Данилина 2

Лето плескалось в зените, июль дышал зноем. Данилина с мальчишками, словно воробьи, порхала от вишен к малиновым зарослям в дальнем конце сада. Черёмуха уже налилась соком, и самая роскошная, с крупными ягодами, росла у бабы Насти. Дерево-великан, с могучими, раскинувшимися во все стороны ветвями, манило забраться на самую макушку. Там, под палящим солнцем, зрел самый сок - крупные, лоснящиеся ягоды, полные сладости. Данилина, как юркая белка, взметнулась по шершавому стволу, как вдруг до слуха донеслись голоса снизу.
Устроившись поудобнее на толстой ветви, она, прильнув к стволу, заглянула вниз. Те, кто робел перед высотой, обрывали кисловатые, ещё не дозревшие ягоды, оттягивая ветви до хруста. К ним, словно видение, приблизилась внучка бабы Насти. На три-четыре года старше Данилины, высокая, хрупкая, с короткой стрижкой "каре", обрамлявшей огромные васильковые глаза. Коротенькое платьице без рукавов, едва прикрывавшее цветастые трусики, делало её прямые, тонкие ноги похожими на ходули. Нина. Каждое лето она с братом гостила у бабы Насти. Ей тоже захотелось черёмуховой неги, и она, подпрыгивая, тянула вниз осиротевшие ветви, усыпанные лишь зелёным горохом незрелых ягод.  Баба Настя, словно древний страж у врат времени, вросла в порог дома, неусыпно следя за внучкой. Заметив её бесплодные потуги допрыгнуть, крикнула, словно окликнула вечность:
- Ниночка, погоди миг. Сейчас я быстро принесу лестницу.
При слове "лестница" девочка замерла на месте, гордо вскинула головку и озарилась улыбкой победителя. Вскоре, переваливаясь с боку на бок, как кряжистая утка, тяжело дыша, появилась её бабушка, волоча за собой непомерно длинную лестницу. Доковыляв до разросшегося от самых корней черёмухового куста, она остановилась, тщательно вытерла большим цветастым платком обильно струящийся пот с полного морщинистого лица.
Взгляд её упал на обломанные ветви кустарника. Баба Настя нахмурилась, хотела было что-то сказать, но, передумав, лишь твёрдо поджала губы. Поставив лестницу, она крепко сжала её шершавые жерди натруженными руками и промолвила:
- Ниночка, лезь! Постарайся дотянуться вон до той дальней ветки. На ней, мне кажется, я вижу самые спелые ягоды. Только держись крепче, внученька, чтоб не упасть.
Все ребята, и те, что устроились наверху, на ветвях дерева, и те, что стояли внизу, под его сенью, замерли, зачарованные разворачивающимся представлением. Баба Настя отрывисто чеканила команды, и Ниночка тотчас их исполняла. Вот и сейчас, вытянувшись в струнку, девочка потянулась к вожделенной ветке, всем телом налегая на хлипкие перекладины. Лесенка, словно старая карга, жалобно скрипнула в такт её движениям и, вздохнув, предательски задрожала. Вмиг утратив равновесие, Ниночка с перепуганным вскриком сорвалась вниз, спиной и попой угодив в колючие объятия разросшегося кустарника. И тут её крик перешёл в отчаянный визг, полный боли и внезапности, словно полоснули по живому. Баба Настя, в ужасе выпучив глаза, застыла, глядя на торчащую из зелёной чащи тоненькую, исцарапанную до крови ногу внучки. Всё остальное поглотила густая листва. Она издала истошный вопль, судорожно пытаясь раздвинуть цепкие ветви и вызволить девочку из этого колючего плена. 




Старшие ребята, забыв о сладости ягод, мигом слетели с дерева и кинулись помогать вытаскивать Ниночку из кустарника. Бросив теперь уже ненужную лестницу, баба Настя, жалобно причитая, повела внучку, надрывно вопящую от боли, домой. Когда они скрылись за поворотом, в знойном воздухе повисла оглушительная тишина. Кто-то из мальчишек, словно боясь нарушить эту звенящую тишину, удивлённо округлил глаза и выдал:
- Пацаны, а вы когда-нибудь видели, чтобы вот так, чуть ли не в воздухе, карабкаться по лестнице? Не проще ли было залезть на плечи бабы Насти, чтобы достать ветку? Она же покрепче и получше любой лесенки!
И тишину взорвал мальчишеский гогот. Они принялись вспоминать каждую деталь произошедшего, щедро приправляя её выдумками и преувеличениями. Заходясь животами, они хохотали от души. Их гомерический смех привлёк внимание взрослых, которые с любопытством стали расспрашивать подростков о причине столь бурного веселья. Отголоски смеха ещё долго вибрировали в знойном летнем воздухе, напоминая о случившемся приключении.
Вскоре все забыли про черёмуху, разбредаясь в разные стороны: кто-то пошёл домой, кто-то на речку. К Данилине подошла подружка Маринка, рыжая, вся в веснушках, с голубыми глазами, обрамлёнными густыми, но такими же рыжими ресницами. Из-за того, что её часто дразнили, характер у неё был дерзкий и мстительный. 
- Лин, пойдём ко мне играть.
- Не пойду, - промолвила Данилина. - Я так есть уже хочу, что лучше пойду к себе домой.
- Данилинка, ну пойдём, - упрашивала Маринка. - Мы у нас поедим. Я блинчиков пожарю, а потом поиграем в куклы.
Услышав про блинчики, девочка согласилась. Она пробыла у подруги почти до вечера. Вернувшись домой, Данилина хотела незаметно пройти мимо мамы, кружившейся в кухне, но та её уже заметила и строго спросила:
- Ты где пропадала весь день?
- Мамочка, я у Маринки была.
- Дочка, разве можно столько времени сидеть у чужих людей и мешать им? Ты же вон как не любишь, когда к нам приходит баба Дина. А вдруг родители Маринки тоже не любят, когда ты так долго торчишь у них? Ведь ты же отвлекаешь Маринку от домашних дел. Ещё и голодная целый день.
- Нет, мам, мы с ней пожарили блинчиков, поели, а потом играли. Я даже не заметила, что столько времени прошло. Больше так не буду делать, - виновато потупив глаза, тихо пообещала Данилина.
- Скоро отец приедет, будем ужинать.
Едва заря окрасила небо нежными красками, как Любаша, словно маленькая пчёлка, уже успела переделать половину задуманных дел. Присев на лавочку у дома, она прислонилась спиной к шершавой стене и, прикрыв глаза, подставила лицо ласковому, ещё не обжигающему солнцу. В тишине раннего утра разливалось щебетание птиц, деловитое ворчание кур, копавшихся в земле в поисках заветных червячков, и доносившийся издалека приглушённый лай деревенских собак.




Безмятежность этого момента внезапно нарушила баба Нюра. С шумом распахнув калитку, она, словно вихрь, ворвалась во двор и торопливо направилась к соседке.
- Ты что, закемарила? - проскрипела она, наклоняясь к лицу Любаши, пытаясь разглядеть, спит та или бодрствует.
- Да разве с тобой уснёшь, баба Нюра? Ты и мёртвого поднимешь, - со вздохом ответила Любаша. - Говори уж, что стряслось, что ты так резво ко мне прискакала?
- Любаш, беда, - затараторила баба Нюра, - бабы с самого утра гуторят, что за рекой табор цыганский встал. Видать, ночью приехали. Ты двери все позакрывай накрепко, да замки на сараи повесь, чтоб не спёрли чего. Они ж вон какие наглые, по одному не ходят, а толпой шастають. Одна-две забалаболят гаданием, а другие в это время везде лазят, как крысы. Кур береги, они их первое дело воруют. Детишек пока не пускай на улицу. Говорят, что они и детей таскають, малых совсем.
Любаша слушала, хмуря брови. Сердце тревожно забилось от услышанного.
- Поняла, тёть Нюр. Сейчас всё закрою, что на виду лежит, уберу.
- Ну, всё, я тебя предупредила, теперь домой пойду.
- Спасибо тебе! - крикнула ей Любаша вслед.
Окинув взглядом двор, она быстро собрала лопаты и вилы, валявшиеся возле сарая с поросятами. Позвав кур, загнала их в курятник и плотно закрыла за ними дверь. Затем направилась к сараю с инструментами. Найдя старенький, ржавый замок, с трудом защёлкнула им дверь. На обратном пути к дому повстречала младшую дочь.
- Проснулась, моя звёздочка? Как спала сегодня?
- Хорошо, - ответила Данилина с лучезарной улыбкой, откидывая назад непослушную прядь волос.
- Данилка, позови-ка ко мне всех сюда. Мне нужно вам кое-что сказать.
Когда дети собрались вокруг, мать рассказала им о цыганах и попросила пока не выходить из дома.
- Мила, помоги Данилке расчесать волосы и заплести хвостики, пока младший братишка спит. После вести о цыганах, пронесшейся, словно чёрный ворон, деревня затаилась. Даже псы попрятали лай в глотки, будто воды в рот набрали.
Небольшая стайка молодых цыганок, пёстрая, как крылья бабочек, появилась во второй половине дня. Их голоса, заливистые и звонкие, искрились смехом. Заметив распахнутое окно, одна из них, с голосом, звенящим, как монисто, выкрикнула: 
- Хозяйка, погадаю! Всю подноготную выложу… как на духу!
В ответ окно захлопнулось с глухим стуком, словно захлопнулась книга жизни, а шторы легли непроницаемой стеной. Переглянувшись, цыганки рассыпались смехом, словно горох, и двинулись дальше. Любаша, прильнув к щели в заборе, провожала их взглядом, пока яркие платья не растаяли за поворотом дороги, словно цветные сны.




Данилина, несмело, как мышонок, подкралась к матери и прошептала, робко опустив глаза:
- Мам, а можно… пока покачаться на качелях?
Женщина, встревоженно взглянув в сторону, откуда пришли цыганки, и где теперь висел сумрак, нехотя кивнула.
- Только чтоб духу твоего не было видно, когда они назад пойдут. Пулей домой!
- Хорошо, - пролепетала Данилина, и, словно сорвавшийся с поводка щенок, умчалась к качелям. Она опустилась на вытертую до блеска доску, прикованную цепями, и уже занесла ногу для первого толчка, как услышала детский голосок  с пряным цыганским акцентом: 
- А можно и мне с тобой? Данилина обернулась, и за стволом старой липы, словно лесной эльф, показалась цыганская девочка её возраста, тонкая и гибкая, как ивовый прутик. Вокруг лица, будто чёрная грива дикой лошадки, торчали непокорные кудри, смоляные и блестящие, едва касаясь плеч, отчего её худоба казалась ещё острее. Глаза - огромные, угольно-чёрные омуты, полные тайн и дикой свободы. Носик - вздёрнутый и курносый, а рот большой, чувственный, тронутый спелой вишней пухлых губ. Смуглая кожа, будто опалённая жарким солнцем, говорила о вольной жизни под открытым небом. Простое платье до колен и босые ноги выдавали её кочевое происхождение. На тонкой шейке позвякивали амулеты и бусы разной величины, словно шёпот древних легенд. Цыганка, затаив дыхание, ждала ответа, и в её взгляде уже мелькала тень разочарования, готовая обратиться в бегство, когда незнакомка одарила её светлой улыбкой и жестом пригласила к качелям.
- Только садись с другой стороны, чтобы мы держали равновесие, иначе упадём.
Цыганка, словно дикая кошка, проворно перемахнула через шаткий забор и, не раздумывая, примостилась на доску. Девочки одновременно оттолкнулись от земли, и качели взмыли ввысь, всё выше и выше. В глазах цыганки вспыхнул такой восторг, что они, казалось, стали ещё больше. Заливистый смех вырвался из её груди, словно песня вольной птицы:
- Я лечу, как птица!
Заразившись её радостью, Данилина звонко засмеялась и спросила:
- Ты разве никогда раньше не качалась на качелях?
- Нет. В таборе нет качелей.
- Тогда приходи ко мне качаться, - щедро предложила Данилина.
Цыганка вскинула брови, взгляд её тёмных глаз скользнул по лицу девочки с удивлением:
- Правда?
Данилина кивнула. 
- Не боишься? Я ведь цыганка…
- А  что ж тут бояться? Ты же не леший какой? Или кусаешься?
Серебристый смех рассыпался в воздухе, словно бубенцы на монисте.
- Нет, не кусаюсь. Ты мне по душе пришлась, - искренность звучала в каждом слове. - Давай дружить?
- Давай, - отозвалась Данилина. - Как тебя зовут?  
- Тамара я, по фамилии Золотарёва. А тебя как величать?
- А я Данилина. Мама зовёт Данилкой, другие Линой кличут.
- Лина... И я буду Линой звать. Красивое имя.




- Тамара, а скажи, почему про цыган всякое говорят? Будто воры вы все, тащите всё подряд: и инструменты, и кур, и гусей, и даже детей крадёте. Это правда? 
- Брехня, - отрезала цыганка с горечью в голосе. - Кто-то нарочно такие байки травит, чтоб нас со свету сжить. Не верь, это всё враки.
- Тамара, какая ты красивая… Как невиданный цветок, диковинный такой. Я рисовать люблю. Хочешь, я тебя нарисую?
- Хочу. А что это за зверь такой - диковинный цветок? Данилина нахмурила лоб в задумчивости:
- Это такой… редкий цветок, не как все. Необыкновенный. Услышав столь поэтичное сравнение, Тамара улыбнулась и кивнула, принимая его как драгоценный дар. Вдруг она напряглась, прислушиваясь к далёким звукам.
- Наши идут, - прошептала она. - Лина, я завтра приду.
- Хорошо. Жду.
Тамара метнулась к ветхому забору и словно юркая змея, проскользнула в узкую щель. Исчезла так быстро, что Данилине почудилось, будто она растаяла в вечернем мареве. Девочка ещё долго смотрела в пустую брешь в заборе, словно надеясь увидеть её вновь, а потом, вздохнув, побрела домой.
За ужином Любаша, бросая на Степаныча робкие взгляды из-под опахала ресниц, пустилась рассказывать о цыганах, о деревенских пересудах про них.    
- Любашенька, неужели ты и впрямь веришь старушечьим бредням? - Степаныч вопросительно вскинул брови, устремив на жену испытующий взгляд.
Любаша вспыхнула, словно школьница, пойманная на списывании, ища слова, чтобы скрыть смущение. Спасением явился голос дочери.
- А я сегодня с девочкой-цыганкой познакомилась! - выпалила Данилка, и глаза её засверкали, как россыпь самоцветов. - Её зовут Тамара. Она сама предложила мне дружить! Мама, можно мне с ней дружить? Она красивая, как диковинный заморский цветок! Я пообещала её нарисовать.
Любаша опешила, будто ком в горле встал, лишив дара речи.
- Данилка, ты же слышала, что про цыган баба Нюра плетет?
- А Тамара говорит, что это всё неправда! Говорит, будто кто-то нарочно распускает эту грязную ложь, чтобы их травили и гнали подальше.
Степаныч, глядя на дочь с отеческой нежностью, расхохотался, словно от души отлегло.
- А я с Данилкой полностью согласен! Умница, дочка! Конечно, дружите. Вы же дети, у вас сердца чистые, что вам делить? Только, чур, познакомь её обязательно с мамой.
- Хорошо, папа! Завтра Тамара придёт, и я вас познакомлю.
На следующий день Данилка с трепетом в сердце ждала свою новую подругу.
Тамара появилась словно из ниоткуда, уже во второй половине дня. Данилка, озарившись радостной улыбкой, воскликнула:
- Я тебя жду с самого утра!
- Но я не говорила, что приду утром. У меня тоже есть дела, которые нужно сделать.
- Главное, что ты пришла! Я так хочу познакомить тебя с мамой. Пойдём, не бойся. Моя мама очень добрая и хорошая.




Любаша вышла из дома, направляясь в огород, когда её окликнула Данилина. Голос девочки звенел колокольчиком:
- Мам, смотри, кто к нам пришёл! - сияя от гордости, она подвела к матери смуглую девочку с искорками в глазах. - Это Тамара - моя новая подруга.
Любаша с любопытством взглянула на незнакомку. Её взгляд задержался на босых ножках девочки, отчего на лице женщины промелькнула тень беспокойства. Тамара же внимательно изучала лицо Любаши, стараясь разгадать её мысли. Эта женщина сразу приглянулась ей, несмотря на мимолётную хмурость, вызванную, очевидно, её босыми ногами. Но больше всего её удивили слова, сказанные с непривычной лаской:
- Тамара, твоим ножкам, наверное, больно и холодно ходить босиком?
Тамара опустила взгляд на свои ноги, покрытые тонким слоем пыли, и пожала плечами:
- Я привыкла.
- Данилина, вы пока поиграйте, а я схожу в огород за зеленью. Когда вернусь, что-нибудь придумаем с обувью для твоей подруги, - сказала Любаша и, оставив девочек одних, направилась к грядкам. Девочки переглянулись и, зардевшись от смущения, одарили друг друга лучезарными улыбками.
- Мне понравилась твоя мама. Она и правда очень добрая, - прошептала Тамара. - Ну что, побежали на качели?
Данилина кивнула в ответ, и они упорхнули, словно две бабочки. Любаша, проворно орудуя руками, нарвала пучок петрушки с укропом и нащипала сочных перьев зелёного лука. Бережно раздвинув широкие листья ботвы, она отыскала несколько пупырчатых огурцов и, довольная добычей, пошла к дому. Вскоре на столе красовался салат, источая свежий аромат лета.
- Девочки, идите кушать! - позвала она.
Усадив их за стол, Любаша положила каждой в тарелку горку золотистого пюре с двумя румяными котлетами и щедрую порцию салата.
- Ешьте, пока не остыло, - заботливо сказала она, ставя перед ними корзинку с душистым хлебом. - Чай будете пить?
- Угу, - дружно промычали девочки с набитыми ртами, весело стуча ложками по тарелкам.
Любаша налила им ароматный чай и поставила на стол баночку с янтарным мёдом. Дождавшись, когда девочки насытятся, женщина принесла из кладовки старый мешок с обувью и высыпала его содержимое на траву возле лавочки. Внимательно перебирая сандалии, туфли и ботинки, она отобрала три пары сандалий разных размеров. Когда девочки, забыв о еде, выбежали на улицу, она попросила Тамару сесть на лавку и примерить обувь. И вот, случилось чудо - сандалии пришлись ей как раз впору.
- Нравятся? - с улыбкой спросила Любаша, наблюдая за сияющим лицом девочки.
- Очень! - ответила Тамара, поворачивая ноги и любуясь обувью.
- Бери их себе, носи на здоровье, - произнесла женщина, и, забрав  мешок, пошла в дом, чувствуя, как на сердце разливается тепло.




- Тётя Любаша, а тут ещё сандалии остались, - голос Тамары звонко разнёсся по двору.
- Всё тебе, носи на здоровье, - отозвалась тётя Любаша и, обернувшись, скрылась в полумраке избы.
- Мне? - в голосе цыганки прозвучало неприкрытое удивление.
- А кому ж ещё? - Данилина заразительно рассмеялась. - Мне они маловаты, нога-то вон какая! А тебе в самый раз будут. Другие в следующем году как раз пригодятся!
Тамара, озадаченная неожиданным подарком, с недоумением глядела на плетёные сандалии, сиротливо примостившиеся на лавочке.
- Твоя мама… она очень добрая, - прошептала она, тронутая щедростью.
Они играли до тех пор, пока солнце не начало клониться к горизонту, окрашивая облака в багряные и лиловые тона.
- Ой, мне пора! Домой побегу, а то влетит, - вдруг спохватилась Тамара, словно очнувшись от волшебного сна. - Завтра после обеда приду.
Сжимая в руках свою неожиданную обновку, она неслышно проскользнула к лазу в покосившемся заборе. Обернувшись на прощание, Тамара одарила подругу лучезарной улыбкой и, словно ночная бабочка, исчезла в густеющих вечерних сумерках.
Ночь обрушилась штормом. Ветер, словно безумный дирижёр, терзал кроны деревьев, яростно раскачивая их из стороны в сторону, словно вымещая непостижимую злобу. Ветки клёна, выросшего под самыми окнами, в дьявольском танце хлестали стёкла, царапая их своими когтями, и глухо стучали в карниз. Данилина ворочалась в постели, не в силах уйти от жуткого беснования стихии. Снова возникла давящая, липкая тьма, сжимающая горло в кошмарном сне. Она пыталась закричать, но крик застревал в горле, погребённый под тяжестью ужаса. Отчаянно нашаривая выключатель, она тщетно пыталась вырвать комнату из мрака, но свет упорно не загорался. В слепой панике Данилина начала яростно отбиваться от невидимого врага, задыхаясь от бессилия. Почувствовав, как хватка ослабевает, она вскочила с кровати и, словно испуганный зверёк, бросилась в спальню родителей, нырнув под тёплое крыло одеяла между ними. Степаныч, ещё не пробудившись от сна, машинально схватил дочь, причинив ей острую боль, отчего она закричала. Этот отчаянный крик всполошил весь дом. Любаша мгновенно зажгла свет и увидела Данилину - бледную, с безумным ужасом в расширенных глазах, захлёбывающуюся в слезах. Она бросилась к ней:
- Данилка, что случилось, солнышко? Что тебя так напугало, милая?
Данилина вцепилась в мать, дрожа всем телом от страха, тонущая в слезах от собственной беспомощности. Степаныч отправился успокаивать остальных детей.
- Пап, что с Данилкой? - сонно пробормотал Кирилл.
- Спите, спите. Ей просто приснился страшный сон.
Убедившись, что дети снова спят, он подошёл к Владику, который безмятежно посапывал, погружённый в глубокий сон. Облегчённо вздохнув, Степаныч поправил на нём одеяло и вернулся к жене.




Данилина немного успокоилась, лишь изредка её сотрясали глубокие, судорожные всхлипы. Любаша нежно гладила её по спине, крепко обнимая и прижимая к себе. Вскоре девочка снова уснула. Степаныч посмотрел на дочь и нахмурился. Он терпеть не мог, когда что-то ускользало от его понимания, а здесь… здесь было сплошное наваждение.
- Мать, что же это творится с нашей дочкой? Кто её душит по ночам?
- Алеша, я и сама ничего не понимаю, - беспомощно пожав плечами, Любаша бережно уложила голову девочки на подушку. - Пусть сегодня спит с нами.
Степаныч лёг, но мысли роем кружились в голове. Вдруг он тихо произнёс:
- Любаш, может, нам обратиться к какой-нибудь бабке? Я, конечно, не верю во всю эту чепуху, но с дочерью надо что-то делать.
- Не знаю я никаких бабок, - устало возразила Любаша. - Спи. Завтра поговорим. Тебе через три часа на работу.
Тишина наступила не сразу, словно кралась, боясь спугнуть последние отголоски бури. Лишь спустя несколько мучительных минут воцарилось молчание, нарушаемое лишь глубоким, прерывистым дыханием девочки, изредка взрывающимся судорожным всхлипом. Ветер, терзавший деревья всю ночь, под утро смирился, затянув небо серыми, набухшими тучами, впрочем, не несущими дождя.
Тамара появилась после обеда. Её острый взгляд сразу же уловил перемену в настроении подруги, словно тень легла на её обычно светлое лицо.
- Что с тобой? Ты сама не своя. Что-то случилось? - спросила она, не дожидаясь приветствий.
Данилина лишь отрицательно качнула головой, но Тамара не отстала.
- Не обманывай меня. Я же вижу… Рассказывай. Вдруг смогу помочь?
Данилина угрюмо молчала, кусая губы, а потом упрямо буркнула:
- Ты всё равно не поверишь. Это глупо.
- А ты попробуй. Верить или нет - решу потом. Просто расскажи.
- Ладно. Только поклянись, что не будешь смеяться.
- Клянусь. Говори же.
Данилина вновь замолчала, собираясь с духом, и начала свой рассказ. Слова лились медленно, прерывисто, но с каждой фразой она будто освобождалась от гнетущего бремени. Тамара слушала внимательно, не перебивая, ловя каждое слово, каждый вздох. Данилина рассказала всё, ничего не утаивая.
- Я теперь боюсь темноты… и боюсь оставаться одна, - призналась она, опустив глаза.
Тамара задумчиво накручивала на палец тёмный локон, её лицо было серьёзным.
- Лина, тебе действительно нужна помощь. И я тебе помогу. Пойдём со мной.
Она поднялась и потянула подругу за собой.
- Куда? - растерянно спросила Данилина, как будто ноги стали ватными.
- К нам в табор, - коротко ответила Тамара, и в её голосе слышалась уверенность.
- Но мама… она вряд ли разрешит, - пробормотала Данилина, не зная, что и думать.
- А мы не будем её спрашивать, - лукаво улыбнулась цыганка, подмигнув подруге. - Бежим, пока никто не видит!
Они сорвались с места и помчались к реке, словно две испуганные лани.




В таборе царило оживление. Цыганки вынесли перины, подушки и одеяла на просушку, несмотря на то, что солнце пряталось за тучами. Мужчины, сбившись в кучку, о чём-то оживлённо спорили. Тамара подвела Данилину к своему шатру, стараясь не привлекать внимания сородичей.
- Посиди здесь, - сказала она, легонько подтолкнув подругу к пёстрому ковру у входа. - Я сейчас вернусь. Не бойся никого. Если кто-нибудь спросит, скажи, что ты пришла с Тамарой Золотарёвой. Я постараюсь побыстрее.
Данилина кивнула, заворожённо наблюдая за кочевой жизнью подруги. Вдруг, словно по мановению волшебной палочки, один из мужчин подхватил гитару, и бархатный голос его полился над табором, наполняя воздух таинственной мелодией. И тут же, из глубины шатра, выпорхнула юная цыганка, словно дикая птица, и пустилась в пляс. Она кружилась вокруг певца, изгибаясь гибким станом, плечи её вздрагивали в такт музыке, а серебряные браслеты на запястьях вторили звонкому голосу гитары мелодичным перезвоном. Данилина не успела насладиться танцем, как её окликнула подруга, увлекая за собой в просторный шатёр, словно пещеру Аладдина. Стены были увешаны яркими коврами, пол устлан мягкими, ворсистыми дорожками, а по краям, как сокровища, покоились перины, усыпанные подушками и накрытые пестрыми одеялами. В самом центре шатра возвышался таган, готовый согреть и накормить в непогоду. В тёмном углу, словно древний идол, восседала пожилая цыганка, и взгляд её, пронзительный и мудрый, устремился прямо на Данилину.
- Бабушка, это моя подруга Лина, - прозвучал голос подруги. - Лина, это моя бабушка. Она шувани, то есть ведающая. Я ей всё рассказала.
Старая цыганка тронула губы в лёгкой улыбке и жестом пригласила Данилину к постели.
- Садись, дитя. Внучка говорит, тебя по ночам кто-то душит, страх поселился в твоём сердце, и ты боишься темноты, боишься спать одна? Правда ли это?
Данилина молча кивнула, не зная, как вести себя с этой загадочной женщиной. От неё веяло силой и тайной, смешанной с едва уловимым холодом, но это была бабушка её подруги, а мама учила почитать старших. Цыганка бережно положила руку ей на голову и зашептала слова на незнакомом языке, слова, похожие на древнее заклинание. Данилина замерла, внимая каждому звуку. Закончив шептать, цыганка перекрестила девочку и налила в глиняную кружку дымящийся чай. Добавив в него пучок сухих трав, она снова заговорила на своём языке, а затем протянула кружку Данилине со словами:
- Выпей это до дна.
Данилина послушно выпила горький, терпкий напиток и вернула пустую кружку. Цыганка улыбнулась, и в углах её глаз пролегли глубокие морщинки.
- Ты сильная, дитя. Твоя сила от Бога. Сам Иисус оберегает тебя. В тебе дремлет дар, который расцветёт в полную силу к пятидесяти годам. Многие будут завидовать и ненавидеть тебя, но ненависть их будет тайной, скрытой за масками. Ты не всегда будешь знать, откуда ждать удара, но помни, у тебя могущественные защитники. Они будут вести тебя и оберегать. Много слёз и страданий выпадет на твою долю, но это необходимо, чтобы ты стала ещё сильнее. Ты всё преодолеешь. Нет преград, которые ты не смогла бы сломить. Враги твои будут повержены прахом. Не бойся ничего. Отпусти страхи, и станешь несокрушимой. К тебе будут тянуться сильные духом люди. Ты - воин Света. Тьма бессильна перед светом. Я сказала всё, что должна была сказать.




Шувани бросила взгляд на внучку и едва заметно указала пальцем на выход, словно отпуская птицу из клетки.
- Спасибо, бабушка! – просияла Тамара.
Данилина всё ещё переваривала услышанное, словно заворожённая. Лёгкое прикосновение к рукаву вырвало её из оцепенения, и она пробормотала: 
- Спасибо большое!
Старая цыганка одарила их тёплой улыбкой и благосклонно наклонила голову. Девочки вышли из шатра, и ослепительно яркий дневной свет обрушился на Данилину,  заставив её прищуриться. У костра колдовала средних лет цыганка, орудуя пестиком в чугунке, разминая варёную картошку, в которую щедро вливала молоко. Когда пюре стало однородным, она разбила туда несколько яиц. Данилина заворожённо наблюдала за этим таинством. Не выдержав, она тихонько спросила у подруги:
- А зачем она разбила в пюре яйца?
- От яиц у картошки будет золотистый цвет, - пояснила Тамара.
Закончив приготовление, цыганка подняла чугунок и позвала:
- Тамара, бери подругу и идите кушать.
После трапезы молодёжь табора собралась вокруг костра. Запела одна из девушек, её голос, словно ручей, зазвенел в вечернем воздухе. Двое парней подхватили мелодию, аккомпанируя на гитарах, а девушки, словно мотыльки, закружились в танце вокруг огня. Угли подгребли, подбросили сухих веток, и пламя взметнулось выше, освещая лица танцующих. Для Данилины это было словно ожившая сказка. Она впервые в таборе, впервые видела эту дикую, завораживающую красоту танца и песен. Всё здесь было новым, незнакомым, словно она перешагнула порог и попала в другой мир.
Солнце, обагряя горизонт багрянцем, стремительно катилось к закату, и сумерки подкрадывались, словно вороватые тени, поглощая ускользающий свет дня. Данилина вдруг ощутила леденящий ужас от мысли, что дома никто не догадывается о её местонахождении. Толкнув локтем подругу, она прошептала, дрожащим от волнения голосом:
- Мои родители, наверное, с ума сходят от беспокойства… наверняка ищут меня повсюду. Проводишь?
- Конечно, провожу. Идём скорее.
Они, словно две юркие лани, бесшумно выскользнули из табора и помчались прочь, растворяясь в надвигающейся ночи. Уже у самого дома Данилина остановилась:
- Тамара, беги, пока совсем не стемнело. Спасибо тебе огромное! Приходи завтра, очень буду ждать.
- Хорошо, приду.
Тамара, махнув на прощание рукой, вихрем умчалась обратно. Но ни завтра, ни послезавтра, ни в последующие дни она так и не появилась. Вскоре Данилина узнала, что в таборе разразилась кровавая ссора, причина которой так и осталась погребена под пологом тайны. После этой трагедии табор спешно снялся с места и исчез, словно его и не бывало.
Долго ещё Данилина тосковала по своей пропавшей подруге, и сердце её сжималось от горечи утраты, но со временем водоворот жизни закружил её, унося в пучину новых забот и тревог.








        Продолжение следует