Чёрная дыра

Посёлок спал. Не сном праведника, а тяжелым забытьём полярной ночи, когда часы и дни слипаются в один бесконечный комок темноты.

По дороге, которая вела от старых мастерских к сопке, шёл человек. Звали его Егор. Сапоги скрипели по утрамбованному снегу, и этот звук разносился далеко в морозной тишине, но Егор его не слышал. В ушах стоял её голос.

Она звонила час назад. Голос в трубке был капризным, обиженным, с той особенной интонацией, которая пробирала его до костей похлеще здешнего ветра.

— Мне плохо, — сказала она. — Я тут одна в этой норе. А тебе плевать.

— Лена, мне завтра в шесть утра на вахту. — устало пытался возразить он, глядя на часы, показывающие половину двенадцатого. Полярная ночь обманывала, время текло незаметно.

— Ах, "на вахту"! — Голос её мгновенно стал колючим, как ледяная крошка. — Конечно, работа у тебя важнее. А то, что у меня сердце разрывается, тебе всё равно. Ты такой же, как все. Тебе только удобство нужно. Сиди тогда дома, герой. Не ходи.

Она не сказала «приходи». Она сказала «не ходи», и это было самым страшным крючком. Если он не придёт, она будет молчать три дня, а потом скажет, что он её предал, и напомнит, как она красива и как одинока, и как могла бы быть с кем-то другим, но почему-то тратит время на такого бесчувственного чурбана, как он.

Егор шёл, проваливаясь в размышления, как в сугробы. Его Лена была безумно красива. Эта красота была здесь, в сером посёлке, диковинным, почти тропическим цветком. Огромные синие глазищи, бледная кожа, точеные скулы и копна пепельных волос. Когда он видел её впервые, у него перехватывало дыхание. Он, простой машинист бульдозера, с обветренным лицом и вечно мёрзнущими руками, не верил своему счастью.

Но счастье было с привкусом горечи. Она умела его дозировать. То приласкает так, что он готов был звезду с неба достать, то посмотрит с таким холодным превосходством, что он чувствовал себя ничтожеством, провинившимся щенком. Она играла на его неуверенности, на его страхе, что он её недостоин, и тогда он был готов на всё, чтобы снова заслужить её улыбку.

Дорога пошла под уклон. Впереди, на пригорке, темнел её дом. Он стоял особняком, и полярная ночь будто бы сгущалась вокруг него гуще, чем над остальным посёлком.

Егор подошёл ближе и остановился. Дом был полностью занесён снегом. Сугроб намело под самую крышу, и только чёрный провал двери, которую она, видимо, недавно откопала, зиял на белом склоне. Контраст был разительным, почти неестественным. Снаружи — пушистая, искристая белизна, слепящая даже в темноте, а вход как чёрная дыра, как пустота, не отражающая ни лучика.

Он смотрел на эту дыру, и его вдруг пробрал озноб, не от мороза. «Точь-в-точь, — подумал он. — Снег красивый, чистый. А внутри — пустота».

Он вспомнил её глаза. Такие же: снаружи: бездна, глубина, красота, а внутри что? Холод. Требовательный, ненасытный холод, который нужно постоянно греть. Его теплом, его временем, его жизнью.

«Манипуляторша, — спокойно, почти отстранённо подумал Егор. — Комплексы мои на мне же и выезжает».

Он стоял в двадцати метрах от крыльца. В чёрном проёме двери ещё не загорелся свет, но он знал, что она уже у окна, следит, пришёл или нет. Чтобы потом было чем его попрекнуть.

Егор представил, как сейчас войдёт в эту чёрную дыру. Как она встретит его: сначала холодным взглядом, мол, зачем припёрся, потом, убедившись, что он у неё в руках, начнёт капризничать, требуя доказательств любви. А он, уставший, замёрзший, будет сидеть на табуретке в её натопленной избе и чувствовать себя не героем-любовником, а провинившимся школьником, которого вызвали к доске. А завтра в шесть утра. На мороз. Вахта не ждёт.

Человек на снежной дороге стоял неподвижно. В полярной ночи, среди спящего посёлка, фигура его казалась одинокой скалой. Ещё минуту назад он был готов идти. Но сейчас, глядя на этот символ — красивую снежную оболочку и чёрную, пустую дыру входа, он словно прозрел.

Он медленно развернулся. Скрип сапога прозвучал особенно резко.

Он пошёл обратно, к себе домой, где его ждала койка и будильник на шесть утра. Он не оглядывался. Он боялся, что если оглянется, то увидит в окне её силуэт, и сердце его снова дрогнет, и ноги сами понесут его обратно — в эту чёрную дыру, к его погибели, к его безумной, манипулирующей им красоте.

Но он не оглянулся. Он просто шёл, и с каждым шагом скрип снега становился всё увереннее.