Путь на Ватн

«Никто из живущих не догадывается, какова сила безусловной любви и куда ведёт она. И как теряет свою раздутую важность бренная человеческая жизнь по сравнению с этим».
 
Уле Бергсену не спалось. Взбудораженный новостью он бездумно пялился в окно, отмечая изменения в природе по мере того, как пробивался дневной свет и ночь отступала.
 
Нагромождения кубов базальта и наземные помещения шахты, с трубами и высокими перекрытиями на противоположном дальнем берегу Рюсильвы, напоминали останки затонувшего на небольшой глубине корабля. Калька вод - прозрачная синяя. Чуть позже вода посерела и замутилась – пошёл снег. Танец сыплющего снега, словно колыхание вод, пропускало неровную строчку автономного освещения кают на борту призрачной шхуны. «Уснувшим навеки оно уже ни к чему», – с грустью подумал старик.

Он дождался, когда серые подвижные облака потратили слабый заряд осадков и подсветились белым. Строения у подножия чёрного языка ледника напротив, в видавшем виды платье, отделились от неба и друг дружки, превратились в домики вахтовиков и металлические фермы моста, переносившего рабочий люд на рудник. Мистический образ растаял.

"Ну вот, пора и мне собираться в дорогу. Путь не близкий, а я не молод. Конечно, лучше идти, чем в окно таращиться, а ещё лучше дойти и увидеть всё своими глазами". Уле в подтверждение мысли хлопнул по столешнице ладонью.


***
Никто, как это ни странно, кроме Бергсена не поверил перебравшему пива Мадсу. Все знали, что старый скептик никому не верил на слово.
 
Да и кто такой Мадс? Тёмная лошадка. До службы в армии работал лесником. А после с ним что-то приключилось. Люди гадали, но толком объяснить не могли, отчего их земляк так изменился. Был обычным, а стал нелюдимым, словно леший в нём поселился. Злой на вид тролль. Заросший грязными патлами худой мужик с неподвижным взглядом. Он знал много занимательных историй о животных, их повадках, о выживании в глухих местах, о тварях, что обитают среди людей, но не раскрывают свои планы…  За этими Мадс только наблюдал, потому что у него якобы другой наказ, который он строго выполняет. Последнее совсем уже походило на бред сумасшедшего.

У подножия каменного оползня изгой построил себе хижину и вот сорок лет как в городке появлялся два раза в месяц. Забивал старый грузовичок самым необходимым для жизни и снова пропадал в дебрях Рюсильвы. Чем занимался – никто не ведал. Местные охотники из суеверия обходили его дом стороной.
Все единодушно решили, что старина Мадс Роден завёл шашни с лесной нечистью. Ну, потому что все его сверстники стали стариками, а у того в бороде седого волоса не сыщешь...
 
Лешего с поселянами связывало пиво в кабачке. Здесь он травил завсегдатаям свои дикие байки.
 
В знаменательный вечер, когда Уле Молчун заглянул к Томасу на огонёк, Леший бубнил о том, что в Змеиной бухте на Ватне есть пещера с переходом в иной мир:

– … А там обитают все, кто умер тут в Рене, – глядя в пустеющую кружку перед собой, уверенно хриплым голосом подытожил рассказ изгой.
 
Мужики в ожидании продолжения новости сгрудились возле рассказчика, но тот спокойно допил пиво, перевернул бокал и щёлкнул по дну зажатой в грязных пальцах монетой.

Больше от него ничего не добились. Только Леший не сразу ушёл. Он чего-то ждал. И кажется, дождался.

Вначале разозлился хозяин трактира Томас. Между посещениями бродяги он развлекал ренцев анекдотами из своей прежней жизни, чаще о работе на рыболовном сейнере. Когда-то, когда начал новое дело, его коронным номером была история о своём чудесном спасении.

Рассказ предварял куражом: усмехался, посматривал с прищуром, будто прицеливался, приговаривая, мол, ничего особенного... Так, что складывалось впечатление: жизнь Густавсена – сплошные опасные приключения.

«Надо сказать погода в ту путину держала нас на стрёме сутками. И так-то не ласковая жинка Балтика, а в тот раз показала себя настоящей стервой. Притом рыба пёрла, как сумасшедшая. Каждые четыре часа мы менялись, валясь с ног… Ну, вот, тащу себя по трапу, ноги свинцовые, толкаю дверь и с размаху падаю на палубу. Хочу встать, ветер сбивает с ног. Стою на карачках, упёрся. Думаю: ну, не завалишь ты меня, дьявольский хвост. А тут волной нас накрыло, и меня чуть за борт не смыло. Я за леер успел ухватиться. И вдруг – на тебе! Каа-к хлестанёт меня по башке чем-то тяжёлым и горячим, я и отключился. Очнулся в госпитале. Оказалось, мне катран все зубы хвостом вынес, – Томас, устрашающе вытаращив глаза, щерился стальными зубами, демонстрируя подтверждение.

«Вот же, говорят, не поминай нечистого…», – кто-нибудь из слушателей обязательно отпускал подобное замечание и суеверно целовал нательный крест.

В такие моменты трактирщик чувствовал себя царём Стейна. Чаще всего посетители долго обсуждали услышанное, просили повторить рассказ, уточняли детали, и подолгу задерживались в кабачке…

Но пришло время, и хозяин накопил деньжат, чтобы поставить новые протезы. Прежний интерес к нему полинял... И вот, на тебе – придурок из леса его обошёл...

Однако, знаток человеческих слабостей, хозяин бара быстро смекнул, что дурацкая история зацепила скептика Бергсена. Молчуну Томас отчаянно завидовал несмотря на то, что знал о горе земляка. Густавсен бесился, что не понимал, чем отличался Уле от них всех. Просто чувствовал, и это не давало ему покоя. «Ну, что такого особенного в этом жердяе? Обычный с виду мужик, да ещё невезучий».

Так оно и было на первый взгляд. Бергсен всего несколько раз покидал родные места. Как все отучился в интернате, отслужил в армии… Разве что характером вышел упёртый – хотел сам построить собственный дом. Поэтому выучился на инженера, и осуществил задуманное: близ лесного массива стоит сказочный домик – скорее украшение выбранного места – как рождественский шар на ёлке.
 
Но он никогда не стремился как-то выделиться, показать себя. Довольно крепкий для своего возраста, худощавый мужчина меланхоличного вида. Не болтливый, потому и Молчун. Уле уважали за смекалку и трудолюбие. Советовались с ним, когда встречались с в баре по субботам. Тот охотно делился знаниями, порой, помогал с ремонтом или строительством. Только ни с кем не сближался и дружбу не водил. Носил в себе всё пережитое. Люди знали его историю и не докучали сочувствием с расспросами.

А тот, вопреки несчастью, никогда не скучал и, казалось, не тяготился одиночеством. Колдовал с плодовыми, сажал деревья. Окрест Рена росли более двух сот дубов – целая роща Молчуна. В их суровом климате только у Бергсена можно было отведать абрикосы прямо с ветки. Старик вытачивал метизы, занимался резьбой по дереву, украшал дом и двор. Выложил ограду из природного камня, обшил фасад деревянным резным фронтоном. В сезон бродил по окрестностям за ягодами и грибами. Фотографировал рассветы и закаты… И всё-то получалось у него «лагом», в самый раз – складно и ладно.

Вот эта самодостаточность бесила червивого, как перезрелое яблоко, Густавсена. Толстяк самому себе бы не признался, что ждал, когда это «дерево» согнёт-таки житейская буря...


***
Но Уле не было дело до чувств Томаса или кого-то ещё из знакомых. Он поверил Лешему. Окончательно и бесповоротно, будто обухом получил по голове. Приятели решили, что Молчун опьянел и отвернулись от него. Но когда он ударил дурака Сёрасена, пёрнувшего на его веру, над ним смеялись уже все присутствующие. Громче всех – хозяин, изо всех сил демонстрируя видимость благополучия.
 
Никто не обратил внимания, как, довольно крякнув, вышел во двор Леший.

Байка Мадса разбередила душевные раны Уле. Сон покинул его. Вновь и вновь он перебирал узлы беспощадной памяти.

Попроси его кто-нибудь рассказать о себе, тот вряд ли бы услышал что-то кроме: «не о чем говорить – всё как у всех». Да и то правда. Никогда его не тянуло повидать мир или что-то подобное. Удивить кого-то. Довольствовался тем, что есть и втайне гордился своим постоянством. Молодость и зрелость без жалости отдал работе... Ну, разве что грела душу служба в армии в элитных пограничных войсках, где был лучшим снайпером. Однажды поделился своим достижением с подрастающим сыном, а потом всю жизнь жалел: «М-да, всю нашу с Андерсом жизнь прос...л».
 
Хотел парня приучить к хозяйству, но снова опоздал. Андерс поработал недолго на хуторе, рвался повидать мир и попробовать другую, более интересную жизнь, а заодно, избавиться от опеки пусть и горячо любимой матери. Решил начать частное дело, а когда постигла первая неудача, завербовался солдатом и вскоре вернулся в инвалидном кресле. Так что, когда отцу выйти на пенсию, парень уже находился под дурным влиянием. А после погиб, пристрастившись к обезболивающим. Жена тронулась умом и проводила свои дни в лечебнице.
 
Вот когда отец горько пожалел, что распустил язык. Нельзя лезть в чужой монастырь со своими молитвами. На своём примере с отцом знал это, а не сдержался, будто кто за язык тянул. "Эх! Ничему-то мы не учимся, лишь копируем своих родителей. А получается ещё кривее».

Бергсен ворочался и вздыхал. Он чувствовал, что пришло время откровению, и ему уже не найти оправдания за то, что однажды смалодушничал. Снова на ум пришёл давнишний, таинственный случай. Прежде, не находя объяснения, мужчина, иронично посмеивался над собой и гнал прочь воспоминание. Оно как будто бы не имело никакого значения. Просто мужская фантазия. Но в том-то и дело, что происшествие всё больше походило на напоминание, что он сам допустил в своей жизни всё, из-за чего сейчас горюет.
 
Эта мысль и раньше, бывало, не давала старику заснуть. Невольно Уле перебирал и перебирал истончившуюся дерюгу своей жизни: от самых истоков к отдельным фрагментам, вертел их и так, и сяк – изводил себя. Только ничего толкового, что могло бы успокоить сердце, не приходило на ум.
 
Когда-то он мечтал построить дом и баркас, встретить верную подругу, вырастить сына, вишнёвый сад и на старости лет ловить в море треску. Так что же?! Вроде, почти всё так и случилось. О чём тоскует его душа?

Он не заметил, как прошли десять, десять и ещё десять лет. Не заметил, как вырос и покинул родной дом сын, а вскоре с огненных рубежей вернулся инвалидом, потерявшим веру. И вот уже несчастье заменило Уле семью: жена не узнавала супруга при встречах, всё искала на поверхности больничной стены некую точку опоры.

Вечерами в баре Томаса Уле мысленно обращался к отцу за советом, и досадливо вздыхал, не получая ответа... Он пытался успокоить себя обывательским убеждением. «Что ж. Это жизнь, а в ней есть место горю. Каждый в округе так или иначе опалён. Надо терпеть», – крепился мужчина, а его душа дрожала от холода в одиночестве. Но он упорно не хотел замечать очевидное.

Беспросветными долгими ночами смотрел на себя, балансирующего на краю сбывшейся мечты под названием «тебе выпало жить», как над бездной – одинокого перед лицом неминуемой смерти и не узнавал. «Зачем я здесь?» … И так до бледного тоскливого рассвета...
 
Он бы смирился с выпавшей долей, но, когда услышал новость, его жизнь изменила курс. Бергсен вдруг обрёл надежду, что вот пришло его время, и там, в бухте, найдётся ему пристанище. Шанс встретиться и остаться навсегда с тенями близких людей он ни по чём не упустит.


***
С последней ночи прошло несколько дней. Бергсен готовился. Сначала составил список незаконченных дел с покойными. Это были невысказанные вовремя слова признания, благодарности, прощения.  После собрал мелкие вещицы, без которых бывшим знакомцам там могло быть грустно. Он не думал, что найдёт в пещере. Просто знал, что она на Ватне, а раз есть пещера в бухте, то есть всё остальное.

Список превратился в тетрадь, но как донести барахло, собравшееся в приличную кучу? И тогда Уле решил, что пойдёт к самым близким. К родителям, к жене, сыну… и, может, к ней.


***
Исход старого Бергсена сколько мог укрыл и приглушил предрассветный туман. Тепло прогнало снежные тучи – весна вступала в свои права. Влажный воздух наполнился птичьим щебетом, запахами прели и влажной травы.
 
Вслед мотоблоку с нагруженным прицепом ухнула потревоженная сова и потрещал клювом аист с крыши. Старик, пока не скрылся за поворотом хутор Томаса, последний раз перечислил, всё ли взял, не забыл ли чего. Кажется и лодка с насосом, спальник и плащ-палатка, и канистра с бензином, и мешок с утешением, и нехитрая снедь в холодильнике – всё на месте. Он перевёл дух и первый раз за неделю улыбнулся, когда молодая лапа ели качнулась и обрызгала лицо утренней росой.
 
Предстоящее путешествие так захватило Молчуна, что он не переживал, как мог бы раньше, о брошенном хозяйстве и незапертой двери. Был уверен – найдутся люди, кто позаботится обо всём. Тем более, он ненадолго. До берега озера чуть больше двадцати миль. Дорога торная. Мигом доберётся. На лодке, конечно, придётся поискать среди проток бухту, но не надо переплывать Ватн, она на этом берегу.

К встрече с родными вроде подготовился, а чтобы путь не утомлял, покачиваясь на сиденье, в полудрёме отдался привычному занятию. Перед его внутренним взором промелькнули годы детства, наполненные ежедневной работой по хозяйству. Пусть и посильной, но скрасить серые будни дружбой со сверстниками он не мог – хутора вдоль извивающейся в долине Рюсильвы отстояли друг от друга порой на несколько миль.
 
Однажды жёлтый с синей полосой автобус отвёз его и других детей из родного дома в интернат на девять лет. Никто из сверстников и взрослых не мог пожаловаться на такую судьбу. Обычное дело. На праздники родители их навещали и откармливали, как рождественских гусей. На лето дети возвращались, чтобы работать на грядках и ухаживать за скотиной. Все знали, что повзрослевшие они однажды вернуться домой и будут по-прежнему помогать своим старикам и вить свои гнёзда.
 
Редкие одарённые продолжили обучение и остались в городе. Уле остался. Закончил строительный вуз и работал дорожным мастером с ненормированным днём. Его могли вызвать в любое время, поэтому чаще всего парень ложился спать в одежде, чтобы не задерживать казённую «вольву». Поэтому он выбрал Магду, та безропотно переносила бытовые неудобства и разлуки. Родители не могли нарадоваться скромной невесткой..., а после родился Андерс ... Лицо Уле собралось в горькие морщины у рта, Он с досады махнул рукой. "Да что бередить раны, слезами горю не поможешь".
 
С близкими виделся несколько раз за год. Все привыкли, принимали, как есть. Только однажды, улучив момент, с ним разоткровенничался отец. Что говорить о «болтовне по душам»? Но не в тот раз.

«Ты, сынок, знаешь с детства, что такое труд. И я тебе никогда не говорил, но считал, что мы с матерью своим примером показали вам, детям, как жить правильно. Меня огорчает, что работу ты поставил выше, чем семью. Последнее время я обеспокоен. Твоя жена несчастлива, твой сын лишён мужской поддержки», – он замолчал, будто истратил весь словарный запас.

Тогда Уле не услышал отца. Зато сейчас вспомнил слово в слово. Вдогонку воспоминанию запоздало согласно кивнул.

В этот момент колесо мотоблока наехало на здоровый корень, и кузов угрожающе накренился. Уле переключил передачу и осторожно стал сдавать назад, когда над головой зашелестел знакомый голос:

«Сколько раз, не счесть, ты спрашивал у меня совета, сынок. Но, к своему стыду, твой старик не мог тебе помочь. Я всегда думал: стерпится-слюбится, вот, как у нас с твоей мамой. Я не мог представить иной доли. Тебе выпала иная, и я могу только сожалеть, что не был прозорлив и великодушен», – признался отец.
 
«Когда мы были людьми и могли на что-то влиять, что-то создавать, мы были слабыми в неведенье о своей судьбе, поэтому вас воспитывали в строгости по своему подобию. Теперь мы долговечные, потому что знаем, что можем прожить только одну, свою жизнь. И пока жив человек, ему никогда не поздно поступать по велению сердца. Вот, как тебе сейчас». Помолчал, шумно вздохнул и добавил:

«Но ты не спеши в бухту. У тебя долг неоплаченный остался на земле».

Молчун в изумлении поднял голову. Два могучих платана, сросшихся у корней, сколько помнил себя Уле, служили верным указателем к побережью. Рука путника дрогнула и двигатель заглох. Он замер, не веря своим ушам. Но звуки не повторялись. Стволы деревьев, словно молодая кожа, обтянула светлая гладкая кора. Их кроны сплелись, и там в золотых лучах купалась шелестящая нежная листва. В образованном подобии арки геммой застыла зачарованная фигура их сына.

С места его сорвал первый выпавший из кузова предмет. Он подхватил с обочины булыжник и подложил под зависшее над землёй колесо. В это же мгновение Уле вдруг ясно представил, как уронил с телеги своей жизни самую дорогую поклажу. И его охватила такая ярость, что он, как зверь, зарычал. В ответ в отрогах Стеина заметался дикий вой. Бергсен испугался, но трясущимися руками вынул из утешительного мешка Иггдрасиль – древний символ жизни, продел в отверстие двуцветный шнур и, поцеловав оберег, обвязал стволы, а уж после постарался как можно быстрее миновать судное место.


***
День перевалил к полудню. Солнце в зените осветило все неровности дороги и освободило, насколько могло, своего путника от земных забот. Он перекусил и даже немного вздремнул после пережитой встряски. Ему приснилась Ингрида в некошеном разнотравье реки. Протянула свои ручки в призывном жесте, позвала: «Уле, покружись со мной!». И рассмеялась. Молчун проснулся, а нежный смех всё звенел в воздухе...

Трогаясь в путь и весь его отрезок до моста через Рюсильву Уле думал о своей любви. Теперь его воспоминания, подобно невнятным переводным картинкам из детства, под влиянием сна стали чёткими и яркими.

По правде, Уле Бергсон в юности мечтал заработать на свой дом и жениться на девочке, в которую влюбился с первого взгляда. Они учились в одном классе. Инги. Ингрид. Ингрида. К ней единственной он испытывал трепетную, и, как оказалось, неугасимую нежность, о ней в тайне от самого себя всегда мечтал.
 
Её родители перебрались в глубинку из столицы. Отец писал книги, и семья предпочла шумному городу тихую провинцию. Инги с сильным боевым характером и неуёмной энергией не было равных. Невысокая, стройная, сероглазая блондинка, не по возрасту строгая. Сверстник Уле, как огня, боялся услышать насмешку в ответ на признание.
 
«Предпочёл податливую синицу в руке – Магду», – сокрушённо вздохнул Молчун.
 
Они закончили школу и перед тем, как расстаться на пятьдесят лет, «кто бы мог подумать?», на школьном балу Уле пригласил Инги на вальс. Был момент, ему почудилось, он так этого хотел, мог поцеловать свою любовь, и в её взгляде не было привычного холодка, но упустил шанс... Остался с ним навсегда лишь сон, который ни молодой, ни старый он не мог объяснить рационально, и мучился этой загадкой до сих пор.

Уле тогда служил в армии и по званию занимал отдельную комнату. Однажды ночью к нему пришла Инрида и со всем пылом влюблённости подарила Уле себя. Как он её целовал!.. каждый сантиметр нежного тела! Как обнимал и ласкал. Как переплелись их тела... Когда очнулся, искал Инги в комнате и скорее бы поверил в нереальность жизни, чем в нереальность их ночи. В продолжение всех последующих лет оставался под впечатлением этой очевидной и невероятной встречи. Он знал о вещих снах, но то был не сон, а что было, скептик не мог вообразить.
 
Когда вернулся в Рен, девушка жила в Осло, там училась, исчезнув из поля зрения Бергсена на сорок лет.

Их пути разошлись, а денег Уле всё не хватало. «Почему, я как одержимый, надеялся только на себя. Никто так и не понял, зачем мне столько работать… Ну почему я не вернулся в родительский дом? Конечно, там не было всего, чего заслуживала моя любовь – обычный дом...  да и воспоминания о потраченном на работу детстве не тянули там остаться. «Эх! Такие пустяки по сравнению с мечтой, просыпанной речным песком сквозь пальцы».

Дурак. Так легко поверил в сплетню, что Инги погналась за журавлём и вышла замуж за капитана дальнего плаванья. Гордость и уязвлённое самолюбие не позволили ему искать свою избранницу. Намного позже, мучаясь в сомнениях, смог себе признаться, что на самом деле женился на Магде, убитый горем. Магда работала бухгалтером в их строительной конторе. Просто однажды утром, пока одевался, принял решение: по дороге на работу заехал к ювелиру Ёнасу и купил помолвочное кольцо. Молча положил на рабочий стол девушки, и пока та, ошалевшая от счастья, с закрытыми глазами держалась за левую грудь, уехал на участок.
 
А когда опомнился, узнал, что хуже может быть, а лучше – уже никогда. В череде дней, в жизненной суете поздно спохватился об утраченном. Искал следы любимой в новостных газетных статьях, в списках сотрудников университета. Пока, лет десять как, в архиве не прочёл некролог о талантливой, безвременно ушедшей из жизни Ингриде Тааг. Оказалось, она погибла в пожаре на нефтяной платформе в ту «их» ночь. Он многое тогда понял, но опоздал. Так и не узнал, любила ли его Ингрида хоть немного.

С женой они восстановили участок с полуразрушенной постройкой, и стали осуществлять мечту Уле. Адский труд, но влюблённая Магда никогда не жаловалась. Вскоре на гиблом месте подросли современный дом с удобствами и сынишка. В глиняной мастерской, в свободное время, хозяйка вращала гончарный круг с очередным горшком. Вокруг дома зацвели кусты и цветы. Рядом раскинулся вишнёвый сад и пасека. На берегу озера ждал рыбалки катер.
 
Почти всё, чего хотел Бергсен, супруги создали вместе. И он стал склоняться к мысли, что жизнь-то удалась. «Магде хватило ума и сердца, не только сохранить их брак, но привести меня к мысли, что не всё так уж плохо у них. Она устраивала его, но он остался бы спокоен не будь её рядом.

Когда Уле вышел на пенсию, течение его жизни замедлилось настолько, что он не замечал, как постарел и как быстро сама жизнь вытекает через его узловатые пальцы. Отражение в зеркале во время бритья вызывало желание отмахнуться от очевидного и нырнуть в обывательский стандарт: «никакой трагедии, болячки по возрасту, всё как у всех и все «там» будем».

Он никуда не стремился, довольствовался тем, что есть: хозяйство еда, секс как физиологическая потребность, посиделки в трактире, короткий сон. Разве что никогда не оставался без дела. Внутреннее навязчивое беспокойство толкало Уле к круглосуточной занятости. Он бы не смог сформулировать, что хотел успеть сделать до своей кончины. Поэтому строил, вырезал, вытачивал, кудесничал с фруктовыми, выхаживал дубки, ловил камерой красоту в долгих лесных прогулках...

Пока в один день не потерял семью. «Слишком уж неожиданно. Не иначе как нечистый позабавился». Уле глубоко вздохнул:
 
«На что человеку дом без родной души, в котором весь уют держится на электричестве и электронике? Нет-нет-нет! Во всём виноват я сам! Нельзя жениться без любви, ничего хорошего из этого не вышло. Сын загубил себя. Жена, можно сказать, умерла от горя и одиночества. Я тоже остался один на один со своим грехом – даже прощения просить не у кого... И ничего не отыграть назад, но зачем, старый дурак, я всё чаще напрасно терзаюсь по недостижимой уже звёздочке на небосклоне?».
 
Бергсен надеялся, что в царстве теней его простят. Одного не понимал, кого он встретит в бухте, если те, к кому ехал, встречаются по дороге туда?  Старик с досады газанул, и машинка возмущённо заревела.

Впереди показался мост на сваях через реку. Мотоблок затарахтел по булыжникам. Справа у съезда был виден, похожий на юношу, молодой клён: гибкий под ветром, с рваным подолом из нежной весенней листвы. Клён, не дожидаясь, когда они поравняются, шелестом весело поприветствовал странника. Бергсон учтиво приподнял в ответ шляпу.

И вздрогнул всем телом, когда за спиной раздалось: «Ты же не торопишься путник. Поговори со мной». Уле резко повернулся, и, если бы не прицеп, точно б слетел. Клён шуршал листвой, слегка наклонившись к встречному.

«Мужики в баре сразу смекнули, что я свихнулся, а я не понял. Зря Сёрасена обидел», – запоздало покаялся Бергсен. «Да и не мудрено – от одиночества все становятся немного того».

«Ты не прав, старик, ты не можешь быть одинок», – прозвучало в голове.

– Все мои близкие умерли, один я остался, – он, что, спорил, доказывал? Точняк, кукухой поехал.
– Это не твои слова, ты так не разговаривал. И ты не знаешь.
– А кто со мной говорит? Неужто деревцо? – Уле внезапно заплакал. Он узнал голос Андерса.
– Не плачь, отец, со мной уже всё хорошо.
– Но как же тебе должно быть здесь одиноко? – Уле скорбно всхлипнул.
– Я расту, посмотри, сколько поросли вокруг меня, и ты растёшь, от этого мы не одиноки, – голос стих, остался шум ветра в молодой листве.

Бергсен онемел, а когда пришёл в себя, достал из утешительного мешка губную гармошку сына на шнурке, и, не веря, что он это делает, повесил на ветку. Клён весело затряс листвой.
 
Старик простоял перед деревом до поры, когда колени взмолили о пощаде. Он уезжал в сумерках и всё оглядывался, хоть речной туман уже скрыл очертания берега.


***
Уле вспоминал о сыне. Когда они продали родительский хутор и построили свой дом неподалёку, Магда объявила о беременности. Никогда позже супруги не были так счастливы, как в тот год, когда появился их долгожданный Андерс.

Но Уле продолжал работать. Всё чаще задерживался, порой, на несколько дней... Он пропускал самые важные моменты в жизни малыша. Первые слова и первые шаги. Дни рождения, первое причастие... Они так мало беседовали по душам.
 
Работа, как он думал, лишила Уле семьи. Он любил своих близких, но, как оказалось, не больше работы. Ведь думал, если заболеет и не выйдет на участок, то исчезнет физически. От одной подобной мысли паниковал. Страдал и работал.
Андерс рос смышлёным, но замкнутым парнем. Как и сам Уле когда-то, уехал в интернат, и, как отец, не вернулся. Мечтал уехать из Рена в Осло и заняться парикмахерским делом. Дома стриг всех знакомых парней и девчат. Уехал. Дело не заладилось. Нужны были связи, упорство, коммуникабельность и одновременно жёсткость в принятии решений.

«Откуда бы таким качествам взяться у мальчика, если первые навыки жизни получил у материнской юбки». Уле горько скривился. Он не стал для сына примером, стимулом для развития. А молодому человеку нужны подвиги. По вине родного отца сын в юношеской запальчивости записался в добровольческий корпус и отправился в горячую точку.

И случилась беда. Домой Андерс вернулся калекой. Теперь всё было поздно. Уле отказался от командировок, домой возвращался каждый день, помогал жене ухаживать за инвалидом. Но при этом, всегда чувствовал, что находится где-то ещё... эта мучительная двойственность толкала его занимать мозг работой, работой, работой – поэтому он продолжал трудиться.
 
Их парень сломался. Стал нелюдимым, злым, пропадал в баре, там доставал какую-то отраву, и однажды Магда нашла его бездыханным.

 
***
Живительные соки от земли, шелест нежной зелени, бродяга и беспечный болтун ветер почти лишили памяти молодой клён. А сегодня он встретил отца и понял, что тот нашёл свой путь.
 
С тех пор, как сам Андерс повзрослел, ему казалось, что его старика будто не земная женщина родила, а слепил из папье-маше обывательской мудрости твердолобый дед-консерватор.

Из обрывочных и редких воспоминаний отца было понятно, что маленького его впитывал родительский житейский опыт и работа с малых лет. Но беда в том, что быть тотально должным всем – оказалось единственной потребностью, которую отец сформировал в семье. Ему позарез нужно было соответствовать самым высоким стандартам мужчины-хозяина, каким был дед. Но тот из тупого упрямства оставался не доволен, не говорил, по виду было понятно, что Уле не дотягивал. «Чувство вечного долга и необъяснимую тоску отец передал мне», – Андерс вздохнул.   
Старик прятал эту свою неидеальность за практичностью.

Теперь мне понятны все его поступки. Он рассуждал, как все: если невозможно дотянуться до недосягаемой звезды Ингриды, значит следует обеспечить себе надёжный тыл – Магда станет отличной хозяйкой и матерью... А он возьмёт трудолюбием и станет примером для детей...

Поздно, когда природа печальными слезами размыла глиняный фундамент их семьи, отец понял, что предал самую суть жизни – любовь. А сейчас наконец признался себе, что отправился в путь не только вымолить прещение у близких, но в призрачной надежде что-то исправить в своей жизни... Это радовало. А мне настала пора навсегда расстаться с прошлым.

Андерс плохо помнил тот день. Голова не варила. Запомнил ободряющие тычки и хлопки – в спину, руку, по шее. Успокаивающие впившиеся в плечи ремни тяжёлой амуниции. Слышал топот ботинок на лестнице, окрик, возбуждённые отрывочные фразы, прерванный смешок, тяжёлое дыхание, шум винтов, визг и запах горячего металла… яркую вспышку боли.  Дальше – полное забвение. Боль привела его в чувство после реанимации.
 
Ему ампутировали обе ноги, а боль в них осталась. Невыносимая, выворачивающая наизнанку в отсутствовавших конечностях и грызущая душу пытка – её неразлучная подруга. Он, сколько мог терпел, но никогда не задумывался, как ему жить дальше. Всё спрашивал себя, почему не погиб, когда погиб весь экипаж. Не слышал слов психолога. Просто ждал окончания сеанса и жизни. Когда перестали делать обезболивающие уколы, попросил соседа достать таблетки.  И больше не останавливался... Однажды мама нашла его в ванне с изрезанным запястьем и иглой в вене...

Дружок ветер осваивался с гармошкой, выдувая отрывочные, затерянные в другом мире звуки.

«Но теперь у меня есть дети, – клён с любовью посмотрел на подрастающие деревца вокруг себя. – В этом определённо есть смысл».


***
Бергсен очнулся от тяжёлых воспоминаний – лицо заливали слёзы.
Он никак не мог понять, что с ним происходит – сначала отец, теперь сын. Во что превратился прежде знакомый путь. «Мы всегда этой дорогой ездили на рыбалку... Неужто сейчас я встретил сына? Он показался счастливым, сказал, что я расту, как он... Чудно больно. Никто ни за что не поверит мне. Хм. Всё это не иначе, как игрища тролля? Крутит меня нечистый. И что ещё ждёт меня впереди?».
 
Но как ни старался безутешный отец выкинуть из головы кошмар, как ни тряс головой, он знал, что это был не сон. Вот она дорога, вот кусты боярышника вдоль, вот раскинулись луга до самых предгорий, а впереди лес, где каждая тропка исхожена. «Так что же такое мне открылось, чему и названия-то не придумать? Нет, это тролль над моим горем глумится... Или я рехнулся. Одно из двух». Внутренний спор, тем не менее, всё же как-то успокоил странника. Решив, что в конце концов всё разрешится – так бывает всегда – он продолжил путь

Заметно похолодало. Путника окутала, будто обняла его, влажная от тумана тишина.  Перед Уле открылся узкий проход «горло Тролля», в нём едва бы разъехались два мотоблока. Над дорогой нависли суровые скалы, поросшие кривыми берёзками и черничником. Только задрав голову, можно было видеть чёрно-синий лоскут ночного неба с одинокой звездой.

Бергсен сосредоточился на громкой работе двигателя, отвлекавшего от окружающего мрака и суеверного страха. Ещё с пол километра, и он выберется на открытый участок... Не тут-то было.

Свирепый горный ветер, словно ждал его в каменном мешке-западне – оборвался с вершины, где родился, и с воем: «За всё ответишь!» понёсся в долину, ломая на своём пути корабельные сосны, как спички. Словно ледяным кулаком ударил, опрокинув водителя и повозку. Над головой Уле просвистел увесистый еловый скол. Мгновение, и за спиной загрохотал камнепад, отрезая дорогу домой.
 
До первого, дрожащего в тумане, солнечного луча, Молчун возился с машиной и поклажей. Когда показалось, что спина ему откажет, а мотор не оживёт, сквозь призрачную дымку пробилось солнце и осветило небольшую полянку у дороги с поваленным серым стволом, двумя весёлыми боровичками возле и застрекотавшей в дупле белкой.
 
Рядом, в их зелёном платяном шкафу, открытом настежь, перебирала и складывала одежду Магда. Ошалевший Бергсен некстати подумал, что старину шкаф, сработанный им ещё в молодости, пора бы отреставрировать. Правая дверца давно покосилась и закрывалась с трудом, издавая протяжный старушечий стон...
 
А после, словно весь воздух из него выкачали, плюхнулся на землю, где стоял. Слабым дрожащим голосом попытался внести хоть какую-то ясность в происходившее:
 
– Ты же сейчас в лечебнице ж-живёшь?

Уле не ждал ответа, жена уже несколько лет не разговаривала, но ответ прозвучал неожиданный:

– Я думала, что убью тебя сегодня. Я знаю, что ты по-прежнему думаешь о ней. И наверное, я должна была давно убить её, ведь считаю Ингриду причиной всех наших бед. Но её нет, а ты выжил. Значит, мне не всё известно и подвластно.

Магда встряхивала одежду и снова складывала, спокойно рассуждая:

«Ещё соплячку, меня очаровал остроумный одноклассник. Уле, я всю жизнь посвятила тебе и Андерсу. Сам знаешь, после женитьбы занималась хозяйством и домом. С утра до вечера возилась со скотиной: доила, кормила, чистила. Осенью возила свинок и бычков на рынок... Дружила с соседками, вместе ходили в церковь и проводили вечера за вязаньем. Устраивали распродажи... Ночами с жаром принимала твои молчаливые ласки», – она всхлипнула.
 
«Молила Бога о ещё ребёночке, но не услышал он меня. Молила о счастье для тебя и Андерса. А не стало сына, и я впервые почувствовала пустоту вокруг себя. Впервые поняла, что всю жизнь создавала иллюзию счастья в нашем доме. Ты в моей жизни не присутствовал, всегда находил дело подальше, от плотских утех в том числе.
 
Что мне оставалось? Моя жизнь потеряла ценность, и я не хотела ни спать, ни есть. Во мне копилась ярость и заперла во мне голос. Ещё до рассвета выходила в поле, поднималась по склону Стеина. У меня получалось выть. И что ты сделал? Вызвал работников опеки и отвёз меня в дурку Тропсе. Даже приходил каждый день, да только мне-то что с того... Ярость моя полюбилась северному ветру...».

Она задумалась и продолжила уже совсем другим тоном:

–Уле, я так привыкла молчать, что молю Всевышнего сделать меня боярышником у дороги. Ты бы прокладывал путь, а я его охраняла... Как раньше.

Уле заплакал:

– Магда, я виноват, что ты, не помня себя, несёшь в мир разрушение. Очень прошу тебя, возвращайся в наш дом Ниссе – духом-хранителем очага и хозяйства. Этим ты и занималась, когда у нас была семья, раз уж не суждено тебе простить меня, вылечиться и вернуть свою былую жизнь.
Помолчав, он тихо добавил, что его поддержали бы свёкор со свекровью.
 
Голос Бергсена прервался, он вздрогнул. Ему показалось, что из-за ствола ели выглянул смурной Леший и весело ему подмигнул?
 
Уле вынул из утешительного мешка маленького гномика в красном колпачке и, пока жена, как вода в реке, шептала: «Я подумаю», успел вложить фигурку в её тающую ладонь. Шкаф исчез вместе с нею.


***
В то время, как муж попрощался с женой, Томас, улучив свободный час, любопытства ради, под предлогом посмотреть, что там и как с брошенным без присмотра домом Молчуна, отправился на хутор Бергсена.
 
Во дворе обратил внимание, что корова не мычит, свинки сыто похрюкивают в корытах, а довольные куры квохчут возле своего хозяина. Но не придал тому значения, а решительно прогрохотал ботинками по крыльцу и потянул на себя тяжёлую, обитую телячьей кожей дверь.
 
Та неожиданно легко распахнулась и ударила любопытного деревянным молотком в правый глаз. Пока Густавсен собирал искры, в проёме нарисовалась странно одетая Магда: в полосатых гетрах, пышной юбке с завязками поверх рубахи и в красном колпаке. Она молча посмотрела на незваного гостя, широко зевнула, ощерив волчью пасть и, тихо взвизгнула, сомкнув челюсти так, что щёлкнули клыки.

Из-за подола выскочил элкхаунд и угрожающе зарычал. Томас почувствовал, как тяжелеют от мочи его кожаные штаны и, чуть дыша, едва не теряя сознание, медленно ретировался к воротам... Ему не следовало поворачиваться спиной к сторожевому псу, но у калитки он не удержался.
 
Буквально на следующий день случилась беда с Сёрасеном. Он жил на берегу Рюсильвы в старом двухэтажном домике в нескольких километрах от ближнего соседа.

Неряху и любителя сквернословить, заросшего железной щетиной, его не любили в общине. Не доверяли бегающим под кустистыми бровями глазкам, выдававшим натуру беспокойную. И кривой ухмылочке с рядом редких зубов, наводившей на мысль о низменных наклонностях. Но терпели, потому что привыкли. Сверр Сёрасен – неотъемлемая часть Брена и лучше его держать на виду.
 
Этот мужик ни разу не сказал, что хочет чего-то ещё, кроме пива и солёной трески. В сезон работал на пристани, помогал рыбакам разгружать улов. На свою никчёмную жизнь зарабатывал. Никогда не был женат и женщины у него не водились. «Может, крысы?», – зубоскалили завсегдатаи Томаса.
 
Никто никогда не хотел побывать у него дома. А там было на что посмотреть. Два облезлых деревянных этажа, оклеенные скандальными сплетнями о земляках из местной жёлтой газетёнки, заваленные связками старых газет и всяким хламом. В паводок нижний этаж на две ладони тонул в вонючей бумажной каше.
 
И никто бы не догадался, как хозяин этой помойки в душе гордился, что многих мужиков Рена «держит» за яйца... Потому что тому достаточно было одной этой мысли, чтобы куражится в баре. Люди терпели его запах, его сквернословие и нелепое хихиканье, будто чувствовали необъяснимую угрозу, исходящую от паршивца.
 
Мадс знал, что Сёрасен – одна из тварей, только поделать ничего не мог. Однако, у кого-то ещё такая власть была.
 
Когда Уле добрался до своего катера на берегу, отстегнул брезент и перебросил в лодку первую вещь из прицепа… в то же мгновение дверь в его дом будто сама собой открылась, из щели выплыла каминная искра, перелетела через Рюсильву и упала в трубу дома Сверра.

Как сухой хворост, поддуваемый ветром, строение занялось всё и сразу. И, не дожидаясь браннманнов, сгорело вместе с набравшимся пивом хозяином.
 
У испачканного окна стояла Магда. Её губы шевелились. Услышать, что она шептала, можно было лишь приблизившись вплотную: «Звали его Сверр. Существо без мечты...».

Ещё несколько дней ветренный хулиган разносил с пожарища газетный пепел. Обрывки невесомых страниц падали на почтовые ящики, прилипали к окнам, усыпали скамейки и клумбы, зелёные лужайки и подъездные дорожки. Изумлённые хозяйки рассматривали призрачные знакомые лица на них, те под мыльной водой превращались в жирную, воняющую рыбой сажу, которая с трудом отмывалась.

Никто не горевал по Сёрасену, в тайне благодарили судьбу, освободившую плечи и души от необъяснимой тяжести и вины.
 
Курьёз с барменом затмил несчастный случай. Две недели мужики в баре гадали, откуда у трезвенника Томаса бланш и чем он лечил радикулит, ни разу не присев с ними на лавку у стола. А самое главное, как ему удаётся с пяти утра до двух ночи простоять за стойкой.
 
Некоторые, наиболее выдержанные выпивохи, также замечали, что к концу смены, хозяин становился менее разговорчивым и слегка нервным, но таких были единицы, а остальные уж точно не могли оценить ни остроту ума, ни сверхспособности по количеству выпитого и вылитого выдержанных.

Бергсен тоже исчез. Не вернулся с Ватна. Но об этом не скоро узнали. И так бывало не раз в жизни ренцев, хутора которых разделяли километры.  Пока из печной трубы идёт дым – не о чем волноваться. Место сбора соседей известно. Скоро хозяин объявится и расскажет о своём путешествии – новых клёвых и грибных местах. Или раньше его притащится Леший, непонятно откуда знавший всё. А пока из крана подозрительно покладистого Томаса льётся в бокалы душистый эль, жизнь, чёрт побери, вполне сносная штука, чтобы напрягать мозги.


***
Уле Бергсен тысячу раз слышал эти слова: "мы обязательно встретимся в лучшем мире" и не верил ни одному. Лучшего мира, чем на земле, он не представлял. Ничего прекраснее живой планеты не существует.

Любителю в уединении слушать звуки природы: резкий шум птичьих крыльев в кронах сосен, плеск воды на валуне в реке и тихий шелест сухих игл на пружинящей земле под подошвами... – дороже не было Уле ничего. Невнятное бормотание в доме леса, внезапный, как выстрел, солнечный луч, выбивающий слезу... величественный купол неба... весёлый перепляс ветра на многотравьи луговины... безумство красок восходов и закатов — всё это и бесконечное многообразие земной щедрости Бергсен не отдал бы за вечность в лучшем мире. Он сожалел лишь об одном, что не насладился этим чудом с любимой.

Наступившую ночь Уле провёл в своём катере. Он не думал, что случится с ним завтра. Не мог вообразить, потому что повидал всех, к кому собирался. Все они остались на берегу. За время пути Бергсен потерял надежду когда-либо встретить Инги. Просто ждал утра и конца своего похода.

Когда в борт ударило чем-то тяжёлым, следом в катер полетел рюкзак, а за ним перевалился Леший, Уле закричал:

— Что за чёрт?! Ты откуда здесь?

Он неловко сел, поджав ноги.

— А ты не пугайся, старик. Лучше угости кофейком и послушай меня. Я наблюдал за тобой весь Путь чистилища от твоего дома. Ты справился. А сегодня, здесь, мы попрощаемся. Но впереди у тебя главное испытание и моя забота — помочь тебе его преодолеть.
 
За грудиной Уле разгорался костёр, однако рассказ отшельника, как ни странно, в конце концов успокоил его.

— Я знаю, ты недоверчивый. Да и не мудрено, если полвека жил в самообмане. Только сюда тебя привела мечта и стремление к истине. Сразу оговорюсь: без меня ты не сможешь попасть в бухту. Я твой проводник. Поэтому выслушай меня, Уле.
— Хорошо, я слушаю тебя, — дрогнув голосом, отозвался Бергсен.

Мадс Роден много удивительного поведал своему подопечному, но более всего путника потрясло, что отшельник первым прошёл Путь до Ватна. И чего это ему стоило.

«Дорога на рыбалку, в ближний лес за грибами и ягодами всем нам знакома с детства. Лишь раз в жизни она превращается для каждого в последний Путь, приятель».
 
Уле вспомнил грохот камнепада за спиной и содрогнулся. Леший внимательно на него посмотрел и продолжил. Его рассказ вытряс из Молчуна остатки обывательской мудрости и показал, какова цена и в чём суть жизни на самом деле.

Совсем молодым Роден повёлся на пропаганду о защите мира во всём мире, и на лёгкие деньги – «чего уж там». Ему хватило одного сезона по контракту в Южном Ливане, чтобы понять, что только убитые не солгут о войне.
 
Их КПП был расположен в двух километрах от деревни Хабу. Ранним октябрьским утром дежурные отправились за продуктами в Марджаюн. Нужно было миновать селение. Часть строений сохранили одну или две стены. Все в брешах, пробоинах, иссечённые миномётным огнём. Не было живого места. Но в пустом оконном проёме солдат приметил паренька лет восьми или десяти. Тот смотрел, как они проезжали. Их взгляды встретились, а в следующее мгновение голову малыша срезала пуля снайпера.
 
«Бывший патриот и миротворец по убеждению, я вернулся седой, разуверившийся в том, что добро побеждает зло. Семья не могла меня утешить. Бродил в окрестностях неприкаянный. Взывал к немому небу, проклинал Бога, пока не шагнул с обрыва Стеина. Так попал на Путь. Здесь я дорого заплатил за легкомыслие и вероломство, чтобы однажды понять – у каждого из живущих есть предназначение. Грех у нас один в том, что человек преступает высший закон, не узнав своего призвания. Ни в чём более.
 
Так вот, в начале испытания я оказался в капкане Смертельного холода. Невидимый, он медленно пробирал меня: онемели пальцы и кожа на лице, задеревенели мышцы, жилы наполнились ледяной кашей. В двух шагах от себя я видел зелёную траву, ковыляющего ежа, беспечных птиц. Те, что подлетали ближе, с глухим стуком, замертво падали в сухой снег. Мои слёзы сожаления превращались в каменные бусы. Чудовище стальными клыками выгрызало мне мозг и сердце... Бросив моё тело, подобно промёрзшему древесному стволу на дороге, он передал мою человечность Уродующему голоду.
 
Сначала, в чувство меня привела дикая боль: ломала, скручивала кости и кишки. Пищевод покрылся наждачной бумагой, не позволяя глотать. Любое движение прихватывало сердце шорной иглой, и я не мог дышать. И тогда во мне ожил зверь, убивающий за глоток воды и кусок мяса.
 
Голод, давясь слюной, щёлкал крючковатым клювом и с вожделением хихикал:
«Ты думал, что ничего не осталось? Да тебя мне хватит на неделю!»...

Вместо еды я набрёл на Беспросветное одиночество – старую амбарную мешковину –монотонное нигде. Тяжёлая, пропитанная прогорклым маслом, потерявшая гибкость, она стучала и стучала в проём сознания, на мгновение открывая полосу тусклого света, чтобы в следующее прихлопнуть её.

Позже я понял: то, как описывали его люди, не более чем каприз ленивой души. Одиночество — это мытарство во мраке, с сердцем в занозах, с душой, сморщенной скорбью, что твой рваный кожаный кошель, который не расправится никогда. Никогда!

Я тащился впотьмах и жил болью обрывающегося сердца. Молил о смерти, с каждым ударом ухал в пропасть и не умирал… Я не был так одинок даже тогда, когда вёл людей на смерть...
 
И когда сдался, и готов был обменять свой разум на глоток свободы, мне не позволили, а отдали Безобразному отчаянью. Уроду с белыми, сваренными в крутом кипятке безумия глазами над чёрной дырой рта-присоски, искажённого немым криком яростной алчности — глисту, высасывающему мою душу. Я выл и бесновался, бился головой о землю, проклинал миг, когда родился, пока не упал без чувств.
 
Но я не умер. Время остановилось, во мне зрело и прорастало убеждение: если я пережил самое страшное для сущности человека — значит, теперь знаю то, что сделает меня творцом. И я нашёл. Спустя годы, проведя не один десяток ренцев в бухту, смог постичь замысел Высшего разума.
 
Рассказчик сделал паузу и продолжил.

Ты не суеверный человек, Уле, но также, как другие жители, старался избегать меня. Костюм Лешего пришёлся мне впору. Разве что я потерял седые волосы. Никто не догадывался, какой силой, наподобие ядерной, внутри наполнился «этот чудак».

По мнению простаков, у чокнутого Мадса была одна земная слабость: набираться пивом в трактире Томаса и рассказывать лесные байки желающим слушать. Разве кому-то пришло в голову, что каждый мой приезд – предзнаменование для одного из них?».

Роден перевёл дух и улыбнулся.

– Как ты, Уле? Молчишь. Страшно тебе?
– Уже не страшно. Ты такое прошёл. Мне любопытно, почему я попаду на Ватн?
– Скоро ты это поймёшь, земляк. Дослушай до конца.

«Все люди в Рене и за его пределами делятся на обычных, необычных и тварей.
Обычных большинство. Это смиренные труженики, что тянут обязанности ежедневных забот и долга. Они не задумываются о своей доле. Люди без амбиций и фантазий, честные и покорные – тяжёлый хомут на шее у реформаторской юности. Такими были твои родители, Уле.
 
И те, кто перенёс тяжёлое потрясение и сдался, не выдержав – твой сын Андерс. Это люди, потерявшие себя, слившиеся с предметом поклонения – твоя Магда. И жадные, завистливые неудачники, без божьей искры, подобные трактирщику.

Необычные люди – «соль» земли. Познавшие горе, но сохранившие волю жить. Увлечённые всеобщей пользой. У них есть любимое дело и настоящая мечта. Это ты, Уле Бергсен – романтик и рачительный хозяин. Это Инги Тааг, спасавшая живую планету».

При упоминании имени Инги Уле усилием воли подавил застрявший комом в горле вопрос. Отчего покраснел и с силой обхватил себя руками.

Леший сделал вид, будто не заметил волнение путника.

«Твари – дикие, равнодушные не совсем уже люди. К несчастью, таких, как Сёрасен становится всё больше. У них никогда не было мечты, и этим они отличаются от всех остальных. Путь на Ватн доступен каждому живущему, кроме тварей, как раз по этой причине».
 
– Я заканчиваю, – проводник ласково посмотрел на собеседника. – Готов узнать, что дальше?
– Да! – прохрипел старик.

«Так вот, дружище, подобно бухте, путей в иной, лучший мир, великое множество. Туда попадают, способные изменять облик мироздания. Ты тоже слышал не раз, что мечта материальна, а то, что в лучшем мире человек становится своей мечтой – такое смертному не ведомо.
 
Так что изменения во вселенной реализует мечта. Поэтому миров много. Они взаимодействуют между собой, вибрируют, посылают позитивные импульсы в бесконечность, развивают разумную Вселенную...

– А те... обычные? – Уле смешался.

– Что до обычных людей, они меняют свой облик и сливаются с земной природой. А вот твари, те гибнут, – спокойно откликнулся проводник.

«Ты не спрашиваешь, но я понимаю, как тебе не легко сейчас. Просто знай: путь это чистилище для всех, у кого была мечта, но он о ней забыл. В пути каждый освобождается, стряхивает с себя старую кожу заблуждений вместе с невинными жертвами этих предрассудков, получая бумерангом точно в голову и сердце. Теряет навсегда связь с теми, кто остался в прошлом: родными, друзьями и врагами. Так, через страдание и покаяние, освобождается от нелюбви, догм и человеческих слабостей: сомнения и страха, гордыни и гнева, и самообмана. Прошедшим Путь дороги назад нет. Они перевоплощаются и не вернутся… Хоть Ватн на нашей планете, никто из землян не знает, что на самом деле таит в себе это место.
 
Меня вернули в мой лес и вручили посох проводника. Я прошёл самое трудное испытание, чтобы вернуть утраченное предназначение. Леший замолчал, задумался, прикрыв веки.

– Означает ли сказанное тобой, что ты никогда не попадёшь в бухту, а я умру прежде, чем окажусь там? – скорее утверждающе проговорил Уле.
– Мечта бессмертна, помни об этом, старик. И моя и твоя сбылась, – Мадс встал, потянулся до хруста, перекинул через борт рюкзак и легко перепрыгнул на землю. В темноте заскрипела галька под берцами, затрещали кусты, и вскоре Уле окутала ночь.

Бергсен раскатал под тентом спальник, забрался в него и зашнуровал вход. Остаток ночи слушал шум ветра в камыше, а после, убаюканный приливом, уснул.
Его разбудил голос:

«Уле, лети за мной!»
Бергсен вскочил, разорвал клювом шнур и, стряхнув с крыльев брезент палатки, пробежал в предрассветном молоке тумана до кромки воды. Оттолкнулся от базальтовой плиты и взмыл навстречу зову. Скоро он услышал шум мощных крыльев и увидел другого орла.
 
Две мощные птицы поднимались высоко в горы.

– Уле, я покажу тебе наше гнездо!
– Да, родная!

Он летел за Ингридой, и казалось ему, что они никогда не расставались. Его грудь наполнилась отвагой и радостью.

Вершина наколола белоснежное облако, и над гнездом, выложенном белыми камнями и птичьим пухом, висели клочья тумана.

– Инги, у нас будут дети?  – опешил Уле.
– Да, любимый, каждый год, – откликнулась она. Отломала ветку Иггдрасиля* и выпустила из клюва.

Уле с хохотом оборвался камнем вниз, поймал ветку, пробежал по воде, выхватил из волны рыбу, и вернулся к подруге с добычей, бьющей упругим телом...

Старик спал сутки.


***
На рассвете заросли ракитника поддались под натиском катера, раскрыли узкую протоку, разлившуюся в своём окончании в мелкую с песчаным дном заводь. В неё заглядывали чёрные, обросшие мхом, скалы на противоположном берегу. В глазах Уле зарябило от взмывшей ввысь потревоженной стаи. Одна малюсенькая в ярком оперенье пичуга присела на носу его катера, с любопытством поглядывая на пришельца. Почистила о крыло клюв, перебралась поближе, и Уле едва на выпал за борт, услышав: «Привет, Бергсен!». Старик ущипнул себя за руку, но птичка не исчезла.

– Я Инги, Уле. Дождалась-таки тебя. Ты не бойся, сейчас я феникс. Той нашей ночью, помнишь? я спаслась благодаря тебе.
– Я читал про пожар... А разве фениксы существуют? Эти красно-оранжевые легендарные птицы выживают якобы в огне, – он не закончил, смешавшись.

Птичка рассыпала хрустальный смех:

– В огне не сгорают только синие тысячеградусные языки пламени. Это фениксы любви. Хочешь погладить меня?.. Сейчас не советую, – она рассмеялась и предостерегающе перескочила подальше.

Вижу, тебе не по себе, но и любопытно, да? Послушай меня. А после будем ловить воздушные небесные потоки. Подобным полётом мы наслаждались с тобой той ночью, любимый, да? Что скажешь?».
 
Прежде чем он понял, что случилось, в его голове прозвучал усиленный динамиками голос с деревянной танцевальной площадки их юности «поздно мы с тобой поняли, что вдвоём вдвойне веселей, даже проплывать по небу, а не то, что жить на земле».
 
«Святая Бригитта, значит, я нашёл Ингриду и, значит, я умер». Весь его мир перевернулся вверх тормашками. Сердце затрепетало в горле, и Уле провалился в забытьё...

В чувство его привёл нежный чуть хрипловатый голос подруги юности. Окружённая розовым золотом дымки, девушка из его сна, сидела на лавке катера. В облегающем костюме из матовой тёмно-серой ткани с копной уже не пшеничных, а абсолютно белых волос. Уле сжался в комок, обхватив руками колени, в попытке удержаться в реальности, и почувствовал на себе такую же эластичную ткань.

 
***
«Я работала гидрологом на нефтяной платформе в Северном море, в отделе экологии и предупреждения стихийных бедствий.
 
В ту ночь проснулась в каюте от толчка. Зелёный циферблат мирно высвечивал 02:12…
*Во второй половине дня мы знали, что надвигается шторм. Но график амплитуды волнения не переходил в жёлтую зону. Такие не редки осенью. Поэтому работали в штатном режиме*.

Однако, уснуть не успела, в два двадцать наступил конец света. Следом за предупреждающей – приливной волной, разбудившей меня, пришла волна-убийца высотой двадцать шесть метров. Она разрушила запирающий механизм насосов, от искр возник пожар. Ветер нагнетал кислород в открытую топку и гудел в чёртовой глотке труб, выдувая адские столбы огня и дыма. Горело абсолютно всё.

Ты видел, как плавится металл и превращается в смертоносный коктейль? Большинство смены погибло от отравляющих паров в считанные минуты. Люди кулями падали за борт в горящую нефть... Это последнее, что я видела, когда волей провидения, синим пламенем, перенеслась за сто километров от места аварии к тебе на службу. Самое тёмное время перед рассветом мы провели вдвоём, неисповедимое спасло меня, а ты спас мой разум. Я осталась в новом мире. Работала и ждала тебя.

А ты жил в Рене – слугой обязательств, глухой к зову души. Поэтому ты встретился с несчастьем. Наблюдая отмирание родовых корней, постигал пустоту подмены счастья его суррогатом, добровольно принял «схиму» одиночества, отдавая сердце одной природе».

Инги улыбнулась ему и положила узкую ладонь на плечо. Уле щекой с силой, как к якорю, прижался к её руке. Она помолчала и договорила:

«Мадс возродил твою надежду, дорогой. Уле, по памяти сердца, как слепец, ты отправился искать истину и меня... Мир создан для счастья, милый, у любви нет формы и времени, – её тон изменился, заискрил радостью. – Вот, что теперь значат прошедшие полвека? Миг, да? А что значит – вернуть любовь? Значит – стать вечным, мой друг, да?».

Бергсен слушал, затаив дыхание, соглашаясь с каждым словом. Он нашёл! А, когда она умолкла, о чём-то задумавшись, привлёк к себе, легонько обняв.

Ингрид в этот момент думала о своей любви. До сих пор не могла ответить, почему её как магнитом тянуло к Уле. Он выделялся среди сверстников несвойственным возрасту здравомыслием, его невольно уважали ровесники, старшеклассники и учителя. Спокойный, уверенный и остроумный. Парой фраз умел поставить на место дурака или хама... Нет, всё не то. Тот парнишка был для её одиночества маяком в океане, оазисом в пустыне, огоньком родного очага в дремучем лесу...И будущим спасением в огне нефтяной платформы.
 
Инги ни разу не почувствовала особое расположение Уле к себе. Скорее – некую нарочитую отстранённость. Изредка, будто невзначай обернувшись с соседнего ряда парт, могла полюбоваться высоким чистым лбом и голубым насмешливым прищуром. Они редко разговаривали, он выбрал строительный институт, она гидротехнический. На разгадывание шарад времени не хватило. Их пути разошлись...

Если бы не почувствовала порыв одноклассника поцеловать её во время выпускного вальса, никогда бы не нашла дорогу к Уле в «ту» ночь. Любимый спас её, как сейчас она спасала его.

– Инги, о каком мире ты толкуешь, о какой работе? Я ничего не понимаю.
— Мы с тобой находимся в мире фениксов. В прежнем своём человеческом обличие, но наделённые колоссальной энергией любви. Возрождаем нашу планету. От обычных землян отличаемся умением летать. Видишь эту дымку вокруг меня. Она и вокруг тебя сейчас. Это наши крылья.
 
Уле осторожно потрогал ткань на бедре. Та больше напоминала кожу: эластичную и прочную. Он вскочил, чтобы подхватить девушку на руки, но неодолимая сила унесла его выше Стеина. Бергсен закричал:

— Инги, спаси меня!

А когда голос от страха пресёкся, далеко внизу, где каплей слюды светился Ватн, раздался хрустальный смех. Звук звенел и ширился, и вот уже она сама, с улыбкой протянула ему руки: «Покружи меня, Уле!».
 
Двое медленно кружились среди облаков до тех пор, пока появилась ночная просинь, и в их крыльях поселились первые звёзды.

— Милый, я покажу тебе наш дом, ты хочешь?
— Мечтаю раздеть тебя в прихожей, — пошутил друг.

Девушка озорно подмигнула: «Лети за мной» и исчезла. Бергсен растерялся. Перед ним расстилалось белоснежное ватное одеяло Земли. Ниже ещё просматривались горные отроги, нити рек у озёрных клубков, щётки еловых лесов… Скоро ночь окутает край сном… Уле успокоила привычная картина, он замедлил движение и тогда увидел полосу тёплого света под скальным карнизом.
 
Ему хватило нескольких мгновений, чтобы встать перед широким панорамным окном, разделявшим внешний прохладный мир и струившийся медовый свет из его нового дома.

В скальной пещере естественного происхождения, было оборудовано жилое помещение. Дизайнеры и технологи здесь поработали на совесть. Освещение реагировало на передвижение и менялось, отражая причудливый, фантастический интерьер зон в матовых, глянцевых, шершавых поверхностях несущих колонн, в зависимости от назначения. Уле ещё предстояло удивиться и обрадоваться искусно спрятанным укромным уголкам для души, обилию воздуха и во всей этой свободе — уютному потрескиванию поленьев в камине из отполированных камней...
 
Две пологие лестницы вели на второй уровень. Одна — к огромным сенсорным панелям, сейчас тёмным. Другая — к коридору в вишнёвых сумерках, подсвеченных золотыми искрами искусственных ноктилюков на своде...
 
Такой дом мог принадлежать лишь женщине, выжившей в огне. Таким, дарующим чувство уюта и благополучия Уле представлял свой дом:

— Сису * — признал Бергсен достоинство хозяйки, и один замок на двери мягко щёлкнул.
— Лагом! * — прошептали нежные губы и отошёл другой «язычок» ...
— Хюгге! * — двое проговорили одновременно, дверь бесшумно отъехала, чтобы любящие могли, наконец, обнять друг друга.

С зарёй они покинули дом.

— Я покажу тебе наши угодья.
— Конечно! Засиделся уже без дела, скоро растолстею, и ты разлюбишь меня, —
Уле мелодично рассмеялся и удивился, что наверстал этот навык. — Показывай!
— Мы с тобой полетаем. Хорошо?
— Как прошлой ночью? — чувство обретённого счастья распирало Бергсена.

Инги погрозила ему пальчиком и поманила за собой. Два золотых, окутанных розовой дымкой, луча пронзили облачные дворы и повисли над ледяной зыбью Северного моря.

— Здесь находилась платформа, — Инги указала на место. — Мы сделали расчёты и новую поставили на шельф с умеренным перегибом морского дна для большей безопасности. Я слежу за десятками подобных добывающих конструктов. Но главная моя работа — предотвращение катаклизмов в Марианской, на Бермудах, на тихоокеанских островах и на полюсах ..., ты видел мониторы в доме, — девушка улыбнулась и стрелой метнулась к материку.
— А теперь смотри на своё пастбище. Вот отсюда ты начнёшь возрождать зелёный пояс планеты, в одной связке с фениксами Сахары и Такла-Макана.

Они пролетели над юго-западной оконечностью полуострова, сверху похожего на покрытую сажей и перхотью лысину тролля.

—Что это, Ингрида?!
— Это следы пожаров и химической промышленности в Норвегии.
— У нас есть такие возможности?! — воскликнул изумлённый Уле.
—  Да, безграничные...

Инги ухватила его за руку, сменив траекторию полёта:

— Хочешь посмотреть на свою рощу?! 
— Да, любимая.

Медленно, чтобы не промахнуться, едва не касаясь верхушек деревьев, двое летели над землёй. Вот излучина Рюсильвы и памятное место. Под ними шелестели молодой листвой дубки. Неровный песчаный рельеф обещал со временем превратиться в классический пейзаж, достойный кисти Ларса Хертервига.

Уле заплакал от счастья.
 
— Они прекрасны так же, как ты, дорогая!
— Бергсен, ты не изменился, — засмеялась Ингрида.
— Да-да, милая, прости меня дурака за такое сравнение... Но вы действительно чем-то схожи.
 
Над рекой Инги зависла в воздухе, протянула руки и снова попросила:

— Уле, покружись со мной!

Он, памятуя о недавнем промахе, аккуратно подлетел и взял её ручки в свои. Два диковинных существа заискрили мантиями и превратились в светящееся веретено.

 
***
Изумлённый рыбак, задрав голову, чуть не выпал из лодки, несколько минут наблюдая НЛО.
 
Этот вечер в трактире был посвящён необъяснимым происшествиям: вспомнили, что полгода назад у Эрика Торвальдсена пропала жена на две ночи. Ушла доить корову и исчезла. По возвращении только «мычала», краснела и крутила головой.

Филип — очевидец небесного явления, с досадой пробубнил, что как раз в то же время у него пропала жерлица, и все, недолго думая, сошли на очевидном: по ценности вещь важнее.
 
Акевиттсен и Корнэльсен, брызгая слюной, доказывали хохотавшим выпивохам, что видели в риге у Томаса двух троллей, занимавшихся сексом... Красному от злости хозяину пришлось признать часть истории: запасы спиртного он держит в риге и, что теперь знает, кто вор.
 
В заведении поднялся такой гвалт, что кто-то сдуру вызвал пожарных. Через полчаса бар опустел. Браннманн из Кюльте застал хмурого неразговорчивого Томаса за стойкой. Хозяину молча выписали штраф за ложный вызов, тот молча подписал бумагу.

До первого урожая пивная братия вычисляла, с кем изменяет жене трактирщик. Женщину не нашли. Сошлись во мнении, что с троллем. Интерес к заведению возрос, а это оказалось, в конце концов, только на руку тщеславному хозяину.

*Сису — выдержка, воля и стойкость. *Лагом — ровно столько, сколько нужно. *Хюгге — чувство уюта, благополучия и удовлетворённости от наслаждения простыми моментами жизни. Три части скандинавской концепции гармонии.