Манчо

                .                Твоя сила внутри, прямо под твоими оправданиями
               
                .                /стоики/               


          Эсма посмотрела на часы и поднесла к губам свисток, оповещая об окончании занятия. Малыши выбрались из “лягушатника” и выстроились парами. “Никто не бежит, держим строй!” - скомандовала тренер. Дети засеменили к выходу, взявшись за руки. На входе в душевые комнаты их ожидала Фрида - контролёр раздевалок и уборщица по совместительству. Она кивнула и увела группу в туман горячего пара. Эсма осмотрела притихшие бассейны и стала медленно подниматься  в служебную комнату.

          Лестница начиналась у детского мелководного “квакушника” и вела на длинный балкон второго этажа, нависающий над большим бассейном. На этот балкон-террасу выходили двери кабинетов врача, директора и комнаты тренерского состава. Пройдя в глубь тренерской, Эсма распахнула окно и глубоко вдохнула. Стояли последние теплые дни, платаны сбрасывали сухую листву и порывистый мягкий ветер шуршал ею,  прибивая к бордюрам тротуаров. Комнату заполнил горьковатый запах осеннего костра, у ограды парка над грудой листьев метался серый дымок.
         
          Плавательный комплекс “Ушба” был частью радиозавода, точнее, его пожарным водохранилищем. Усилиями пловцов-подвижников превратился в спортивную арену и обрёл статус и уютный вид.
          Расписание занятий Эсмы было не очень удачным: в середине дня образовывалось трёхчасовое “окно”, затем - две вечерние группы. Через полчаса должна была начаться тренировка разрядников, которых она четыре года взращивала как дорогую рассаду;  воспитывала как будущих чемпионов.
      
          И вдруг за спиной она услышала глухие хлопки по воде. Её словно отшвырнуло от подоконника; звон вазы, которую она зацепила локтем и сбросила на пол, прозвучал как выстрел стартового пистолета. Выскочив на балкон, она похолодела: в центре водоёма, беззвучно барахтаясь, тонул ребёнок. Бежать по лестнице времени не было. Перемахнув через перила балкона и на секунду замерев на краю,  она оттолкнулась с такой силой, словно ей предстояло перелететь через весь бассейн. В этот момент было не до страха, не до мысли, что можно промахнуться и упасть на поплавки волногасителей, нанизанные на натянутые канаты.
         
          Развернувшись под водой, она поднырнула под податливое тело, растерявшее силы, и вытолкнула его на поверхность. Затем проволокла через  канат-разделитель дорожек и подтянула к бортику.  Мокрый спортивный костюм и ботасы тянули вниз, отнимая силы. Вскрикнув от напряжения, выкатила еле живое тело из воды на бортик… Плечо горело, она всё же задела поплавки, входя в воду. Подтянувшись на руках, тяжело опустилась рядом с  хрипящей девочкой.

          Это была шестилетняя дочь Манчо, поздний и долгожданный ребёнок её давней врагини и ненавистницы. Манчо! Эсма высекла это имя в памяти, словно вырезала на тысячелетней колонне. Так когда-то в прошлом близкие и соседи называли тренера по художественной гимнастике Манану Михайловну.
По лестнице уже бежали врач с чемоданчиком и дежурный инструктор.
А она - молодой перспективный тренер юношеской сборной - сидела в мокрой одежде на краю бассейна, следила за суетой вокруг и листала в памяти события десятилетней давности…
   
***
          Иногда двенадцатилетней Эсме казалось - ненависть этой женщины ослабела, но надежда быстро разбивалась о внезапно пойманный взгляд, о презрительную гримасу, делающую  румяное лицо мучительницы ещё ненавистнее.
Как же они не любили друг друга!
Девочка пыталась размышлять: “Что я ей сделала? Если я так раздражаю, почему не отпустит? Почему держит? Почему не скажет родителям, что я бездарна и  бесполезна!?” Гнев разжигал в ней ненависть, ненависть питала страдания.

          Она не подозревала насколько глубоко ошибалась в суждениях: суть их взаимной первоначальной, а затем усугубляющейся неприязни скрывалась в противоположности их натур. Они были отрицаниями друг друга! Тот случай, когда отношения могут создавать затягивающую воронку, из которой невозможно вывести лодку в спокойную воду.
Настоящая ненависть - тайна, о её бездне не знает никто. Поселившийся в ней теряет покой и свободу. И Эсма ощутила это сразу: её  захватила и закрутила горячая, стремительная, слепая сила.
         
          Она не знала когда родители договорились с Мананой Михайловной о том, что их дочь будет посещать секцию художественной гимнастики,  но тон мамы был непререкаемым, возражения не принимались.
      - Ты же не хочешь быть горбатой как мороженщик Фируз? - вопрошала она с
уверенностью, что только художественная гимнастика спасёт от страшной участи. Аргументы против были опасны, за ними неизменно следовал долгий поток упрёков, наставлений, недовольства - множества фраз, которые скользили и не оставляли смысла. Грузинским языком мама владела не без ошибок, но без комплексов. Возможно, это даже помогло в матримониальных намерениях, отца это умиляло. Эсма не умела противостоять напору уверенной в своих замыслах и  решениях маме; не знала, что нельзя оставаться в беде из жалости или любви к тем, кто эту беду неосознанно приносит… Поэтому в один из дождливых дней сентября она и соседская девочка Лада, которую Эсма вскоре нарекла “Санчопансой” за преданность и доверительность, отправились на занятие.
          Секция находилась в спортивном зале средней школы на бывшей Бебутовской. Улочка тянулась вдоль Сололакского хребта, а сама школа примыкала к его подножию. Город пах горячим лавашом, шашлычным дымком и блестел мокрым асфальтом.

          Манана Михайловна любила в подопечных своё снисходительное  отношение к ним, но ещё  больше наслаждалась властью над ними. Её заострённое к подбородку лицо и крашеные рыжие волосы напоминали лису.  Она любила улыбаться: иногда - беря собеседника под руку и заглядывая в глаза, порой - льстя, часто - кого-то обсуждая и насмехаясь. Во всём - мягкой крадущейся походке, манере многозначительно перешептываться - сквозила фальшь, всё вызывало неприязнь у её новой ученицы. Эсму она невзлюбила сразу и открыто. Девочка ответила молчаливой взаимностью.

           Дореволюционный дом Тифлиса выделялся  шумным двором-колодцем с натянутыми веревками для сушки белья. Семья Эсмы занимала несколько комнат в первом этаже. С одной стороны квартира примыкала к комнатам и веранде преподавателя математики Тифлисской мужской гимназии. С другой стороны - соседствовала с длинным въездным тоннелем, проходившим под домом и служившим в прежние времена персональной стоянкой для фаэтонов. Здесь же находилась небольшая комната, служившая семье Ахаладзе сараем. А когда-то это была мастерская шорника, где по темным стенам  висели элементы конской сбруи: седла, недоуздки, хомуты, шлеи, уздечки и вожжи. Тоннель с улицы закрывали чугунные литые ворота.
         
          Манана Михайловна жила в правом крыле дома на втором этаже. Крыло упиралось в отвесную базальтовую скалу с выщербленными углублениями. Из них в сумерках выбрасывались стремительные тени летучих мышей. Длинная терраса тянулась вдоль всего этажа: её ограждения поддерживали фигурные балясины с пилонами на боковинах, а в угловые оформления столбов вклинивались резные цветочные элементы. Растительные узоры были излюбленными рисунками горожан, они символизировали плодородие и гармонию.

          Утро дома распадалось на сцены: звеня бидонами и банками, мацонщица Като вваливалась во двор и поставленным голосом выкрикивала имена жильцов. “Ти-на! Занда! Манчооо!” Заспанные и растрёпанные хозяйки появлялись в дверях и на террасах, наспех соображая что из молочных продуктов им необходимо сегодня. Спустя некоторое время, во дворе появлялся маленький и сухой Гриша со взваленным на плечо точильным станком. “Аба, точить нож-жи! Нож-жи точить!” - кричал он на удивление сильным голосом.

            До недавнего времени у Эсмы не было врагов, потому что враг занимает центр, он своим существованием продуцирует мысли и эмоции о себе самом. А у неё центр жизни был занят. И не чем-нибудь, а любовью к миру, мечтами о путешествиях и главными собеседниками - книгами. Так было прежде, но не теперь…

           Однажды Манана Михайловна встретила ее в холле перед началом занятий.
      - У меня к тебе есть дело, - начала без предисловий, - ты должна сбегать в парк имени Кирова. Там, перед Дворцом шахмат будет проходить перекличка подписавшихся на двенадцатитомник Стендаля. Когда выкрикнут мою фамилию, ты должна будешь поднять руку и ответить “Здесь!” Если пропустить проверку наличия - право на получение издания аннулируется.
Манана Михайловна протянула картонный жетон с номером и фамилией. Эсма взяла его медленно и молча. Поручение она выполнила, пропустив тренировку. Через два дня выяснилось, что она снова должна отметиться в парке и что этот ритуал будет продолжаться два раза в неделю в течении двух месяцев. После переклички она возвращалась в зал и остаток занятия проводила в роли зрителя.

           Спустя неделю, ожидая контрольного выкрика, она попала под проливной дождь. Небо приволокло грозу, город дрожал и расплывался перед глазами.  Домой она вернулась измождённой, пропахшей сыростью и поражением. А вечером её охватил жар и температура упрямо поползла вверх. Врач “скорой” прикладывал холодную головку стетоскопа к спине и заставлял то глубоко дышать, то  задерживать дыхание.

       На третий день её постельного режима зашла Лада. Оказывается, Манана Михайловна всё время пребывала в прескверном настроении, запоздало вспомнив о сегодняшней перекличке и  “паршивой девчонке”, которая специально потеряла очередь на почти полученное подписное издание. Эсма улыбнулась.
       Но облегчение было преждевременным. Всё изощрённее Манана Михайловна подбирала повод для обвинения и унижения, всё чаще выговаривала ей словно нерадивому лакею, не обеспечившему комфорт барыне. Эсма воздерживалась от какого-либо выражения лица.

       … В этот раз девочки стояли в чёрных спортивных купальниках, опустив головы. Манана Михайловна вышагивала перед строем словно прапорщик на плацу.
      - Я всё равно узнаю кто это сделал! - она остановилась перед Эсмой, подняв указательный палец. Девочки из группы, проследив за жестом, покосились на подругу. Во взглядах заплескались догадки вперемешку с неверием. Эсме вдруг захотелось встать под душ и вымыться.
      - Я не выходила из зала, - пробормотала она глухо.
      - В общем, так… - Манана Михайловна хлопнула ладонями, -  Каждый из вас знает что он сделал, или не сделал. Пятьдесят рублей из моей сумки украдены. Либо вы выясняете  между собой кто воровка,  либо все вместе собираете эти деньги и сдаёте мне.
Эсма понимала, зерно сомнения было брошено,  её назначили подозреваемой. Она чувствовала себя словно после бури: крыша ещё цела, но пол стены снесло. Её продолжали  ломать. Понимание происходящего пока не являлось во всей ясности, оно всего лишь пыталось догонять жизнь внезапными озарениями.

      - Я больше не могу так, - взглянула она на Ладу, когда они сели на любимую скамью, спрятанную за широким стволом мощного платана, - как ты думаешь, у неё вправду эти деньги пропали?
      - Мне кажется, это спектакль, - подруга улыбалась голосом, постукивая пальцами по крашеному дереву, - согласись, хорошая задумка: и тебя унижает, и группу держит в страхе, и деньги получает как приз. Потерпи месяц, я слышала от бабушки - наша Манчо получила квартиру и скоро переедет. Тогда ты просто перестанешь ходить на тренировки и доносить будет некому. Запишешься на плавание, о котором мечтаешь...
Эсма улыбнулась:
      - Это хорошая новость! Когда-нибудь я задам Манчо вопросы, от которых у неё запутаются шнурки…

***
      
         Эсма всё ещё сидела на краю бассейна в мокрой одежде, наблюдая за манипуляциями врача. Десять лет прошло... И опять её настиг рыжий ураган под именем "Манчо!" Со всей своей непредсказуемостью...

         Наконец, спасённая из воды Эка окончательно пришла в себя, её переодели и унесли в медицинский кабинет. Эсма стянула спортивную куртку с логотипом своей команды и сняла тяжёлую мокрую обувь. Надо было переодеться и подготовиться к предстоящему занятию. В тренерской на полу всё ещё валялась ваза из чешского стекла, сброшенная с подоконника. Эсма прошла в смежную комнату-раздевалку и, спустя несколько минут, вышла собранной, подтянутой и обновлённой.
         Из кабинета врача доносились всхлипывания, это был плач Манчо. Эсма решила не выходить из тренерской, она распахнула журнал учёта дошкольной группы и записала в примечаниях -  “Узнать почему девочка вернулась из раздевалки в бассейн”. Поставив вазу на место, она на мгновение оперлась о спинку кресла, вспоминая день, когда маленькая Эка появилась в её группе…

         Это случилось месяц назад. В дверь постучала администратор: “Тебя хочет видеть одна из родительниц.  Говорит, что учила тебя гимнастике, поэтому ты должна особенно позаботиться о её дочке”. Опять Манчо?!. Эсма поняла - её никогда не выпускали из поля зрения…
         Манана Михайловна неплохо держалась на подступах к сорока годам. Всё те же рыжие волосы, та же лисья улыбка с прищуром. Она бросилась навстречу:
      - Эсма! Эсмеральда! Моя девочка! Я много о тебе думала. И знаешь… я скучала.
      - Здравствуйте, Манана Михайловна, - бывшая воспитанница смотрела без улыбки.
      - Называй меня Манчо, теперь мы с тобой равны, - голос её стал вкрадчивым. Она
словно прощупывала работают ли прежние рычаги. Не работали. Она тут же решила сменить тон на деловой:
      - Я учила тебя гимнастике и теперь настало время тебе научить мою Эку плавать. Я очень надеюсь, что для неё найдётся место в спортивной группе.
Вот оно! “Мне нужно!” -  девиз всей её жизни. Как часто в раннем отрочестве Эсма представляла себе как выговорит когда-нибудь ей в лицо всё об обидах, страхах, унижениях… Как переборет немоту и задаст горячие вопросы… Это время пришло! А спрашивать не хотелось. Она посмотрела пристально, без тени неловкости:
      - Манчо, для неё не найдется место в моей бесплатной спортивной группе, - слова произносились сухо и с расстановкой, - туда попадают только особо одарённые дети. Вам с ребёнком нужно пройти обследование в поликлинике и  приобрести абонемент в начальную группу.
      - Я смотрю, ты не изменилась  - глаза Манчо сузились, напомнив её прежнюю.
      - Плохо ломали наверно, - Эсма смотрела в упор. Нет, она всё  же задаст вопрос, один-единственный! - Манчо, - продолжила после паузы, - зачем был устроен фарс с пятьюдесятью рублями?
Взгляд бывшей наставницы забегал, словно она потеряла выход не только из ситуации, но и из помещения.
      - Какой фарс?.. Мы нашли виновницу… Просто… я не стала оглашать имя… - Манчо запиналась.
       Эсма натянуто молчала. И вдруг поняла, что не хочет выслушивать объяснения. Она повернулась и отошла к ожидающим её родителям малышей. Потом в тренерской долго смотрела в окно. Небо было безупречно чистым, словно вымытым альпинистами небоскрёбов, которых она видела на стеклянных стенах гостиницы “Иверия”. Минуту она прислушивалась к себе: когда-то трещина между ею и Манчо была похожа на грохот и торосы полярной льдины, а что теперь? Когда-то она желала, чтобы свет в жизни этой женщины погас и тьма растворила её, а что сейчас?
А сейчас она твёрдо знала - больше в её жизни не будет Манчо. Никогда! Ни этой, ни какой-нибудь другой. Власть некоторых людей - лишь хижина на песке. Но упруги и упрямы струи молодого ручья. Эта вода, прорезавшая скалы, нарастает и не потерпит на своём пути ничего гнетущего, уродливого и лишнего...