Протокол наслаждения

"Филистер - это человек, постоянно и с большою серьёзностью занятый реальностью, которая на самом деле не реальна."
Артур Шопенгауэр


Старый господин с пышными бакенбардами и взглядом, в котором стыла ледяная усталость, сидел у окна франкфуртской кофейни. Его звали Артур. Он не пил кофе, наблюдая, как мимо него проплывает жизнь в образе господина Мюллера. Тот был внешне идеален: одет в дорогое сукно, его сапоги блестели так, что глядя на них можно было поправлять галстук, а лицо выражало ту особую, непробиваемую серьёзность, какая бывает только у сытых быков или очень важных чиновников.


- Посмотрите на него, - негромко произнёс Артур, обращаясь к своему спутнику. - Перед нами классический филистер. Человек, чья душа похожа на пустую кладовую. В ней, вместо мыслей хранятся только чеки и списки покупок.

Мюллер как раз усаживался за соседний столик. Он заказал шампанское и гору устриц. Ел он их с таким видом, будто совершал священнодействие, но в его глазах не было радости, только исполнительность. Он отбывал своё наслаждение, потому что так полагалось человеку его ранга.

Видите эту тяжёлую, сухую серьёзность? - Артур едва заметно усмехнулся. - Он смертельно занят "реальностью", которой на самом деле нет. Он думает, что титул, это вино, счёт в банке и есть жизнь. Но уберите у него эти игрушки, и он превратится в пустоту.

Мюллер, почувствовав на себе ответный пристальный взгляд старика у окна и раздражённо отложил серебряную вилку. Ему казалось, что этот сухой господин препарирует его, как лягушку в анатомическом театре.

- Вы что-то хотите сказать, милостивый государь? - буркнул Мюллер, вытирая губы салфеткой с вышитым вензелем. - Вы так смотрите на мой обед, будто я украл его у вдовы или сироты.

Артур слегка наклонил голову, и в его глазах блеснула искра холодного азарта.

- О нет, любезный господин Мюллер. Я смотрю не на ваш обед, а на то, как тяжело он вам даётся. Вы едите эти устрицы с таким усердием, с каким каторжник тащит на себе ядро. Скажите, вам действительно вкусно или вы просто исполняете протокол наслаждения?

Мюллер побагровел от гнева.

- Что за дерзость! Я человек дела! У меня мануфактуры, три сотни рабочих, орден за заслуги перед коммерцией! Я живу в реальном мире, в то время как вы только и знаете, что просиживать зад за никчёмной болтовнёй. Мой мир можно потрогать, взвесить и положить в банк!

- Именно в этом ваша трагедия, - мягко ответил Артур. - Ваша "реальность" - это всего лишь декорация, которая рассыплется в прах, как только закроется занавес. Вы копите вещи, потому что боитесь тишины. Вы строите стены из золота, чтобы не слышать, как пусто внутри вашего дома.

Мюллер ударил ладонью по столу так, что зазвенел хрусталь.

- Пусто?! Да я за неделю проживаю больше, чем вы за год! Театры, скачки, приёмы у губернатора! У меня лучшие лошади в округе!


- Лошади, чтобы убежать от скуки. Вино, чтобы забыть о ней. Карты, чтобы убить время, - Артур подался вперёд, и его шёпот полоснул Мюллера, как бритва. - Но признайтесь себе: когда гаснут свечи и гости уходят, остаётся ли у вас хоть что-то, кроме изжоги и страха перед завтрашним днём, который будет точно таким же? Есть ли у вас потребность понять, почему звёзды светят, а музыка заставляет плакать?

Мюллер на мгновение замер. В глубине его зрачков на долю секунды мелькнуло что-то похожее на загнанного зверя - то самое великое горе всех филистеров, о котором писал философ. Но реальность быстро взяла своё. Он нацепил маску превосходства.

- Звёзды светят, чтобы я мог дойти до кареты, не запачкав сапог. А музыка… музыка хороша, если она не мешает обсуждать курс акций. Вы жалкий мечтатель, сударь. У вас нет ничего, кроме слов.

- У меня есть я сам, - ответил Артур, поднимаясь и поправляя трость. - А у вас только то, что вы успели купить. И эта сделка крайне невыгодна. Вещи ломаются, вино выдыхается, власть ускользает. А с возрастом тело, которому вы поклоняетесь, предаст вас: наслаждения угаснут, оставив одну лишь пустоту, которую не заполнить ни золотом, ни чинами.

Артур надел шляпу и вышел на улицу, оставив господина Мюллера наедине с его устрицами, его чинами и его бесконечной, как бездна, пустотой. Мюллер дрожащей рукой потянулся к бутылке. Шампанское было ледяным, но не могло унять тот странный холодный сквозняк, который внезапно подул из глубин его собственной, безупречно обставленной души.