстый?

   И Джобс, вместо того чтобы отмахнуться ("потом, малыш, папа занят"), вдруг посмотрел её глазами на плеер. Но увидел он не плеер, а то, что плеер даёт своей хозяйке – музыку с маленьким выбором, долгим ожиданием требуемого фрагмента, недостаточным динамическим диапазоном и маленьким ресурсом батареек.

   Увидел то, что видел ребёнок: коробку. Неудобную, громоздкую, с дурацкими кнопками, которую надо постоянно переворачивать, чтобы поменять кассету. И в голове у него что-то щёлкнуло...

   Джобс, говорят, вообще не был инженером. Он не писал коды, не паял платы. Он был — скульптором. Только работал не с мрамором, а с вещами. Он смотрел на очередной плеер, или телефон, или компьютер, и говорил:
— Здесь лишнее. И здесь. И вот эта кнопка — тоже лишняя. А почему экран такой маленький? А давайте отсечём всё лишнее, уберём всё, без чего можно обойтись, и посмотрим, что останется, а то, что важнее, сделаем больше и удобнее.
   Это же чисто детское "а давай".
   Как в песочнице: "А давай уберём все формочки и оставим только совочек, и посмотрим, что можно им построить".
   Из этого "а давай" и родился iPod (а затем всё остальное).
   Не из маркетинговых исследований. Не из фокус-групп, которые говорили: "нам нужна зелёная кнопка и радио".

   Джобс ненавидел фокус-группы. Потому что фокус-группы — это тоже ТРИЗ. Триз от маркетинга. Потому, что люди даже в фокус-группах не говорят, что ожидают на самом деле. Люди на самом деле хотят не того, о чём говорят. Они хотят чуда.

   А чудо родилось из того, что взрослый мужчина разрешил себе посмотреть на мир глазами своего ребёнка и спросить: "А почему мы терпим этот ужас?"
   А почему, собственно?



   Или взять историю Эдвина Лэнда, изобретателя "Полароида".
   Он не сидел в НИИ с утверждённым планом исследований.
   Он просто пошёл гулять с трёхлетней дочкой, сфотографировал её, а она спросила: "Почему я не могу увидеть это прямо сейчас?"

   И вместо того, чтобы объяснить про проявитель, закрепитель, и что папа занят, он задумался. А ведь правда — почему?
   Чистый детский вопрос.
   Из этой прогулки родилась мгновенная фотография.
   Никакого квартального плана.
   Никакой гипотезы, спущенной сверху.
   Просто момент очарования, детской непосредственности: "А давай попробуем".


   Да даже Архимед!
   Он не вычислял плотность золота, сидя за столом с логарифмической линейкой.
   Он пошел купаться и залез в ванну, полную до краёв.
   Увидел, как выплеснулась вода, заорал "Эврика!" и голым выбежал на улицу.
   Потому что он не работал — он купался.
   И в этот момент, расслабленный, игривый, мокрый, его мозг сделал то, что не мог сделать ни один сухой ум в тиши кабинета.


   Цепи лежали на полу ржавеющей кучей.
   Каменная стена, сложенная из сорока приёмов и двадцати таблиц, рассыпалась в песок.
   А он сидел босиком на полу и думал: «Интересно, а если сейчас повернуть вон то маленькое зеркальце ещё на пять градусов, что изменится?»

   И повернул.

   И что-то изменилось.

   Абсолютно ничего не изменилось в физическом мире.
   Но в мире Петьки — том, который внутри — вдруг открылась дверь.
   И в эту дверь вошли Флеминг со своей заплесневелой чашкой, в которой рисуя картины из разноцветных спор плесени, он подарил миру пенициллин, и Архимед со своей ванной, и Джобс, смотрящий на дочку, которая мучается с плеером из прошлого века…

— А ведь они все играли, — сказал Петька. — Они не решали задачи.

   Они играли.

   И это было открытие поважнее любой теории, любого патента.