Глупые стихи

Он уже не помнил, какой по счету день этого бесконечного европейского месяца. Сентябрь здесь был аккуратным, как часовой механизм: жёлтые листья убраны, дождь — по расписанию, люди на улицах — с одинаковыми приветливыми улыбками. У себя в России, в кругу своих, он был «бизнесмен», а здесь, в этом городе, где он пытался продать оптовую партию бульдозеров, он был просто «торгаш». Русский торгаш с труднопроизносимой фамилией, который уже месяц жил в отеле с хрустящими простынями и видом на черепичные крыши.

В первые дни его раздражало всё: неспешность, обязательные улыбки в кафе, то, как кассирша в супермаркете непременно желает ему хорошего дня, глядя прямо в глаза. «Как кукла», — думал он тогда. Но постепенно, от скуки и одиночества, он начал вглядываться пристальнее.

Он заходил в супермаркет за углом, брал такую же пасту, какая стояла у него дома в московской квартире, и смотрел на людей. Молодая пара у стеллажа с вином, пожилой господин с тележкой, полной минералки и корма для собаки, подростки, жующие сэндвичи. Они ели, развлекались, набивали тележки. Везде было много хороших машин, припаркованных у тротуаров, хорошей, добротной одежды на прохожих.

«Да чёрт возьми, — думал он, стоя с кофе навынос, — всё то же самое. Те же лица, те же заботы. Квартиры, машины, отпуск раз в году. Всё, как в России». Разница, которую он так жаждал увидеть, ускользала, рассыпалась на глазах. Таяла в этом чистом, влажном воздухе.

Мысль пришла неожиданно, когда он листал перед сном булгаковский томик, случайно скачанный на планшет. Белогвардейцы, офицеры, тоска по Родине... В школе он учил: они тосковали по России, по берёзкам, по чему-то высокому и невыразимому. А теперь, глядя на своё отражение в тёмном оконном стекле, он подумал иначе.

«Да нет, — осенило его. — Берёзки — это для стихов. Они возвращались, потому что здесь, в Парижах и Константинополях, они были никому не нужны. Осколки разбитой империи, говорящие по-русски и годные здесь только прислуживать да говорить по-французски с грассирующим «р». А там, в совдепии, за теми же берёзками, они стали бы на вес золота. Инженеры, врачи, учителя. Им бы платили зарплату. Они бы строили, лечили, учили. Практичность, а не метафизика. Нужность, а не любовь». Эта мысль показалась ему циничной, но до противного верной. Ему здесь, с его контрактами и бульдозерами, тоже платили. Но нужен ли он был здесь кому-то, кроме этих самых контрактов?

И тут, как толчок под ложечку, пришло воспоминание. Забытый богом посёлок на Крайнем Севере. Нефть, лёд, вечная мерзлота и ржавые вагончики. Ему было двадцать пять, он работал бульдозеристом, драл мёрзлую землю, чтобы через год уехать «на материк», к ещё большим деньгам и перспективам.

Он вспомнил не холод, а тепло. Как его, новичка, выручили мужики, когда у него сломался трактор в пятидесяти километрах от базы. Как его подобрал на трассе какой-то лесовоз, водитель, молчаливый якут или чукча, молча сунул ему термос с чаем и довёз бесплатно, просто так, потому что человек в тундре — не чужой. Вспомнил старика в промасленной телогрейке, который по вечерам доставал видавшую виды гармошку и пел про любовь так, что у молодых парней, видавших всякое, наворачивались слёзы на глаза. Это была не пошлость, не заунывность, а сама душа, вывернутая наизнанку.

И главное — её лицо. Женщина, которая жила в том посёлке. Она работала то ли в конторе, то ли в магазине, он уже не помнил. Помнил только, как она ждала его в своём вагончике, как топила печку, заваривала чай с какой-то северной ягодой. Как заботилась о нём, вечно грязном и злом, без вопросов. И даже писала ему стихи. Глупые, как ему тогда казалось, и неуклюжие, про «суровое небо» и «сильные руки». Тогда они его смешили и раздражали своей наивностью. Он считал, что достоин большего — более успешной, красивой, столичной женщины.

Он уехал. К той «лучшей жизни», к бизнесу, к связям. К женщинам, которые говорили о правильных винах и дорогих брендах, а не о погоде на трассе и не писали стихов.

Теперь он стоял у окна своего стерильного номера, смотрел на аккуратную европейскую крышу, под которой спали люди, набивающие тележки продуктами, и чувствовал, как к горлу подкатывает ком. Он вдруг понял со всей отчётливостью, что Россия — это вовсе не Москва с её пробками и ресторанами и не Сочи с пальмами.

Россия — это тот забытый богом посёлок, где люди выручают незнакомцев на трассе просто так. Где старик поёт под гармошку так, что мороз по коже. Россия — это та самая, давно брошенная и забытая им женщина, которая, наверное, всё ещё живёт там, в холоде, топит печку и, может быть, изредка вспоминает его глупые, неблагодарные глаза.

И вдруг его пронзила такая тоска, какой он не испытывал никогда в жизни.