Рассказ. Неудобная фамилия

В третьем «Б» училось тридцать пять детей. И у тридцати четырёх всё было нормально и с фамилиями, и с генами. И только одной из этих тридцати пяти не повезло. Так считали все остальные ученика класса и классная руководительница Марья Петровна. Потому что тридцать пятой была как раз-таки Эля Розенблюм. О, я слышу вопрос в ваших устах и вижу недоумение на ваших лицах: почему это ей не повезло? А дело в том, что Эля пошла в школу в 1970-м году. Школа была старая, с высокими потолками и широкими лестницами и светлыми кабинетами. Стены пахли масляной краской после летнего ремонта, и ещё старыми учебниками и временем…
В классах стояли тяжёлые тёмно-коричневые парты с откидными крышками, на которых были вырезаны чьи-то имена и даты. Окна были большие, с потемневшими рамами, и в солнечные дни лучи освещали доску косыми полосками. На стене висела карта, слегка выцветшая по краям, а в углу стоял старый шкаф со стеклянными дверцами, где аккуратно стояли книги.

Огромная страна Советов, в которой имела счастье родиться Эля Розенблюм, утверждала, что с евреями в стране всё хорошо. И что никакого антисемитизма на государственном уровне в стране Советов нет и быть не может. Что всё это – домыслы врагов огромной страны, которых пруд пруди. Про государственный уровень третьеклассница Эля Розенблюм ничего не знала, а вот про бытовой антисемитизм успела узнать многое в свои-то десять лет.
Вообще-то она родилась Элеонорой, дома её звали Элечкой, бабушка вообще звала «мейделе», ну а в школе её звали как получится. Чаще всего – по фамилии.
– Ро-о-о-зенблюм! – протягивала Марья Петровна, глядя журнал так, будто проверяла на что-то подозрительное.
Фамилия у Эли была как сладкая ириска – слишком тягучая и застревала в зубах. Одним словом, неудобная была фамилия. Она почему-то звучала неоднозначно в устах Элиних одноклассников.
– Роза с блюдом! – кричал мальчик с красивым именем Виктор и не менее красивой
фамилией Петренко.
 – Блюм-блюм! – звала её самая красивая девочка в классе, Ленка Полозкова.
– А у вас дома все такие? – спрашивал двоечник класса, в народе – Толян, а по журналу Анатолий Дубов.

Эля, будучи первоклассницей, в том далёком 1970-м году не понимала: какие «такие»? У них дома все были обычные: папа – Семён Аркадьевич Розенблюм, был инженером со множеством изобретений, награды и премии за которые получал его коллега, Иван Фёдорович Босяков. Папа был человеком скромным, говорил всегда тихо и очень любил свою Элечку.  Он стал отцом довольно поздно, в сорок три года. А мама, Елизавета Львовна Розенблюм, работала врачом на скорой помощи. Она всегда пахла йодом и любимыми духами «Быть может». С ними жила и бабушка, папина мама, Фаина Абрамовна Розенблюм, у которой всегда на плите варилось что-то вкусное.

В школе варилось совсем другое: горькое и солёное. Начиная с графы анкетных данных, которые Марье Петровне нужно было заполнить в журнале первого «Б» класса.
– Национальность? – спросила Марья Петровна громко.
Дети вставали и с гордостью говорили: русский, русская, русский, украинка, белоруска…
Эля с такой же гордостью произнесла: «Я – еврейка».

Все оторопели. Нет, они, безусловно, знали, что такая национальность есть, и что представители этой национальности не совсем порядочные люди. Так им объясняли в семьях, на улице и везде, где им приходилось сталкиваться со словом «еврей». Иногда они слышали грубую интерпретацию этого слова, но почти никто из них никогда не видел этого слова живьём.
Оно существовало как бы отдельно от них: как что-то, передаваемое шёпотом за кухонными столами. «Еврей» звучало у взрослых как диагноз, как осторожное объяснение чьего-то успеха или чьей-то неудачи. А тут это слово вдруг оказалось с косичками, с бантом, с тетрадкой по математике, со школьной формой – всё как у всех. Оно сидело на второй парте у окна и спокойно жевало бутерброд с сыром. Такое, как и все остальные слова в классе.

И это несовпадение между услышанным дома и увиденным в классе оказалось самым тревожным: что-то за этим скрывается.
– А ты правда? – спросил её сосед по парте Коля Печёнкин.      
– Что правда? – удивилась Эля.
– Ну… еврейка?
Элю удивил вопрос. Ну, это же, как цвет глаз – с ним ничего нельзя сделать. Он есть – и всё тут.  Или как то, что она любит маму – любит, и всё тут. Она кивнула.
На следующий день у неё пропала сменка. Через день пропал новенький пенал. Потом кто-то мелом написал на доске страшное: «Розенблюм – жид».
Эля прекрасно это слово знала. Бабушка говорила:
– Если кто-то тебя так назовёт, запомни: это слово не про тебя. Это слово про них.
Эля, конечно, запомнила, но легче ей от этого не стало.

Интересное началось позже.
На уроке чтения Марья Петровна рассказывала им про Великую Отечественную войну.
– Советский народ победил фашизм! Но многие бойцы Красной армии пали на поле боя, сражаясь с фашистами.
Эля подняла руку.
– А у меня прабабушка погибла в гетто.
В классе стало тихо.
– В каком ещё гетто? – нахмурилась учительница.
– В еврейском.
– Не выдумывай, Розенблюм, - как-то растерянно сказала учительница и быстро перевела разговор на героический подвиг пионеров-героев.
Но слово – не воробей, как известно. Оно повисло в воздухе, как воздушный шарик.
После урока Валя Орлова сказала Эле:
– А, ты, значит, особенная?
– Нет, – честно ответила Эля. – Просто моя прабабушка погибла в гетто. А дедушка пал на войне смертью храбрых.
Она и правда не понимала, почему такая «особенность» – это повод толкнуть её в раздевалке, или испачкать тетрадь чернилами.

Но самое странное случилось в феврале, когда класс готовил концерт к 8 Марта и Эле дали роль Весны.
– У тебя глаза красивые, Розенблюм, – сказала Марья Петровна. – И косички всегда аккуратные. Будешь у нас Весной.
На репетиции Эля вышла на сцену кабинета в венке из бумажных цветов, которые делали всей семьёй, и сказала:
– Я Весна, я приношу свет и тепло!
И в этот момент кто-то из класса громко выкрикнул:
– Весна пришла из Израиля!

В классе все захихикали, а Эля так и не поняла, откуда всё-таки пришла Весна. Что такое Израиль, она узнала гораздо позже. А в тот момент почему-то почувствовала, что краснеет не от стыда, а от злости. И неожиданно для себя добавила:
– Свет и тепло, вообще-то, нужны всем людям. Даже тем, кто их не любит.
Учительница сделала вид, что ничего не слышала. А в раздевалке после праздника Элю окружили мальчишки. Они скакали, изгалялись, орали что-то несусветное, из чего Эля слышала только слово «жидовка». Она стояла молча, не понимая, за что одноклассники её ненавидят. Возможно, если бы она что-то отвечала, этот сатанинский бал продолжался бы ещё долго, но она молчала. Только слёзы текли из её огромных карих глаз. Пацанам скоро наскучило скакать, а, возможно, они испугались уборщицу, тётю Галю, которая пришла мыть раздевалку. Они разбежались, оставив, наконец, горько плачущую девочку.

А мама вечером сказала:
– Ты всё правильно сказала, Элечка. Свет и тепло твоим обидчикам нужно даже больше, чем кому-либо.
Будучи во втором классе, Эля решила сказать, что она – русская.  Не потому, что было неловко, а просто чтобы попробовать. Она произнесла это слово, и в классе снова все захихикали. Слово ей казалось каким-то чужим, как чужое пальто. Пальто было красивым и тёплым, но, к сожалению, не по размеру.

Дома бабушка спросила:
– Ты чего такая грустная, мейдэлэ?
И Эля вдруг расплакалась.
– Бабуля, а можно быть просто нормальной, как все?
Бабушка вытерла внучке слёзы кухонным полотенцем.
– Слушай меня внимательно, Элеонора, – произнесла бабушка после того, как Эля призналась ей в том, что она натворила. – Дело не в нормальности. Понимаешь, солнышко, есть люди, которые помнят, кто они. А есть те, кто боится помнить. В еврейском народе много великих и достойных людей. И нам нечего стыдиться, слышишь? Ни фамилии своей, ни памяти, ни тех, кто был до нас.
Бабушка говорила тихо, но голос у неё стал твёрдым, даже жёстким.
– Нас всегда пытались называть разными словами. Пытались сделать меньше, чем мы есть. Но человек уменьшается только тогда, когда сам в это верит. А пока ты помнишь, чья ты внучка, чья ты правнучка, – ты стоишь ровненько, расправив плечи.
Эля всхлипнула.
– Но я устала стоять ровно, бабуля.
Бабушка погладила её по голове.
– Уставать можно. И поплакать можно. Я тебе скажу, что даже бояться можно. Нельзя только соглашаться с неправдой про себя. Понимаешь разницу?
Эля кивнула.
– Ты сказала «русская», потому что тебе хотелось, чтобы тебя не трогали. Это не предательство. Это боль. Но боль проходит, а сказанное остаётся в сердце.
Она взяла Элины руки в свои, такие тёплые, родные, пахнущие корицей и тестом.
– Запомни, мейдэлэ: быть «нормальной» – это не цель. Цель – быть собой, той, кем ты родилась.
На кухне булькала кастрюля, на стене громко тикали часы, за окном шёл тёплый сентябрьский дождь. Всё было обычным. И от этой обычности Эле вдруг стало легче.
– Бабуля, –  тихо сказала Эля. – А если я опять испугаюсь?
Бабушка улыбнулась.
– Тогда придёшь ко мне. Мы поплачем. А потом снова будем помнить. Договорились?
Эля кивнула, прижалась к бабушке и улыбнулась впервые за день.

На следующий день, когда начался первый урок, Эля подняла руку.
– Что такое, Розенблюм?
– Я вчера ошиблась, Марья Петровна. Исправьте, пожалуйста, в журнале. Я не русская. Я – еврейка.
Марья Петровна внимательно посмотрела на девочку, открыла журнал и, взяв в руку лезвие, поскребла по бумаге. Потом взяла ручку и вписала в графе «национальность» напротив фамилии Розенблюм слово «еврейка». А после, посмотрев на класс, громко сказала:
– Запомните все! В нашем журнале пишется только правда. И в нашем классе никто не имеет права стыдить человека за то, кем он родился.
В классе стало тихо. Даже Колька перестал качаться на стуле.
Марья Петровна аккуратно закрыла журнал и почти торжественно произнесла:
– Элеонора поступила честно. Исправить ошибку труднее, чем её сделать. Это требует смелости. А смелость – очень достойное качество.
Она выдержала довольно длинную паузу.
– И ещё. Национальность – это не повод для насмешек. Это часть истории семьи. У каждого из вас она есть. И уважать её – это значит уважать друг друга. А октябрята обязаны уважать друг друга. Меня все услышали?
Эля почувствовала, как у неё задрожали колени. Но дрожали они уже не от страха.
Марья Петровна повернулась к доске, будто ничего особенного не произошло.
– Открываем учебники. Параграф третий, упражнение пятое. К доске пойдёт…
А слово «еврейка» в журнале, маленькое, чёткое, честное,  осталось подсыхать…

Через много лет на встрече выпускников Колька Печёнкин скажет:
– Слушай, Розенблюм, а ты всегда такая смелая была? А ведь мы тебя уважали за смелость…
Эля улыбнётся. Она совсем не была смелой. Ни тогда, ни сейчас, когда на дворе девяностые. Она просто не могла быть другой. Фамилия у неё теперь стала короче, по мужу, но тоже звучала красиво, хоть и не тянулась. Гольд. Элеонора Семёновна Гольд. А дома её ждала любимая семья, которая сидела на чемоданах: все документы были оформлены, билеты в одну сторону куплены, контейнер заказан на завтра…

15.02.2026
Клайпеда, Литва
Ася Котляр.