Парус цвета крови

Нео-нуарная новелла на костях известного сюжета

Море у Каперны никогда не было синим. Для Ассоль оно всегда было цвета старого свинца, отражающего низкое, вечно хмурое небо, и цвета ржавчины, что проступала на якорях и на душах людей. Деревня жила в серой мгле безнадёги, и только две семьи выживали иначе: трактирщики Меннерсы, наживавшиеся на том, что продавали веселящее пойло, которое они гордо именовали ромом, и они с отцом — Лонгрены, добывавшие своё из чужой беды.
Вглядываясь по ночам в  море из старой сторожевой башни, Лонгрен всегда чувствовал, что на его плечах оседает не только солёная влага, но и чужой холод — холод глубин, где лежали скелеты кораблей, попавших на дно по его вине. Вернее, не по вине. По выбору. По тому самому выбору, который он сделал, стоя на причале и глядя, как Меннерса уносит в шторм. Тогда он думал, что мстит за Мери. Теперь он понимал: он просто открыл дверь в ад, и сам шагнул в неё первым.
Сначала была лишь глухая ярость. Ярость на Меннерса, на равнодушную Каперну, на весь несправедливый мир, забравший у него его солнце — его любимую жену. Игрушки, в которые он вкладывал душу, покупали неохотно, за гроши. Ассоль росла, и в её глазах всё чаще мелькал голодный блеск, которого не должно было быть в глазах его ребёнка. Он видел, как она стирала в кровь пальцы, помогая ему шкурить мачты, как стойко отворачивалась, когда соседские дети ели свежий хлеб. Его ненависть искала выхода. И выход нашёлся.
Его нашли. Люди, приходившие из тьмы, как тени. Они говорили мало, смотрели оценивающе. «Слышали, ты моряк знатный. Знаешь каждый камень у мыса? Знаешь, как читать волну на  рифах?» Они предложили ему сделку с морем. Ловить не рыбу, а корабли.
Лонгрен согласился не сразу. Он помнил запах смолы и свободы на «Орионе», крик чаек в открытом море, священный ужас и восторг перед стихией. Превратить эту стихию в убийцу? Но потом он смотрел на спящую Ассоль, на её худые плечи, и тихая ярость заглушала голос совести. «Они богатые, — шептали ему тени. — Плывут, набитые добром, мимо наших голодных берегов. Они не оставят нам ни крошки. Море все равно забирает своё. Я лишь… помогу ему выбрать».
Он стал частью команды. Его задача была проста и ужасна: в непогожую ночь, когда небо сливалось с морем в одну чёрную пучину, он поднимался в башню и зажигал огонь. Не яркий, не крикливый — томный, манящий, точь-в-точь как огни спасительной гавани в миле отсюда. Уставшие, сбившиеся с курса шкиперы хватались за эту соломинку света, как утопающие. И вел;и свои суда прямо в Глотку, в зубчатые объятия скал.
Потом было самое страшное. Тишина после глухого удара, треск ломающегося дерева, крики — сначала ужаса, потом отчаяния, потом… потом их не было слышно за шумом волн. Лонгрен не участвовал ни в захватах ни в грабеже. Это делали другие, быстрые и жестокие тени. Он всего лишь стоял на страже, вслушиваясь в тишину, и ему казалось, что он слышит не вой ветра, а тихий стон — совокупный стон всех, кто погиб из-за его огня. Его руки, пальцы которых помнили каждый изгиб изящного игрушечного корпуса, каждый узел миниатюрных  такелажей, теперь дрожали, зажимая факел. Эти руки больше не могли творить. Они могли только манить к гибели.
Когда Мери приходила к нему во сне и садилась  на кровать, он оправдывался перед ней: «Это ведь для Ассоль. Всё для неё». Но с каждым годом оправдание становилось всё тоньше, как паутина, а груз — тяжелее, как якорная цепь. Он стал замечать, как взгляд дочери, когда-то ясный и доверчивый, становится острым, колючим, изучающим. Он видел, как она незаметно ощупывает складки его старого камзола, будто ищет на них что то, чего там не было, но было у него в душе. Боялся ли он, что она узнает? Боялся. Но его душу просто корчило от ужаса при мысли о том, что она ПРИМЕТ это. Что тень от его падшей души накроет и её, и она станет такой же, как он — существом, живущим в вечных тисках между необходимостью и проклятием.
Эгль появился в тот самый миг, когда кокон детства Ассоль дал трещину, но ещё не рассыпался в прах. Ей было восемь, и она уже начала понимать, что мир делится на «нас» и «остальных», а она — из тех, на кого смотрят с брезгливым любопытством, как на странного зверька. Отец, всё более угрюмый, отправил её в город, к лавочнику, с корзиной полной простых игрушек. Здесь были лодки, с маленькими веслами, сделанные столь искусно, что казалось, будто крошечные матросы только что сошли на берег, и вот-вот вернутся.  А еще в корзине, поверх лодок, лежала новенькая яхта — подарок ей, не для продажи. Белоснежный корпус, тончайшие снасти, и паруса — два треугольника из алого шёлка, такого сочного, такого невозможного в их серой жизни, что дух захватывало. Девочка не удержалась, опустила яхту в ручей, вода мягко и сильно подхватила кораблик  и понесла его, играясь белоснежным корпусом. Ассоль мчалась за яхтой, заворожённая тем, как алые крылья скользят по тёмной воде.
Он сидел на поваленном буреломе, будто ждал её. Эгль не походил на бродягу, хотя одежда его была поношена. Он походил на старую, мудрую птицу: острый взгляд из-под нависших бровей, кожа, подобная дублёной коже, и пальцы, длинные и цепкие, перебирающие сухие листья, будто страницы невидимой книги. Он поднял яхту, и Ассоль замерла, готовая к крику, к грубости, к тому, что у неё отняли последнюю радость.
— Диковинная штуковина, — сказал он, и голос у него был хрипловатый, вкрадчивый, как шорох листвы. — Кровь на земле. Или пожар на воде. Редкий цвет. Опасный.
Он смотрел не на игрушку, он смотрел на неё. Смотрел так пристально, будто хотел прочесть по её наивно-детскому личику, как по карте, все будущие тропы. И видел — что? Дочь изгоя. Глаза, в которых ранняя, не по годам серьезность уже заменяла детство. И в то же время — упрямый огонёк, ту самую искру, что заставляла её бежать за яхтой, а не покорно вернуться домой.
«Зачем он рассказывает сказки?» — спросил бы кто-то. Эгль не был сказочником. Он просто бродил по свету,  отыскивая такие  места, где человеческие жизни сплетаются в тугой, болезненный узел, готовый развязаться трагедией или чудом. Он вслушивался в шёпот дорог, всматривался в лица, словно выискивал трещины в реальности, откуда может пролиться свет иного мира. Каперна была таким местом — деревней, пропитанной тихой злобой и отчаянием. А эта девочка с игрушечным кораблём в руках была ярким, живым фрагментом этой мрачной мозаики.
Его сказка об алых парусах не была утешением. Это было просто семечко, брошенное в почву её души. Он видел два возможных пути. Девочка может принять его сказку, как обещание чуда — и тогда эта вера, как редкий, прекрасный цветок, сможет когда-нибудь преобразить её убогую реальность. Или — НЕ ПРИМЕТ, и этот вариант Эгль находил куда более вероятным, глядя на тень в её взгляде, — семя ляжет в почву её жизни. И сгинет в ней без следа, под давлением беспощадной и уродливой реальности. Он не предсказывал будущее.
— Однажды, — говорил он, и его слова падали как тяжёлые капли, — в морской дали под солнцем СВЕРКНЕТ алый парус. Сияющая громада… — Он сделал паузу, наблюдая, как она ловит каждое слово, и подбирал их теперь с холодной точностью хирурга. — …придёт прямо к тебе. Ты увидишь храброго и красивого принца. Он будет стоять и протягивать к тебе руки.
Он говорил о красоте и чуде, но интонация, глубокий, проникновенный взгляд, полный не жалости, а некоего трагического знания, превращали слова в зловещее заклинание. В её сознании, уже отравленном насмешками и смутным страхом перед ночными делами отца, образы перевернулись. «Сияющая громада» стала не сиянием мечты, а угрожающим призраком. «Храбрый и красивый» — жестоким и беспощадным. «Протянет руки» — чтобы схватить, утащить, наказать.
— Зачем? — прошептала она, отступая на шаг.
— Чтобы увезти тебя навсегда в своё царство, — закончил Эгль, и в его голосе прозвучала нота окончательности, словно он захлопнул книгу её будущего.
Он вернул ей яхту, махнул рукой  на прощание, повернулся и ушел, растворился в чаще, также неожиданно, как и появился, — бесшумный свидетель, посеявший не надежду, а роковое семя… Ассоль бежала домой, задыхаясь, поскуливая как звереныш, не чувствуя под собой ног.
Она застала Лонгрена за работой. Он выстругивал киль для новой игрушечной шхуны, и стружка, белая и чистая, как и его помыслы в тот миг, кучками лежала на полу. Девочка влетела, запыхавшаяся, с глазами, полными не восторга, а слез и какого-то испуганного ошеломления, и выпалила историю о старике в лесу и алых парусах. Она не рассказывала отцу о принце. Она рассказала о КОРАБЛЕ. О большом, страшном корабле с парусами цвета… цвета того, что она смутно боялась даже в мыслях назвать. «За мной приплывёт», — жалобно поскуливая, рассказывала она, и сердце ее сжималось от леденящего ужаса.
Лонгрен слушал, не поднимая головы,  рубанок в его руке замер. Сначала по лицу его пробежала тень раздражения — ещё один бродяга, пугающий ребёнка глупостями. Потом, когда Ассоль, сбивчиво и путая слова, добралась до сути — «большой корабль… алые паруса… приплывёт за мной…», — его пальцы побелели, сжимая рукоять. Он медленно опустил инструмент.
В её пересказе не было детской веры в чудо. Сквозь наивные слова («сияющая громада», «храбрый принц») прорывался дрожащий, животный страх. Она говорила не о подарке судьбы, а о чём-то неминуемом и страшном, что прибудет с моря, чтобы забрать её. И этот ужас был ему до боли знаком. Он знал, что такой же страх был в глазах его Мери, когда та уходила в свой последний путь, и в своих собственных — каждую ночь после зажжённого в башне огня.
«За мной приплывёт», — простонала она, жалуясь, и в этой фразе Лонгрен с ужасом услышал эхо собственной, ещё не сформулированной мысли: «За мной придут».
Он поднял на неё взгляд. Его дочь стояла перед ним, маленькая, тонкая, с искажённым страхом лицом, и в её фигурке он вдруг увидел не ребёнка, а заложницу. Заложницу его грехов. Проклятие, которое он навлёк на свой дом, приняло в устах странного бродяги форму сказки и легло на плечи его девочки. Алый — цвет парусов, которые он, Лонгрен, помогал превращать в окровавленные лохмотья на скалах. Цвет, который теперь преследовал его дочь в виде кошмара.
Он не стал разубеждать её. Не сказал: «Это всего лишь сказка, детка». Потому что в его мире сказок не было. Была только жестокая причинность. И пророчество Эгля, пусть и облечённое в фантастическую форму, казалось ему теперь не бредом, а страшным, мистическим намёком. Море, которому он изменил, посылало ему весть. Не напрямую, а через уста странника и уши его ребёнка. Весть о том, что расплата обязательно придет…
Лонгрен встал, подошёл к Ассоль и положил тяжёлую, шершавую руку на её голову. Не для ласки, а чтобы вернуть их обоих в реальность. Вина перед ней, смешанная с  беспомощностью, терзали его душу.
— Не надо боятся, котенок— сказал он глухо, и это была самая бессмысленная ложь в его жизни. — Старики… они много чего придумывают. Чтобы скрасить дорогу.
Но в его глазах не было успокоения. Была тревога, тёмная и глубокая, как вода над рифами. Он смотрел на её испуганное лицо и думал не о принце, а о судьях. Не о царстве, а о возмездии. Этот корабль с алыми парусами, если он и приплывёт, будет не за ней. Он будет за ним. За ним, Лонгреном. За его душой. А она станет лишь приманкой, слабым звеном, через которое это возмездие настигнет его.
С того дня он стал смотреть на горизонт с какой то лихорадочной напряжённостью. Каждый парус на линии воды заставлял его сердце сжиматься. Он не боялся властей — боялся чего-то большего, неосязаемого, того, что послал ему в видении этот Эгль. И когда много лет спустя на горизонте действительно появится алый призрак, Лонгрен не испытает удивления. Только леденящее душу узнавание: «Вот ОНО. Оно пришло. То, о чём предупреждал сумасшедший Эгль». И в этом узнавании не было страха за добычу или свободу, а древний, почти религиозный ужас отца, который привёл беду прямо к порогу своего ребёнка.
Ассоль взрослела не по годам быстро, сама жизнь закаляла ее, как сталь в ледяной воде. Детский ужас — тот самый алый парус, о котором прошептал странный старик, — прожил  ровно столько, сколько потребовалось Хину Меннерсу и его приятелям, чтобы исковеркать её в грязную дразнилку. «Принцесса на бобах! Гляди, твои алые вошки плывут!» Камень, брошенный в неё однажды, попал не в плечо, а прямо в сердце, убив в нём что-то хрупкое навсегда. Она не плакала. Она вытерла кровь и поняла: мир — это место, где слабых бьют, а чудеса — яд для глупцов.
Правда об отце открывалась ей не сразу. Так проклевывается ржавчина  из-под краски — пятнами, намёками, осколками. Странные мешки, которые он прятал в чулане. Ассоль долго томилась любопытством. Однажды, когда он, измученный лихорадкой, спал тяжёлым сном, она тихонько прокралась и сняла ключ с его связки. Пробравшись в чулан, тихонько, как мышка, она трясущимися руками, вздрагивая всей кожей от ужаса, лихорадочно развязывала мешки, один за другим. Мешки, воняющие солью и чужим потом, были набиты ЧУЖИМИ вещами. Там был изящный женский гребень из слоновой кости с инкрустацией, богато расшитый кошелёк с золотыми и серебряными монетами, миниатюрный пистолет с серебряной насечкой. Вещи красивые, дорогие. Из мира богатых. Они не были куплены — на такое не заработать игрушками. Они были ВЗЯТЫ. Ее ужас сменился каким то механическим отупением. Ассоль быстро завязала все мешки, выскочила из чулана, накрепко заперев дверь, словно опасаясь, что сама смерть из этих мешков, придет ночью и за ней и утащит ее в свои владения.
Потом пришли кошмары. Не её, а его. Лонгрен кричал по ночам, бормоча обрывки фраз: «Не туда… огонь левее… кричат, чёрт возьми, они же кричат…» Он скрипел зубами, ворочался, и его лицо в полоске лунного света было искажено такой мукой, какой она не видела даже когда он говорил о смерти Мэри. Ассоль сидела на своей кровати, обхватив колени, и слушала. И понимание обрушилось на нее внезапно. Как водопад. Отец, моряк, знающий каждую подводную гряду Глотки. Странные ночные отлучки «на промысел» в любую погоду. Чужие вещи. Кошмары о криках и огне. И главное — слухи, которые изредка доносились до Каперны: ещё одно судно разбилось у Чёрных скал. Никто не выжил.
Она не спрашивала. Спросить — значит услышать ответ. Услышать ответ — значит потерять отца. Он был её скалой, её единственной защитой от этого голодного, злобного мира. Если скала окажется не скалой, а ловушкой, под которой зияет бездна, то ей негде будет стоять. Молчание стало её броней. А прозвище «Корабельная Ассоль», данное когда-то со злобой, превратилось в её тайный, горький знак отличия. Да, она была Корабельной. Дочь того, кто заманивал корабли в ловушку скал ненасытной Глотки.
Страх сменился сначала отстранённостью, а потом — ледяным, практичным принятием. Если это цена их выживания, то платить придётся. Она не терзалась выбором, она просто забирала свою, уже оплаченную долю. Она попросила отца научить её стрелять — «для защиты, когда ты в море». Лонгрен, видя её решимость, учил молча. Она оказалась прирождённым стрелком: твёрдая рука, холодный глаз, спокойное размеренное  дыхание. Пуля ложилась точно в цель. Потом пришёл черёд холодного оружия — ловкого, тихого, не требующего грохота выстрела. Так боцманский кинжал стал продолжением её руки.
Когда ревматизм стал все сильнее сжимать  Лонгрена в своих объятьях, она тихо и почти незаметно заняла его место. Не он, а она проверяла снасти на их лодчонке. Не он, а она все чаще ходила в ночные дозоры, потому что её зрение и слух  были острее. Она стояла в башне не с опустошённым ужасом, как Лонгрен, а с сосредоточенной, хищной внимательностью. Это была работа. Грязная, опасная, но работа. В её мире не было места романтике моря — только его практическая, смертоносная механика: тугие жгуты течения, ветер, обманчивый огонь, смертоносные скалы и хрупкость дерева.
Она не верила в чудеса. Она верила в сухую веревку, наточенное лезвие, вовремя поданный сигнал и крепкий замок на двери. Она верила в силу, которую можно держать в руках, и в страх, который можно вселить в других. Её характер был закалён не в огне мечты, а в ледяной воде необходимости. Внутри неё жила не наивная девушка, ждущая принца, а стойкий, циничный солдат маленькой, тёмной войны, которую их семья вела против всего мира за право не умереть с голоду.
Легенда о «корабельной дурочке», ждущей алые паруса, была их лучшей ширмой. Кто станет искать злой умысел в сказке для сумасшедшей? Ассоль ненавидела эту легенду почти так же сильно, как ненавидела цвет мака, напоминавший ей о пожаре ложных огней на скалах. Ей было восемнадцать, и её руки, ловко чинившие сети и вырезавшие когда-то игрушки, теперь так же уверенно заряжали карабин и метали заточенный боцманский шилообразный кинжал.
Именно её глаза теперь, сузившись, смотрели в подзорную трубу со скалистого мыса. Весть пришла утром: какой-то щёголь на огромной трёхмачтовой шхуне, отдавшей якорь в соседней с Каперной бухте, скупил в городе весь алый шёлк. Весь. Сердце Ассоль сжалось в ком. Не страх, нет — охотничье напряжение. Это была или невообразимая глупость, или провокация. Полиция? Таможенные? Конкуренты?
Ассоль решила не полагаться на случай и отправилась в Лисс.  Филипп, в дневной жизни угольщик, своими огромными молотами-руками легко, как пушинку тягавший корзины с углем, рассказал ей,  где в порту стоит этот аристократ. «Секрет» — прочитала она на корме. Ирония названия была очевидной. Она изучала корабль: чистые палубы, быстрые, слаженные движения команды — не рыбацкая вольница, а железная дисциплина. Это было опасно.
А потом он появился на корме. Капитан. Высокий, в простом, но отличного сукна тёмном камзоле, без неуместных украшений. Он поднёс к глазам свою, куда более мощную, трубу. И направил её прямо на скалу, где она стояла, затаившись среди камней. Расстояние будто исчезло. Ассоль почувствовала, как будто холодное стекло его линзы упёрлось ей в лоб. Она не дрогнула, не отпрянула. Она впилась взглядом в эту далёкую, чёткую фигуру. Он смотрел долго, намеренно, почти бесцеремонно. Затем медленно опустил трубу. И, ей показалось, улыбнулся. Не доброй улыбкой принца из сказки. Улыбкой человека, который только что нашёл то, что искал.
Она отшатнулась от трубы, прислонившись к холодному камню. В ушах зазвучал насмешливый голос Эгля, того старого бродяги, что нашёл её в детстве с игрушечной яхтой: «Однажды в морской дали под солнцем сверкнет алый парус…» Проклятие. Оно сбывалось. Но не как мечта, а как объявление войны….
Когда в окрестностях появились слухи о богатом судне с алыми парусами, его первым чувством был не алчный азарт, как у других, а леденящий ужас предзнаменования. Алый. Цвет зари, которой он не видел уже давно. Цвет крови, которая, ему казалось, теперь текла и в его жилах вместо жизни. Этот корабль не был просто добычей. Он был вестником. И когда он увидел его в подзорную трубу — ослепительный, наглый, плывущий с вызывающей уверенностью, — Лонгрен понял. Кара приплыла. Не в образе закона или бури, а в образе их же отражения, только ярче, сильнее, безжалостнее. Тот, кто им владел, не скрывался во тьме. Своим появлением он показывал Лонгрену всю мерзость его собственного, тусклого огонька в башне — огонька вора, убийцы и несчастного души, продавшего море за миску похлёбки для дочери…
Артур Грэй не был ни романтиком, ни законником. Он был капером с лицензией на месть и личной выгодой. И то, и другое сплелось в нём в тугой, неразрывный узел, который он носил вместо сердца.
Лицензию выдала ему судьба десять лет назад. Тогда он был  не капитаном «Секрета», а зелёным юнгой на бриге «Ансельм» под началом старого Гопа — единственного человека, заменившего ему и отца, и учителя. Гоп научил его не просто морскому делу, а особой, свинцовой мудрости: море кормит лишь тех, кто сильнее, хитрее и безжалостней. «Ансельм» был не купеческим судном в строгом смысле. Он таскал разный  «специфический» груз между портами, где законы были гибки, а таможенные чиновники — сговорчивы. Грэй, наследник именитого, но обедневшего рода, жадно впитывал эти уроки. Он понял, что его фамильный замок с призраками былого величия не отвоюешь честной торговлей. Нужен был другой путь. Путь, где за  риск и дерзость платят золотом.
 «Ансельм» нашел свою гибель не в шторме и не в бою с конкурентами. Он нашёл её у спокойных, казалось бы, берегов, в тёмную безлунную ночь. Огни на берегу манили, как спасительная гавань. Гоп, уставший после долгого перехода, клюнул на приманку. Грэй, стоявший на вахте, почуял неладное — ритм огней был слишком правильным, неестественным для рыбацкой деревушки. Но было поздно. Раздался страшный скрежет, крики, хаос. Корабль, набитый контрабандным шёлком и оружием, начал тонуть. Гоп, получив смертельную рану осколком мачты, перед смертью успел прохрипеть Грэю, вцепившись ему в рубаху окровавленными пальцами: «Ложные… огни… подлецы… с суши… Каперна… Запомни…»
Грэй выжил чудом, уцепившись за обломок. Он выплыл, и в его ушах стоял не шум прибоя, а предсмертный хрип Гопа. Месть стала его первой навязчивой идеей. Но холодный рассудок, унаследованный от прагматичных предков, быстро переплавил её во вторую, ещё более мощную: нажива.
Он не стал искать правосудия. Правосудие бедно и медлительно. Он решил стать сам провидением — тем, что карает и вознаграждает само, забирая всё себе. Он потратил годы, чтобы подняться. Использовал фамильные связи для получения каперского патента — сомнительного документа, дающего право «защищать торговые интересы короны» (читай: грабить корабли враждебных держав и конкурентов). Его «Секрет» стал идеальной машиной для этого: быстрый, смертельно вооружённый, с командой отборных головорезов, преданных только ему и золоту. Он методично собирал информацию. Допросы пленных контрабандистов, щедрые выплаты осведомителям в портовых кабаках, изучение старых лоций и отчётов о пропавших судах — всё вело к одному месту. К нищей, богом забытой деревне Каперна. К банде псевдолоцманов, которые, как паразиты, кормились с большой морской дороги.
Первые ниточки тянулись из душных портовых кабаков Лисса. Грэй никогда не приходил туда сам — его внешность и манера держаться выделялись бы, как золото на фоне грязи. Эту работу он поручил Летике, своему самому ловкому и незаметному матросу, и Циммеру, бродячему музыканту, чьи уши слышали больше, чем уши ищейки. Летика, прикидываясь пьяным матросом, искавшим команду, сливался с толпой, подкупал трактирщиков бочонком рома. Циммер же, наигрывая меланхоличные мелодии в углу, ловил обрывки пьяных исповедей.
Из этого хаоса звуков начали проступать контуры. «Чёртовы скалы у Каперны… Глотка…опять шхуну с пряностями там поимели… будто призраки водят». «Говорят, там девчонка одна, полоумная, всё на берегу торчит, ждёт корабль с красными парусами… смеху то!» Эти два факта — опасные скалы и легенда о полоумной девчонке — встали рядом в досье Грэя.
Грэй не брезговал платить тем, кто продавал своих. Он нашел в старой  тюрьме Лисса  старого контрабандиста по кличке «Скат», сидевшего за мелкое дело, но знавший всё о большом. В обмен на обещание позаботиться о его семье и пару золотых монет «Скат» выложил ценное: в Каперне орудует не банда в обычном смысле. Участвует почти все мужское население Каперны. Но втереться к ним практически невозможно, чужаков не жалуют. Один из подельников Ската хотел пролезть к ним, но сгинул и больше его никто не видел. На огнях у них -  старый моряк, бывший с «Ориона», и, возможно, его дочь. «Дочь?» — переспросил Грэй, пославший на встречу переодетого Летику. «Ага, та самая, Корабельная Ассоль. Ходят слухи, что она не так уж и полоумна. Глазастная. Отец-то её, Лонгрен, молчун и нелюдим, но на море — как чёрт».
Имя Лонгрен впервые прозвучало для Грэя не как имя человека, а как название цели. Старый моряк с «Ориона». Тот, кто знает рифы так же хорошо, как тропинки вокруг Каперны.
«Секрет» впервые подошёл к Каперне  ярким днем, замаскировавшись под заблудившееся торговое судно. Грэй лично, в одежде заезжего купца, сошёл на берег с парой самых брутальных на вид матросов. Он зашёл в трактир Меннерса — естественное средоточие любой информации в деревне.
Хин Меннерс, увидев хорошо одетого незнакомца, сразу распустил нюни. Грэй купил ему выпивку и ловко подался сочувствующим: мол, слышал, место тут гиблое, корабли часто гибнут. Хин, опьянённый вниманием и алкоголем, излил всю свою желчь. Про Лонгрена-убийцу, который погубил его отца. И про его дочь — «Ассоль, да… Корабельная. Совсем тронутая, всё ждёт какого-то принца на алых парусах. Хех, дождётся она своего принца… на виселице, как и папаша!»
Грэй слушал, кивая, но его мозг работал, как часы. Ненависть Меннерса к Лонгрену была иррациональной и личной — идеальный источник предвзятой, но богатой на детали информации. И самое главное: легенда об алых парусах была общеизвестна и служила идеальной маскировкой для реальной деятельности семьи. Кто станет подозревать бандитов в том, что они живут внутри собственной, осмеянной всеми сказки?
Грэй оставил в Каперне «уши». Циммер с несколькими своими музыкантами-оборванцами, которых никто не заподозрил, пару дней бродили по окрестностям, якобы собирая народные песни. Они фиксировали всё: расположение дома Лонгрена на отшибе, дорогу к старой башне на мысу, режим жизни Ассоль. Они заметили, что девушка не похожа на полоумную. Её движения были точны, взгляд — быстр и остр. Она ходила в лес не просто так, а будто проверяя периметр. Носила под простой одеждой что-то тяжёлое у пояса (кинжал?).
Одну ночь Грэй и Летика провели в шлюпке у берега, наблюдая в лучшую подзорную трубу Грэя. И они увидели самое важное: слабый, искусно разожжённый огонёк в старой башне в ту самую непогожую ночь, когда ни один честный рыбак не вышел бы в море. А на следующее утро до них долетели крики на причале — ещё один корабль пропал у Чёрных скал.
Цепочка замкнулась.
Именно тогда у Грэя и созрел окончательный план. Сбор информации превратил абстрактную месть в чёткую, изощрённую операцию. Он купит алый шёлк. Чтобы под видом ожившей легенды, исполнить СВОЮ мечту. Он явится к ним их ночным  кошмаром, явившимся из той самой сказки, которую они использовали как ширму. Он уже знал о них всё. Теперь он хотел, чтобы и они это поняли. Каждое его действие — кольцо на окне, пристальный взгляд в трубу — было посланием: «Я тебя вижу. Я про тебя знаю.»…
Ночь была не просто безлунной. Она была густой, как деготь, как будто само море испарилось и остыло в воздухе, затянув всё липкой, непроглядной пеленой. Туман лизал скалы мокрыми языками, скрывая всё дальше вытянутой руки. Идеальная ночь для охоты. Но Лонгрен не пустил её. Ушел сам, превозмогая боль, к месту засады — старой полуразрушенной башне на скале, откуда подавали сигнал огнём. Ассоль залегла с подзорной трубой, на своем наблюдательном пункте, на чердаке сарая с видом на бухту, где маячил тёмный силуэт «Секрета». Карабин лежал рядом. В памяти стоял тот взгляд через подзорную трубу. Внезапно, далеко в море, мелькнул огонёк. Не их сигнал. Затем ещё один. И ещё. Это горели фонари на «Секрете». Корабль снимался с якоря, но не уходил в открытое море. Он, описав плавную дугу, начал движение параллельно берегу, там, где пролегал смертоносный рифовый коридор.
Безумец? Он шёл прямо на ловушку.
Сердце Ассоль забилось чаще. Это был ход. Явный, наглый ход.
И огни ответили. Сначала один — в старой башне на мысу, тусклый и мигающий, точь-в-точь как фонарь на корме отстающего судна в караване. Лонгрен, чьи пальцы с трудом удерживали тяжёлый фонарь с прорезанными по кругу щелями (чтобы свет был не сплошным, а прерывистым, «живым»), чувствовал, как его сердце бьётся в горле. Охота началась. Потом, ниже по склону, у подножия Чёрной скалы, вспыхнул второй — ровный и спокойный, как огонёк в хижине рыбака. Его разжёг угольщик Филипп, молчаливый силач, у которого на совести было больше душ, чем в его телеге угля. И третий, самый коварный, — на плавучем понтоне из старых бочек, скрытом за выступом скалы. Он раскачивался на волне, имитируя огни лоцманского катера. Там на понтоне, вооружённые баграми и топорами, уже мокли в солёных брызгах, но не сводили глаз с тёмной полосы моря охотники за кораблями.
Это была не банда.  Не горстка оборванцев. Это была безжалостная машина смерти, спаянная воедино охотой за душами. Те, кого Каперна выплюнула на самый край жизни. Они не ходили в абордаж на целые корабли. Их тактика была проще и страшнее: загнать добычу на смертельные скалы, дождаться, когда море ослабит жертву, и подобрать, как стервятники. Их сила была в знании каждой подводной гряды, каждого коварного течения, и в молчаливой, стальной дисциплине отчаяния.
А добыча уже шла. «Секрет» под алыми парусами был почти невидим в тумане, но Грэй знал свой курс с точностью до фута. Он стоял на шканцах, не шелохнувшись, словно изваяние. Его пальцы лежали на холодной латуни подзорной трубы, но он не смотрел в неё. Он слушал. Слушал шёпот воды о борт, чуть слышный скрип такелажа, и ждал. Ждал, когда впереди, в белой стене, родятся слабые, подрагивающие точки. Их точки.
— Огонь, капитан, — тихо, как змеиный шелест, доложил Летика, стоявший на баке. — Три источника. Башенный, береговой и… плавучий. Классическая лоцманская тройка. Ведут прямо на Глотку.
«Глотка» — так в старых лоциях звали узкий проход между двумя рифами, который вёл якобы в тихую лагуну. На самом деле за ним был лишь мелководный каменный мешок.
Грэй медленно кивнул. Его план срабатывал с пугающей точностью. Он видел не просто огни. Он видел всю схему. Видел, как внизу, в темноте, уже спускают лодки. Видел, как на скалах должны были притаиться стрелки. Он знал их численность, их методы, их психологию. Он изучил их по крупицам. И сейчас он вёл свой корабль не на смерть. Он открыл охоту на охотников.
— Пусть приблизятся, — тихо сказал Грэй, и в его голосе прозвучала сталь. — Пусть поверят, что мы клюнули. Будьте все наготове, в живых никого не оставлять. Извести под корень проклятое семя.
Грэй не ответил. Он лишь прикрыл глаза на секунду, почтив память старого Гопа. «Скоро, капитан. Очень скоро».
— Команда к бою. Тихий сбор. Крюки и абордажные сети готовы. Стрелки на вантах, — его голос был ровен, без эмоций, словно он отдавал приказ о погрузке муки.
«Секрет» был призраком. Он продолжал движение прямо на огонёк, но Грэй уже мысленно видел карту: здесь риф, здесь поворот, здесь глубина. Он ждал, пока расстояние не станет смертельным для любого другого судна.
— Теперь! — голос Грэя рассек тишину, как выстрел.
Рулевой рванул штурвал на себя. Корабль, казалось, споткнулся, гигантское тело его кренилось, пронзительно скрипела обшивка, и алые паруса, наполненные встречным ветром, взревели, как живые существа. Корабль сделал невозможное, круто развернувшись на пятке киля, миновав черные зубы рифа, который должен был разорвать его брюхо, буквально на длину вытянутой руки.
На берегу всё замерло. Ложный огонь в башне вдруг показался жалкой, беспомощной свечкой. А потом, из тумана, вырвалось видение. «Секрет», уже не скрываясь, зажег все свои бортовые фонари. И паруса… они не просто были алыми. В этом искусственном свете они пЫлали. Казалось, корабль нёс на себе два исполинских окровавленных крыла. Это было жутко.
Раздался крик чистой ярости и триумфа. Это командовал Грэй, вскинув клинок над головой. С борта «Секрета», точно пауки, сползли десятки верёвочных лестниц и крючьев. Чёрные фигуры матросов, вооружённые до зубов, хлынули на берег, в ту самую бухту, где «Секрет» поджидали загонщики с крючьями.
Началась не битва, а забой. Матросы Грэя двигались слаженно, молча, деловито пронзая тени клинками, сбивая с ног прикладами. Воздух наполнился не звоном стали, а глухими, мокрыми ударами, хрустом костей и короткими, обрывающимися воплями.
Ассоль бежала. Она летела по тропинке, и каждый удар сердца отдавался в висках криком: Отец! Она видела вспышку алых парусов, и её мир рухнул. Кошмар детства материализовался, но он был страшнее любых её ожиданий. Это была не месть призраков — это была кара живая, жестокая, расчетливая. Она вбежала на поляну перед башней как раз в тот миг, когда двое матросов ввалились внутрь.
Лонгрен стоял спиной к ней, отчаянно отмахиваясь своим старым кортиком. Болезнь отняла у него былую смертоносную ловкость. Один из матросов, рыжий детина, парировал удар, и кортик со звоном отлетел в угол. Второй, без эмоций на лице, занёс абордажную саблю.
— Нет! — крик Ассоль сорвался с губ нечеловеческим визгом.
Она не думала. Тело сработало само. Рука метнула кинжал с такой силой, что лезвие хищно чавкнув вошло в горло занесшему саблю матросу по самую рукоять. Он захрипел, рухнув на колени. Рыжий обернулся, и его глаза расширились от удивления. Ассоль уже была в движении. Она нырнула под его неловкий выпад, босой ногой со всей силы ударила ему в коленную чашечку. Раздался тошнотворный хруст.  И, пока он падал с воплем, выхватила из-за голенища второй, короткий стилет, и всадила его под ребро. Всё заняло три секунды. Холодная, кровавая  эффективность.
Но она опоздала на долю мгновения для отца. Пока она расправлялась с рыжим, Лонгрен, воспользовавшись моментом, кинулся к своему кортику. И в этот миг из темноты за дверью мелькнула тень. Раздался короткий, сухой звук. Лонгрен вздрогнул, странно, по-детски удивлённо приоткрыл рот. На его серой рубахе, прямо над сердцем, начало расплываться алое пятно. Оно росло невероятно быстро, пожирая ткань. Он медленно, как подкошенное дерево, осел на пол, уставившись на дочь пустыми, ничего уже не видящими глазами.
Ассоль застыла. Время остановилось. Шум битвы снаружи, стоны, крики — всё ушло в гулкий, звенящий вакуум. Она видела только это пятно. Алого цвета. Цвет его парусов. Цвет его пророчества. Цвет крови отца.
Из тени в дверной проем вышел он. Артур Грэй. На его камзоле не было ни пятнышка. В руке он держал небольшой, изящный дуэльный пистоль с ещё струйкой дымка из дула. Он смотрел не на тело Лонгрена, а на неё. Его взгляд скользнул с её лица, искажённого немым криком, на тела двух её матросов, убитых с животной яростью и хирургической точностью. Ни страха, ни отвращения в его глазах не было. Только интерес. Холодный, расчётливый интерес коллекционера, нашедший редкий экземпляр.
— Браво, — произнёс он тихо, и его голос прозвучал в тишине громче любого выстрела. — Очень… профессионально.
Ассоль не слышала. Её мир сузился до острия стилета в её руке и до этой фигуры в дверном проёме. Она издала низкий, звериный рык и бросилась на него, забыв обо всём. Это была не атака воина. Это было самоубийство отчаяния.
Грэй даже не сдвинулся с места. Он сделал одно плавное движение, и длинная, тонкая шпага в его руке описала изящную дугу. Лезвие звонко ударило по её стилету, выбив оружие из окоченевших пальцев. В следующее мгновение плоская сторона клинка со всей силы ударила её по виску.
Свет взорвался и погас. Она рухнула на пол, в полубессознательном состоянии, успев почувствовать лишь запах моря, дорогого табака и железа. Последнее, что она увидела перед тем, как тьма поглотила её, — его сапоги, подошедшие вплотную, и его голос сверху, спокойный, без тени злобы:
— Жаль терять такое оружие. Унесите её. Аккуратно. Она теперь часть добычи.
Его взгляд скользнул по бездыханному телу Лонгрена. Месть была свершена. Но игра, как вдруг понял Грэй, только начиналась. Он приобрёл не просто трофей. Он нашёл дикую, идеально отточенную саблю. И теперь ему предстояло решить — сломать ли её, или вложить в новые ножны и направить остриём в своих врагов. Грех, и правда, разбрасываться такими кадрами. Особенно когда впереди ещё столько богатых кораблей и опасных берегов…
Её волокли как тюк — двое крепких матросов, её волосы тащились по мокрой от росы траве, цепляясь за корни. Сознание возвращалось обрывками: туманный свет факелов, чьи-то грубые голоса, скрип сапог по камням. Боль в виске пульсировала в такт ярости, глухой и всепоглощающей. Она пыталась вырваться, но её руки были скручены за спину сыромятным ремнём.
Дверь в её же дом распахнулась с таким треском, будто её выбили. Её швырнули внутрь. Знакомый запах — дерева, смолы, сушёной рыбы — теперь пах тюрьмой. Один из матросов, широколицый детина с шрамом через губу, пнул ногой валявшийся на полу игрушечный кораблик работы Лонгрена. Дерево хрустнуло.
— Тут и сиди, дикая кошка, — прохрипел он. — Пока когти не подстрижёт капитан.
Они вышли, захлопнув тяжёлую дубовую дверь. Щелчок замка прозвучал громче выстрела. Ассоль осталась в темноте, в тишине, которая вдруг оглушила её после грохота битвы. Она приползла к окну. Снаружи, у крыльца, стояли двое. Не просто стояли — дежурили. Опираясь на мушкеты, они курили, и огонёк трубки в темноте был похож на тот самый, роковой огонёк в башне. Круг замкнулся. Теперь она сама была в ловушке, сторожами которой стали те, кого она считала добычей.
Ярость не утихала. Она кипела в ней, как расплавленный свинец, но теперь у неё не было выхода. Она билась головой о косяк, пока не пошла кровь, царапала дверь ногтями, пока они не сломались. Всё было бесполезно. Тогда ярость начала превращаться во что-то другое. В ледяное, бездонное отчаяние. Она сжалась в углу, на том самом месте, где спала в детстве, и её тело начало бить мелкой, неконтролируемой дрожью. Перед глазами стояло одно: алое пятно на серой рубахе. Растущее. И его спокойный голос: «Браво. Профессионально». Он смотрел на смерть её отца и на её ярость не как на трагедию, а как на…  на демонстрацию качеств товара.
На борту «Секрета» в капитанской каюте царила иная атмосфера. Пахло дорогим табаком, воском и виски. Грэй сидел за столом, на котором лежали добытые из тайника в башне немногочисленные, но ценные трофеи банды: мешочки с золотом, горсть украшений, серебро. Добыча была скромной, но это не огорчало капитана. Главная добыча лежала в доме на берегу.
Перед ним стояли Летика и Пантен, старший помощник, человек с лицом, похожим на сморщенное яблоко, и вечно недовольным выражением.
— Капитан, — начал Пантен, переминаясь с ноги на ногу. — Команда… не совсем понимает. Эта девчонка — змея. Мы видели, как она крошила наших ребят. Пусти ей кровь — и дело с концом. Или продай в ближайшем порту. Зачем держать такую беду на борту?
Грэй медленно выпустил струю дыма, наблюдая, как кольца табачного дыма растворяются в воздухе каюты.
— Ты видел, как она это сделала, Пантен? — спросил он тихо. — Не просто убила. Она обезвредила. Первого — метким броском в горло, до хряща. Второму —сломала ногу, а потом добила одним ударом. У неё не было паники. Был расчёт. Холодный, звериный расчёт. Таких не выращивают в теплицах. Таких куют в аду, подобном этому берегу.
— Тем более опасно! — настаивал Пантен. — Она будет точить зуб. На тебя, капитан. На всех нас!
— Собака, которую бьют, кусает того, кто её бьёт, — сказал Грэй, отодвигая от себя мешочек с золотом. — Но волчицу, которую взяли в стаю, кормят и дают ей охотиться, она будет рвать глотки твоим врагам. У неё нет ничего. Ни отца, ни дома, ни имени. Только навык. И ненависть. Ненависть — отличное топливо, Пантен. Нужно лишь направить её в нужное русло.
Летика, молча слушавший, кивнул. Он видел её в бою. Он восхищался ею, как восхищаются идеальным механизмом.
— А если она не захочет «в стаю»? — не унимался Пантен.
Грэй встал и подошёл к иллюминатору, глядя на огонёк в окне дома на берегу.
— У неё есть выбор? — его голос прозвучал ледяной сталью. — Её выбор — быть проданной в рабство, повешенной как соучастница или… стать кем-то. На моём корабле. С моей защитой. С долей в добыче. Я предлагаю ей не цепи. Я предлагаю ей клинок и цель. Другую цель.
Он обернулся, и в его глазах горел тот самый холодный азарт, с которым он планировал эту операцию.
— Она ненавидит меня сейчас. Это нормально. Но я сломал её старый мир. Теперь я могу предложить ей новый. И если она так же умна, как и жестока, она поймёт, что её шанс выжить и, более того, стать сильной — только со мной. А если нет… — Грэй пожал плечами. — Что ж, тогда мы воспользуемся другим её талантом. Красивая дикарка с историей найдёт своего покупателя в каком-нибудь дворце султана. Но это — в крайнем случае. Мне интереснее первый вариант.
Пантен понял, что спорить бесполезно. Взгляд капитана был знаком всем на «Секрете». Это был взгляд человека, который уже всё решил. Возражать ему было чревато. Самой мягкой карой для несогласного могла быть порка линьками. Но чаще те, кто открыто шёл против воли Грэя, находили себя привязанными к тяжелому ядру и исчезали в глубинах по пути в следующий порт. Капитан «Секрета» не терпел сомнений в своих решениях. Он покупал лояльность золотом, а повиновение — жестокостью. И его план насчёт дикой дочери Лонгрена был теперь частью курса корабля.
— Привести её на борт на рассвете, — отдал Грэй последний приказ. — Пусть увидит, что её «тюрьма» теперь — это целый мир. И что её жизнь зависит от одного моего слова. А дальше… посмотрим, насколько она голодна.
Он снова повернулся к окну, к темному силуэту дома, где в клетке из отчаяния и ярости билось его новое приобретение. Игра в кошки-мышки закончилась. Начиналась гораздо более сложная и опасная игра — приручение. И Грэй с нетерпением ждал её начала…
Шум в кубрике «Секрета» после боя походил на праздник в берлоге разбойников. Воздух был густ от запаха рома, пота, пороха и солёной ветчины. Многие уже спали тяжёлым сном, другие глухо перекликались, перевязывая раны или деля добычу — пустяковые побрякушки с убитых. Летика, чья доля хмеля была втрое больше доли осторожности, восседал на перевёрнутой бочке, как король на троне. Его лицо, обычно хмурое и сосредоточенное, теперь расплывалось в пьяной, оскаленной улыбке.
Пантен, не пивший ни капли, сидел напротив, скрестив руки на груди. Его лицо было темнее тучи, нависшей над Каперной.
— …а она ему, представляешь, под ребро! Чвяк! — Летика смачно изобразил звук, втыкая свой кортик в деревянную колоду между ними. — И всё — муха. Чистая работа. Я бы за такого бойца половинку доли отдал.
— Твою половинку доли скоро акулы будут делить, если ты будешь такую дикую суку на борт звать, — проворчал Пантен, отворачиваясь.
— Ой, смотрите, Пантен-батюшка боится! — закатился Летика, хлопнув себя по колену. — Боится, что девчонка, которая ему по пояс, ночью или прирежет или подушкой задушит! Может, тебе чепчик на ночь надевать? А то вдруг Ассоль-принцесса заявится?
Несколько матросов вокруг хрипло загоготали. Пантен ощутил, как жар ударил ему в лицо. Его осторожность, всегда спасавшая команду от лишних рисков, в их глазах выглядела трусостью.
— Я не боюсь, — сквозь зубы процедил он. — Я думаю. А ты, я вижу, после третьей кружки и думать забыл. Капитан купил себе игрушку. Опасную. Которая ещё аукнется. Ты видел её глаза, когда её уносили? В них смерть наша в полный рост стоит.
— Видел, — кокетливо подмигнул Летика, отхлебнув из фляги. — Красивые глазки. Злые. Так даже интересней. С ней, брат, не соскучишься. Не то, что с тобой — вечно ноешь, как старуха: «Осторожней, капитан! Рискованно, капитан!» Может, ты просто старый стал, Пантен? Пора на берег. А мы тут с молодыми да злыми по морям похаживать будем.
Это было уже слишком. Пантен вскочил так резко, что бочка под ним закачалась.
— Я покажу тебе, щенок, кто старый! — зарычал он, и в его глазах вспыхнула нешуточная ярость. Он был не из тех, кто лез в драку первым, но и терпеть насмешки пьяного выскочки не собирался.
Летика, видя, что задел за живое, только обрадовался. Он тоже поднялся, пошатываясь, и принял позу уличного бойца.
— О-о-о, разбушевался наш осторожный! Ну давай, покажи, как ты с мужиками дерешься!
Драка была короткой, грязной и нелепой. Пантен, движимый обидой, рванулся вперёд, но Летика, пьяный и верткий, ловко ушел от прямого удара. Он не стал бить в ответ. Вместо этого он, используя инерцию движения Пантена, ловко подставил ему подножку и, с силой толкнув в спину, отправил того вперёд головой. Пантен, не ожидавший такой подлости, с размаху ударился грудью о борт, и его тело, перевалив через невысокое ограждение, на миг замерло в воздухе.
Раздался глухой, тяжёлый всплеск.
Тишина в кубрике наступила мгновенная. Все пьяные ухмылки слетели. Летика, вдруг протрезвев от адреналина, подбежал к борту. Внизу, в чёрной, маслянистой воде ночной бухты, барахталась тёмная фигура. Пантен не кричал. Он отчаянно, с присвистом, хватал ртом воздух, пытаясь удержаться на поверхности в тяжелой, намокшей одежде.
— Чего встали, ироды?! — проревел Летика, первым опомнившись. — Веревку! Кидайте веревку, чёрт вас побери!
Через минуту Пантена, отплевывающегося солёной водой и синего от холода и унижения, втащили на палубу. Он стоял, дрожа всем телом, и его взгляд, полный немой, кипящей ненависти, был прикован к Летике. Тот уже отступил на шаг, понимая, что шутка зашла слишком далеко.
— Ладно, Пантен… — начал он, но не закончил.
Пантен не сказал ни слова. Он лишь выплюнул на палубу остатки морской воды, с силой стянул с себя мокрый камзол и, не глядя ни на кого, поплёлся к своей каюте. Его спина, прямая и жёсткая, говорила сама за себя: этот инцидент не забыт. И не прощен.
Летика остался стоять у борта, глядя на расходящиеся круги на воде. Веселье из него окончательно выветрилось. Он вдруг осознал, что нажил себе серьёзного врага. И что капитан Грэй, узнав о драке, которая едва не кончилась смертью старпома, будет не в восторге. Внезапно, пьяная бравада показалась ему глупой и опасной. Такой же опасной, как и та дикая девка в доме на берегу, из-за которой всё и началось…
Рассвет не принес света. Он принёс разбавленную серость, тягучую и мерзкую, как похлёбка из морской воды. Ассоль не спала. Она сидела на полу, прислонившись к стене, и смотрела на полосу бледного неба в оконце. Вся её сущность была сжата в тугую, болезненную пружину. Голод, холод и ярость сварились в её жилах в единый, острый сплав. Она была подобна наточенному до бритвенной остроты клинку, брошенному в угол и ждущему руки.
Её ум, острый и цепкий, работал без устали. Почему она жива? Логика подсказывала два пути. Либо её берегут для зрелища — публичной казни на площади Лисса, чтобы показать: «Смотрите, как мы поступаем с бандитами-псевдолоцманами». Но Грэй не походил на законника. В нём не было ни капли желания делиться славой или правосудием.
Тогда оставался второй путь, страшный и манящий одновременно. Она нужна. Всплыли в памяти его слова, пробившиеся сквозь гул в голове: «Инструмент требует нового хозяина». Словно о собаке или о шпаге. Её навыки, её ярость, её знание этих берегов — всё это было товаром. И капитан «Секрета», похоже, собирался этот товар приобрести.
Дверь с громким скрипом открылась. Свет, хоть и тусклый, ударил по глазам, заставив её прищуриться. В проёме стояли три фигуры, заливая порог своими тенями. В центре — он. Грэй. Капитан-дьявол. Казалось, ночь не коснулась его. Он был свеж, спокоен, и в его глазах читалась та же холодная заинтересованность, что и вчера. Слева — тот самый вертлявый матрос, Летика, с небрежной усмешкой на лице, но с осторожностью в глазах. Справа — старший помощник, Пантен. Он был бледен, от него пахло сыростью и подавленной яростью, как от мокрого, тлеющего полена. На шее у него краснела свежая царапина.
Ассоль не двинулась. Она лишь подняла голову, и её взгляд, лишённый страха, пустой и острый, как осколок льда, встретился со взглядом Грэя. Она была готова. Готова на всё. Если они потащат ее на казнь — она вцепится кому-нибудь в глотку зубами. Если с предложением… она будет торговаться, как торговалась когда-то за отцовские игрушки, сжимая в кулаке всю свою ненависть как последнюю монету.
Грэй переступил порог. Его сапоги гулко ступали по грубым доскам.
— Встань, — сказал он просто.
Она медленно поднялась. Ноги затекли, но она не позволила себе пошатнуться. Она стояла перед ним, худая, в порванной одежде, со ссадиной на виске и кровью под сломанными ногтями, но в её позе была непоколебимая, звериная гордость.
— У тебя есть выбор, — начал Грэй, не отводя глаз. Его голос был ровным, лишённым угрозы, но в нём не было и тепла. Это был голос человека, озвучивающего условия сделки. — Первый: я передам тебя властям Лисса как соучастницу в грабежах и убийствах. Учитывая твои подвиги вчерашней ночи, повесят быстро. Или продам на невольничьем рынке. Там твоя судьба будет возможно длиннее, но, поверь, куда менее приятной.
Он сделал паузу, давая словам впитаться, как яду.
— Второй: ты становишься частью команды «Секрета». Моим личным кинжалом. Будешь получать долю, как все. Будешь есть, спать и сражаться вместе с нами. Твои навыки… — его взгляд скользнул по её рукам, — ценны. Я плачу хорошо. И я даю шанс не просто выжить. А жить. По-настоящему. На моем корабле.
В его словах не было лжи. Была голая, циничная правда. Ассоль слушала, и каждая фраза отдавалась в её ушах странным гулом. Доля. Свобода. Корабль. Эти слова были чужими, как язык далёкой страны. Но сквозь них проступал иной смысл: безопасность. Пища. Оружие. Возможность ждать.
Она медленно кивнула. Движение было едва уловимым.
— Я согласна, — выдохнула она. Её голос был хриплым от молчания и напряжения, но твёрдым. В нём не было ни капли подобострастия или благодарности. Это было просто принятие условий.
Внутри же всё кричало иное. «Согласна. Пока что. Пока не окрепну. Пока не изучу каждый шаг этого дьявола. Пока не найду слабое место. Я возьму твоё золото, твою еду, твою защиту. Я стану твоей тенью. А потом… потом я найду тебя в самой тёмной каюте твоего корабля или в самом пьяном портовом притоне. И верну тебе всё. С процентами. Око за око. Кровь за кровь». Её ненависть не утихла. Она, затаилась, как змея в корнях, превратившись в холодный, расчётливый план. Это была отсрочка мести.
Грэй смотрел на неё, и в глубине его ледяных глаз, казалось, мелькнула искорка понимания. Он видел не покорность, а временное перемирие. Он видел волчицу, которая притворяется собакой, чтобы получить миску. И это его устраивало. Более того — заводило. Укрощение дикой силы было вызовом, достойным его амбиций.
— Хорошо, — сказал он. — Летика, выдай ей одежду и определи место в кубрике. Она под твоим началом. Научи её порядкам. — Он повернулся к выходу, но на пороге обернулся. — И, Ассоль… Добро пожаловать на «Секрет». Постарайся не перегрызть глотки своим новым товарищам. По крайней мере, пока мы в море. Это дурная примета.
Он вышел, оставив в хижине запах своей уверенности и тяжёлое, невысказанное напряжение. Ассоль стояла, глядя в спину уходящему убийце, и её пальцы невольно сжались в кулаки. Сделка была заключена. Театр начался. И где-то в самом низу её души, под грудой ярости и боли, шевельнулось что-то новое, чужое и опасное — предвкушение новой игры. Игры, ставкой в которой были уже не только жизнь и смерть, но и её собственная, изуродованная судьба.
Дни в старом доме тянулись как смола. Воздух, ещё вчера пахнущий её страхом и его табаком, теперь пропитался тишиной и пылью забвения. Ассоль выторговала эти дни у Грэя с ледяной, деловой отстранённостью. «Дай похоронить отца по-человечески. Дай дух перевести. Я буду твоим клинком». Он согласился с лёгкой, почти небрежной усмешкой, как будто дарил ей не время, а игрушку. Оставил для присмотра двоих — хмурого матроса по кличке Борода и того самого Летику, который смотрел на неё теперь с осторожным, лишённым насмешки интересом.
Похороны были быстрыми и безлюдными. Она вырыла могилу сама, на краю леса, с видом на море, которое стало ему могилой раньше времени. Тело Лонгрена было лёгким, как связка сухих прутьев. Когда последний ком земли с глухим стуком упал на холмик, Ассоль не плакала. Она опустилась на колени и прижала ладони к сырой земле. Клятва, которую она прошептала, была острой, как жало, и ушла вглубь, в самое нутро: «Твоя смерть не останется в долгу. Его сердце остановится. Я остановлю его. Или умру».
Вечером второго дня она разыграла приступ слабости, упав у камина с тихим стоном. Летика метнулся к ней, Борода наклонился, чтобы поднять. Этого мгновения хватило. Зажатый в её кулаке с самого утра камешек с острым краем ударил Бороду в висок, пока Летика, отвлёкшись, открывал флягу. Он не успел вскрикнуть. Летика же, поднял взгляд прямо на удар рукоятью пистоля по виску. Звук был глухим, костяным. Он рухнул на пол, и Ассоль, не тратя секунды, скрутила его тем же сыромятным ремнём, что вчера сковывал её. Рот заткнула кляпом из обрывка собственной рубахи.
Тайник. Он был не в башне, не в подполье дома. Он был в самом очевидном месте — внутри старого, полуистлевшего корпуса рыбацкой лодки, вытащенной на берег ещё  Лонгреном и давно забытой всеми. Под балластными камнями лежал небольшой, просмолённый тюк. В нём — не золото (его почти не было), а оружие. Два превосходных, тщательно ухоженных дуэльных пистолета работы мастера из Лисса, украденных с одного из первых разграбленных кораблей. Под ними тускло блеснул корпус дальнобойной винтовки, старой маузеровской красавицы с гравировкой на прикладе, чей голос донесет ее проклятье и через волны бухты. Патроны в герметичных цилиндрах. И длинный, тонкий стилет в ножнах из моржовой кожи —  для тихого, точного удара. Отец припас это для последнего шанса. Теперь это был её шанс.
Она выбрала позицию среди скал на противоположной от деревни стороне бухты, там, где «Секрет» вставал на якорь. Расщелина в камнях, заросшая колючим кустарником, давала идеальный обзор на палубу и особенно на шканцы, где обычно стоял капитан. Ветер здесь дул с моря, унося запах пороха. Она свернулась в этой каменной раковине, как пуля в патроннике. Время потеряло смысл. Оно измерялось лишь биением её сердца и медленным движением солнца. Она не думала о побеге после. Только о моменте. О том, как свинец разорвёт ту самую грудь, из которой вырвались слова о «новом хозяине».
«Секрет» вернулся на третий день, ближе к вечеру. С новыми, ослепительно белыми парусами, которые смотрелись на нём чужеродно и неестественно, как саван на живом. Ассоль, не шелохнувшись, наблюдала, как шлюпка с Бородой и Летикой (следы побоев были ясно видны даже на расстоянии) подошла к кораблю. Видела, как они, жестикулируя, что-то кричат наверх. Видела, как на палубе возникла знакомая, прямая фигура.
Грэй выслушал доклад. Его лицо, даже с такого расстояния, не выразило ни гнева, ни удивления. Лишь лёгкую, почти презрительную усмешку, будто он ожидал подобного. Он не стал отправлять на берег отряд для ее поимки. Он просто взял свою латунную подзорную трубу и медленно начал осматривать берег. Методично, сектор за сектором. Охотник, потерявший дичь, но знающий, что она где-то рядом.
Ассоль затаила дыхание. Холод металла приклада был успокаивающе-твёрдым у её щеки. Она уже давно держала его на мушке. Крест прицела дрожал едва заметно на тёмной фигурке. Он поворачивался. Его труба скользила по скалам, по крышам… и остановилась. Она знала — он её увидит. Не ясно, но увидит тень, движение, блеск ствола. Он увидит её выстрел ещё до того, как он прозвучит.
И в этот миг, этот растянутый в вечности миг абсолютной, беззвёздной тишины, она поняла, что он не просто ищет. Он ждёт. Ждёт её хода. Как в шахматах.
Палец на спуске уже жил своей жизнью. Он сжался. И в этот миг Грэй повернулся.
Он развернулся резко, точно, как будто его ткнули иглой в спину. Его труба упала, зазвенев о планшир. Он смотрел прямо на её утёс. Не вооружённый глазом, а знанием. И в его руке, быстрой, как молния, уже был его собственный, тяжелый дуэльный пистолет. Он не поднимал его для прицела. Он словно уже держал его наготове, будто ждал этого всю жизнь.
Их взгляды встретились через сотню ярдов солёного воздуха. Не глаза в глаза — этого расстояния было слишком много. Это была встреча двух яростных намерений. Встреча двух параллельных лучей смерти, вычерченных в пространстве. Она увидела, как он прицеливается. Неспешно. Смертельно. Он целился в её сердце так же уверенно, как если бы стоял в двух шагах. Как она целилась в него.
Никто не дрогнул. Никто не отвернулся. В этом не было ни ярости, ни торжества, ни страха. Была лишь чистая, математическая неизбежность. Два маятника, достигших крайней точки.
Она нажала на спуск.
Он нажал на спуск.
Два выстрела слились в один протяжный, раскатистый грохот, размножившийся эхом в скалах. Он разорвал тишину, отдался эхом в скалах, спугнул стаю чаек. Два облачка белого дыма вырвались из двух точек — с серого утёса и с тёмной палубы.
Ассоль почувствовала удар. Не боль. Сначала — удар. Страшной силы, будто в грудь ей вогнали толстое, раскалённый железный прут. Тепло разлилось мгновенно, странное, обжигающее тепло изнутри. Силы покинули ее, руки не удержали винтовку. В глазах потемнело, но перед самым краем тьмы она успела увидеть, как на палубе «Секрета» тёмная фигура, всё ещё держащая пистолет, откинулась назад, ударилась о фальшборт и медленно, почти невесомо, сползла на доски. Белый, идеально белый крахмальный воротник его рубахи начал быстро заполняться алым цветом. Цветом его парусов. Цветом её пророчества.
Мыслей не было. Был лишь странный, окончательный покой. Он пришёл. Корабль с алыми парусами. И забрал её. Но забрал и своего капитана. Проклятие Эгля сбылось для них обоих, связав их в последнем, смертельном па-де-де. Море, над которым они оба пытались властвовать, оказалось сильнее. Оно свело их расчёты к простой, первобытной истине: охотник и жертва, мститель и преступник — в конце концов, всего лишь две пули, выпущенные навстречу друг другу.
Тишина, наступившая после выстрелов, была абсолютной. Даже чайки замолчали. Потом с «Секрета» донёсся один-единственный, протяжный, полный нечеловеческого ужаса крик. Крик Летики, который первым увидел, как падает его капитан. Но ничто уже не могло нарушить того равновесия, что установилось между утёсом и кораблём. Равновесия полной, безмолвной расплаты.
Два сердца, пробитых металлом, остановились почти одновременно. Месть свершилась. Но не её. И не его. Месть самой судьбы, которая свела два изломанных, жестоких мира в одной точке — на перекрёстке двух прицелов, под низким, свинцовым небом ничейной Каперны. Алые паруса так и не поднялись в то утро. Они остались свёрнутыми в трюме, ненужные, как и все планы, которые строили те, чья кровь теперь медленно впитывалась в дерево палубы и холодный камень скалы.

Copyright © Ира Тилль (Ирина Павлова) 2026 Все права защищены