Случай на стройке в Калитве

Городишка Калитва стоял на краю болот так давно, что даже лягушки забыли, где кончается вода, а где начинается улица. Небо никак не могло решить — плакать ли ему дождём или посыпать снегом — и моросило чем-то средним: мокрыми хлопьями, похожими на размокшие ватные шарики. В сырости и грязи, посреди луж, отражающих кривые трубы и косые крыши, шумела стройка нового дома — самого кривого в истории Калитвы.
Зрители-гоблины толпились за верёвочным ограждением на велосипедах с плетёными корзинами. А на стройке кипела работа.
Огромные пауки-монтажники, размером с телегу, ловко сплетали арки из стальных прутьев, а болотные комары-отделочники, жужжа хором, шлифовали стены своими длинными хоботками, оставляя на кирпиче узоры из блестящей слизи.
— Эх, братцы! — воскликнул Яков Щука, поправляя круглые очки, запотевшие от болотного тумана. Он ловко укладывал кирпичи так, чтобы стена изгибалась волной. — Смотрите, как арка поёт! Каждый кирпич — нота, а раствор — скрипка!
Фунтик, пыхтя, катил тачку с бетоном. Его красная футболка прилипла к животику, а тюбетейка съехала на ухо.
— Песни, ноты… — буркнул он, вываливая серую массу в опалубку. — Яков, ты опять криво заливаешь! Бетон течёт влево, а должен — вправо!
— А вдруг он хочет влево? — парировал Яков, поправляя зелёный хохолок. — Может, бетон мечтает стать рекой? Мы же в Калитве — тут всё кривое! Даже мысли!
Тут к ним подскользнул Мокряк — высокий, худой, в мокром сером халате, который хлопал на ветру, как флаг тумана. В руках он держал пучок арматуры.
— Архитектор в чертежах не предусмотрел, что бетон может мечтать, — проскрипел он тонким голосом. — Зато предусмотрел, что если арматура пойдёт зигзагом, дом упадёт раньше, чем кукушка в башенных часах прокукует двенадцать.
И правда — над стройкой возвышались старинные башенные часы с резной кукушкой. Та, услышав своё имя, высунулась из окошка и прокуковала: Ку-ку! Ку-ку! — но вместо двенадцати раз только семь, потому что механизм заплесневел от сырости.
Внезапно один из пауков-монтажников сплел окно настолько косым, что сквозь него виднелась не улица, а собственная спина другого паука. Толпа гоблинов-зрителей зааплодировала.
— Вот это окно! — закричал Яков. — Оно не смотрит наружу — оно смотрит внутрь себя! Философия!
— Философия мокнет! — проворчал Фунтик, разравнивая бетон лопатой. — Через час снова пойдёт эта… снежная моча. Надо успеть залить фундамент!
Мокряк молча вплёл арматуру в бетон, создав узор, похожий на паутину. И в тот миг, когда последний прут лёг на место, небо наконец решилось — и пошёл снег. Но не обычный, а с дождевыми каплями внутри хлопьев. Снежные комья падали на крышу будущего дома, скатывались по кривым черепицам и плюхались в болото с тихим бульк.
К вечеру дом был готов — кривой, косой, с окнами, глядящими в никуда и везде сразу. Кукушка в башенных часах, ободрённая зрелищем, прокуковала все двенадцать раз подряд.
Гоблины-зрители разъехались на велосипедах, оставляя за собой следы в грязи. А Яков, Фунтик и Мокряк сидели на крыльце нового дома, пили болотный чай из кружек и смотрели, как комары-отделочники доканчивают работу — покрывают стены последним слоем мерцающей слизи.
— Знаете, — сказал Яков, поправляя очки, — этот дом никогда не будет прямым. Но зато он будет настоящим.
— Настоящим мокрым, — усмехнулся Фунтик, выжимая воду из шорт.
Мокряк только кивнул, глядя, как сквозь косое окно отражается закат — тёплый, янтарный, будто сама Калитва наконец улыбнулась своей кривизне.