Последний танец Эсмеральды. Глава 6

Глава 6

— Я себя очень странно веду? — спросила Сара, беря меня за руку.
— Очень, — ответил я, целуя её в макушку.
— Но и у тебя характер не подарок, — обиженно вымолвила она, склоняя голову мне на плечо.
Я промолчал. Я знаю: Сара у меня ещё ребёнок. Поэтому и ссоры у неё — детские. Стоит мне не сдержаться, и мы до утра будем обмениваться репликами в духе: «Ты дурак». — «Сам дурак». А сегодня мне этого хотелось меньше всего.
Мы сидели в тени деревьев в нашем любимом парке. Это лето выдалось особенно жарким. Не помню, чтобы на родине я когда-либо так мучился от зноя. Лето в Греции тоже жаркое, но переносится куда легче. Белые стены отражают ослепительное солнце. Узкие переулки держат густую тень. И главное — в Греции есть море. Даже если его не видно, его слышно. Оно дышит рядом. Морской ветер приходит вовремя — касается кожи, снимает усталость, тревогу, тяжёлые мысли. В родной Греции всё проще: лёгкие занавески, стены, покрытые белой известью, летящие платья на женщинах, мнущиеся шорты из натуральной ткани. Вечером под ногами — тёплый песок. И даже жара там кажется частью жизни, а не наказанием.
Лето в Баварии другое. Если приходит жара, она тяжёлая, вязкая. Воздух стоит, зависает между фахверковыми домами, липнет к телу. Здесь есть красивые озёра, но к ним нужно долго ехать, пробиваться сквозь толпы, сквозь раскалённый асфальт, искать парковку. В городе брусчатка и витрины нагреваются и не отдают тепло даже ночью. Окна открыты, но дышать всё равно нечем. А бесконечные, занудные разговоры баварцев о вреде кондиционеров скручивают нервы сильнее самого зноя. В Баварии лето может быть прекрасным — с лугами, горами, длинными вечерами. Но если приходит жара, жизнь становится тяжёлой: липкий пот, прерывистый сон, вечные разговоры о том, что нужно больше пить воды. Днём ищешь тень как спасение, а не как удовольствие. В Греции тень — часть пространства, часть жизни, часть декорации. В Баварии она как условность. Если уж здесь начинается жара, то никакая тень не спасает. Живя в Баварии, я часто вспоминаю дом. Думаю о том, как однажды вернусь туда другим человеком. Думаю, как привезу с собой женщину своей мечты. Ту самую, которая захочет уйти от бесконечной гонки за деньгами, от соревнований — у кого машина дороже, кто лучше меняет коленные протезы. Список можно продолжать бесконечно. Раньше я не думал, что этот ритм будет мешать мне жить. Но чем старше становлюсь, тем сильнее тянет к простоте. К простым, но настоящим вещам. Пусть даже к громкой ссоре — лишь бы она была искренней. Мне хочется, чтобы женщина рядом со мной была живой, настоящей. Может быть, даже такой, как Зейнеп. И тут я резко одёрнул себя. Почему я вообще о ней подумал? Неужели из-за её красивой груди?
— Я знаю, где ты был, — вдруг сказала Сара, не поднимая головы с моего плеча. — Ты был в гинекологии у Зейнеп.
Я выдержал паузу.
— Ты ведь не собирался мне врать, если бы я спросила? — так же спокойно продолжила Сара.
— Нет, — ответил я. — Мы с Зейнеп, оказывается, давно знакомы. Я встретил её вчера, после того как мы поссорились.
— Откуда вы знаете друг друга?
— Мне бы не хотелось вдаваться в подробности. Зейнеп связана с историей, которую я оставил в прошлом. Я не хочу об этом вспоминать, тем более рассказывать. Если ты продолжишь спрашивать, мне придётся соврать.
— Ты спал с Зейнеп? — спросила Сара, будто не услышав меня.
— Не продолжай, — настойчиво сказал я.
— Значит, всё-таки было, — тихо вздохнула она.
Я закрыл глаза. Мне не хотелось поддаваться на её провокации. Не потому, что я боялся ссоры, — просто мне было элементарно лень тратить слова впустую. Я снова подумал о Зейнеп. Бедная девчонка. Теперь Сара устроит ей допрос. Впрочем, пусть. Мне всё равно не хотелось ни оправдываться, ни копаться в прошлом.
— Конопушка моя, — мягко сказал я, — давай сегодня не будем устраивать разборки. У меня был непростой день.
— Я знаю. Мне уже Мири рассказала про ту пациентку, которая устроила скандал. Я тоже терпеть не могу, когда медработники приходят лечиться. От них столько мороки.
Я обрадовался, что Сара так легко сменила тему.
— Мири сказала, что Сабрина тебя очень выручила, — продолжила она, увлекаясь новым разговором. — Я ведь тебе говорила, что Сабрина на самом деле хороший человек. Она только выглядит как стерва, но у неё работа такая. Не каждый выдержит. Взять хотя бы сегодняшний день.
Сара оживилась, но мне совсем не хотелось говорить о работе — и уж тем более о Сабрине.
— Нам всем тяжело работать, — сказал я. — Но мы же не становимся такими змеями, как Сабрина.
— Кто тебе сказал, что она змея? — лицо Сары вытянулось от изумления.
— Она так себя ведёт.
— Она так ведёт себя только с теми, кто этого заслуживает. Сабрина как раз не змея в нашем змеюшнике. У нас полно лицемеров и подлиз. А Сабрина — честная, прямая. Говорит, как думает.
— Она дерзкая. Хамство и прямота — не одно и то же. Перестань её защищать. Видимо, из-за того что у неё, кроме работы, нет других развлечений, она стала такой несносной, злой и совершенно неинтересной. Вот и срывается на тех, у кого на лице лёгкость, улыбка и желание жить.
Сара опустила глаза и выдержала долгую паузу. Я не торопил её. Казалось, она решала — говорить или нет.
— Ты ошибаешься, — наконец сказала она. — Милана давно работает в клинике. Она рассказывала, что семь лет назад Сабрина была совсем другой. Яркой. Красивой. Очень общительной. День начинался с её звонкого, почти воздушного смеха…
Слова Сары перенесли меня на семь лет назад — так, как это показывают в фильмах, когда прошлое возникает не рассказом, а живой картиной. У меня часто в самые серьёзные моменты в голове почему-то начинает проигрываться какая-нибудь нелепость. И сейчас я вдруг представил, как зазвучала степенная музыка, лицо Сары и зелёный парк за её спиной побледнели и стали прозрачными. А я оказался в травматологическом отделении на третьем этаже. Передо мной — мои коллеги, только моложе. Наш шеф Куерке ещё без полностью поседевших висков. Анестезиолог Римерк — без заметной проплешины на макушке. Всё словно то же самое, но свежее, светлее, ещё не тронутое усталостью.