Огнецвет

С тихим треском ломались под босыми ногами ветки. Скоро. Скоро. Совсем скоро. Далеко, уже почти не видать из чащи, мелькали меж ветвей всполохи огромного костра — Купальницы.



— Марья! Марья! Марья! — разносило эхо над рекой девичье имя, смешивая его со звоном колокольчиков и смехом, плеском волн, звуками рожков, трещеток и песен.



«Иван Марью

Звал на купальню.

Где Иван купался —

Берег колыхался.

Где Марья купалась —

Трава расстилалась.

Купался Иван,

Да в воду упал.»


… В воду упал… в воду упал… Тоскливо шелестели, вторя девушкам ивы, печально купая в темной воде свои поникшие ветви.



Сердце бешено колотилось в груди. Скоро. Скоро. Нога скользнула по сырому мягкому мху, и с тихим вскриком Марья рухнула под огромный корень выротня, зацепившись сарафаном за корягу. Откинув косу за спину, двумя руками с силой дернула подол. Затрещала ткань. Посыпались с пояса на землю обережные травы. И пусть! Не велика потеря! Уж сколько она их собирала — стога скидать можно — а все без толку.

То там, то тут замелькали, замельтешили огоньки, будто искорки купальского костра в чаще лесной заблудились. Марья усмехнулась зло — рано нечисть заплясала, торопится — повела ладонью над землей. Полыхнули желтым рассыпанные по траве цветки зверобоя, взвились роем горящих пчел в черное небо и градом опали, выжигая морок.

Вороньим карканьем разнеслась по лесу ведьмина злость, а Марья перескочила через угасшие грибы-гнилушки, рассыпающиеся седым пеплом, и бросилась прочь. Эта ночь у них с Ваней последняя. Нельзя ей больше ни в болото угодить, ни в лесу за огоньками пробегать, принимая их за огнецвет, да к рассвету с пустыми руками остаться. Если и в эту купальскую ночь цветка не найдет, останется ей только самой с обрыва сорваться, не на земле, так под водой с суженым навек соединиться.

— Туесь тьмонеистовая! — прокатилось громом по лесу и вдруг сменилось тихим шепотом, будто ветер ночной в листве заплутал. — Я же тебя берегу, силу твою. Люди верности не знают. Их любовь что цветок — цветет красиво, да вянет быстро. На него всю себя растратишь и сгинешь.

"Ты же сама мне его нагадала, бабушка!" — чуть не выкрикнула в ответ Марья, но лишь зубы крепче стиснула. Одного слова хватит, чтобы нечисть лесная закрутила ее по тропинкам да вывела опять к лысым оврагам. Ну уж нет.



Вот и сошлись все тропочки в самом сердце Талого леса, заросшего папоротниками, что Марье по пояс. Зажав уши ладонями крепко, чтобы не слышать уговоров, девушка опустилась на колени и подняла глаза к звездам, самоцветными каменьями, раскинувшимися по своду небесному. Успела.



Скинула с плеча котомку и разом вытряхнула все на землю, повела рукой, выбирая кривой нож с заговорёнными рунами — подарок старого волхва с дальнего капища. Глубоко вздохнув, решительно воткнула заколдованное лезвие в землю и, кромсая дерн, очертила себя и самый большой папоротник кругом.



— Ночь колдовская, — никуда кроме папоротника не глядя, забормотала Марья, — меня веди. Коли дрогну, навек духом твоим верным стану, неупокоенным, огнецвет твой сторожить буду, путников пугать, к свету не пускать! А коли не дрогну, дай цветок твой сорвать, себе забрать.



— Ах, Марьюшка, где же ты? Где же ты? — застенала нечить Ваниным голосом. — Посмотри на меня, обернись, вот он я!



— Где же ты, подруженька? — перебивали его девичьи оклики. — Ищем тебя. Уж все тропиночки обегали. От росы купальской сарафаны наши мокрые, тяжелые. Устали мы. Ночь скоро закончился, а тебя все нет. Не успеешь венок пустить, не узнаешь судьбы своей.



Вдруг широкие листья папоротника дрогнули и из самой его сердцевины показалась почка, которая раскачиваясь в стороны поднималась всё выше и выше, набухая, пока не созрела. В восторженно-тревожном ожидании даже нечить утихла. И в этой тишине громко, будто орех раскололся, почка с треском раскрылась. Вспыхнули огнем ослепительно-яркие красные лепестки.

— Помоги мне, — неслышно, одними губами попросила Марья, протянув к цветку руку. — Не сокровищ подземных, ни знаний тайных мне не надобно, покажи только, где бабка моя суженого моего спрятала да выручить его помоги.



Будто кто невидимый сорвал огнецвет и положил в девичью ладонь. И в это же мгновение нечисть словно обезумела. Взвыла, заскулила, зарычала. Но Марья на них не смотрела, сунула цветок за пазуху и бросилась бежать без оглядки.



Ноги сами принесли её к горестному месту. К речному берегу, где много колдовских ночей назад целовал ее Ваня в последний раз. Обернувшись к лесу лицом, упала на колени в сырой холодный песок.

— Прости, бабушка! — полоснула заговоренным ножом по ладони. Напоенные колдовской кровью рунический ставы на нем вспыхнули огнем. — И прощай!

С силой вонзилось пылающее лезвие в сырую землю, но не погасло пламя, а потянулось тонкой змейкой по береговой кромке. Далеко потянулось в обе стороны и, будто дыхнув тяжко, взвилось сияющей стеной до небес, надежно пряча за собой Марью. Нечисть, что пустилась за девушкой в погоню, будто в скалу впечаталась в мерцающий светлячками заслон.



Прижав к груди пораненую ладонь, Марья рвано выдохнула и осмотрелась: полынь, девясил, чертогон, зверобой, трипутник, зяблица, тирлич, одолень-трава, плакун-трава, медвежье ушко, разрыв-трав… Будто кто подсвечивал лучинами нужные травки, чтобы девушке было сподручнее их собирать да в венок сплетать.



На другом берегу подружки пели песни, заводили хороводы вокруг ряженой березки.

— Со вьюном хожу, да со вьюном хожу,
 Я не знаю куда вьюн положить,
 Я не знаю куда вьюн положить.



Ветви свои ивы густо сплели над водой, не разглядеть чужому глазу ни жадных рук, ни горячих губ. Притаились в высоком камыше мавки, слушают, хихикают, будто рыбки хвостами плещут. Не торопятся, ждут добычу свою. Марья усмехнулась и отвела от купающихся темный взгляд.

— Поцелуюся, распрощаюся.

             Распрощаюсь да обратно уйду, — вздыхали волны, несли брошенные в воду цветы прочь от берега.



Бережно вынув из-за пазухи огнецвет, Марья вплела его в венок и закинула в воду.

— Ярь златовейная

Сила рассветная

Взвейся ты ко Небу

Вкинь кудри жгучие —

Волны кипучие —

Сила могучая!

Вскинь кудри златые

Пламя крылатое!

Что отняли у меня — вороти.

Не остынь!

Не покинь!



Полыхнул огнецвет, растекся по воде багровым пламенем, потянулся корнями-ключами к илистому дну, затлела тонкая грань между Явью и Навью. Истошно закричали мавки, прыгая с ветвей да коряг в темную воду. Только и там все огнем объято было.



— Что же ты творишь! — пробился сквозь защиту волхва ведьмин крик. — И людей погубишь и нас! Сгинул давно твой Ваня. Век человеческий короток, не чета твоему!



— Верни! — грозно потребовала Марья. Голос ее грозным рокотом покатился по Нави. Вздыбились речные волны, заметались по воде венки, задрожали свечи в них испуганно.



Мужские ладони мягко легли на девичьи плечи, обнимая.

— Не серчай на них, душа моя. Вернул я твой венок.



Вздрогнув, Марья обернулась и тревожно всмотрелась в голубые, будто небо летнее, глаза. Не морок ли? Приложила холодную ладонь к горячей мужской груди. Бьется сердце. Живое.

Всхлипнула как дите малое. Раз, другой. Но чем больше Ваня уговаривал ее не плакать, чем ласковее утешал, тем громче рыдала она, цепляясь за его рубаху.



Гори оно все огнем! И сила несметная! И жизнь бесконечная! А что век людской короток… да кто это сказал? Род человека в детях его, внуках продолжается. Будут смотреть они на мир ее глазами, в груди будет биться ее сердце. И пусть имена у них будут разные, и пусть забудут их Ваней однажды… но… разве это не вечная жизнь? А другой ей и не надобно.



Тонкой кромочкой светлея, забрезжил над рекою рассвет. И с первым его отблеском угасло пламя огнецвета, развеялась волхова защита. Трусливо высунулись из воды мавки — не до добрых молодцев им теперь, рады, что живы остались. Да и дважды подумаешь ныне, кого с собой тащить на дно.