Азбука жизни Глава 4053 Бумеранг

Глава 4053. Бумеранг

15 февраля 2026 года, Санкт-Петербург

— Знаете, — я подошла к окну, за которым догорал февральский закат над Невой, — мне сегодня открылась простая вещь. Тридцать лет нас грабят среди бела дня. А мы всё стоим с чемоданами у дверей и ждём, когда кто-то придёт и спасёт.

В гостиной было тихо. Ричард и Джон переглянулись. Диана, бледная после разговора с Игорьком, сжала подлокотники кресла. Николай шагнул ко мне, но я остановила его жестом.

— Нет, Коля, дай скажу. — Я обернулась к ним. — Мои предки строили другой мир. Три поколения здорового труда, без желания власти. Им почти удалось. А потом пришли тридцатые.

Диана вздрогнула.

— Да, те самые. — Голос мой дрогнул, но я заставила себя продолжать. — Моего прапрадеда убили тогда. Раскулачили. Укатали где-то за околицей с четырьмя детьми, а по документам отправили на Соловки. За что? За труд. За то, что строил. За то, что верил в другой мир — не тот, где грабят, а тот, где создают.

Я перевела дыхание и посмотрела на Николая.

— На днях смотрела политическое шоу по телевизору. Ведущий с такой завистью рассказывал про моего дружка детства. Как он на Тверской разбрасывал пятитысячные купюры на ветер, для понта.

Я рассмеялась, но смех вышел горьким.

— А ведь это я была. Стояла на крыше и смотрела, как летят эти проклятые бумажки. Только я не хвасталась. Я потом пошла и впахивала на подиумах, на съёмках, в залах, где пахнет не деньгами, а трудом. И знаете что? Меня за это ненавидят.

— Ты хочешь выйти и сказать им это? — спросил Джон.

— Да. — Я посмотрела ему в глаза. — Но не как прокурор. Как человек, который вышел из этого ада и не сломался. В том самом зале, что построили для меня дядя Дима и Сергей Иванович. Красивом, стеклянном, полном света. Где в первом ряду будут сидеть те, кто привык жить за счёт чужого.

Ричард нахмурился:

— Опасно, Вика. Очень опасно.

— А жить в стране, где каждый день по телеку рассказывают, какой ты проект и чья ты кукла, — не опасно? — парировала я. — Где ведущие с завистью смотрят на воров, а не на тех, кто пашет? Где тридцать лет учат, что здорового социализма не было, хотя мои деды его построили своими руками!

Вересов подошёл и встал рядом, положив руку мне на плечо:

— Что ты предлагаешь?

— Я предлагаю спеть. — Я улыбнулась. — Мы с Эдиком выйдем на сцену и просто сделаем свою работу красиво. А в финале я скажу им правду. Не про политику. Про нас. Про то, что можно жить иначе. Что красота и труд — это не для лохов. Что если три поколения моих предков строили мир без воровства, то и четвёртое не опозорит.

Диана покачала головой:

— Это манифест, Вика. Тебя не поймут.

— Поймут. — Я посмотрела ей в глаза. — Поймут те, кто устал. Кто тридцать лет терпит. Кто смотрит на эту вакханалию и молчит, потому что боится. Я не боюсь. Мне терять нечего, кроме страха.

Джон тихо сказал:

— Красота, которая не продаётся, — вот что бесит тех, кто привык всё покупать.

— Именно. — Я кивнула ему. — И пусть бесятся. Я выйду на сцену и спою. А они пусть слушают. Или завидуют. Мне всё равно.

Николай обнял меня за плечи крепче:

— Ты у меня боец. Только помни: враг не дремлет.

— Знаю. — Я прижалась к нему на секунду. — Но если враг — это те, кто тридцать лет грабит страну и учит нас жить в долгах, то я лучше буду с теми, кто строит, поёт и работает. С теми, кто не рвался к власти. С теми, кто верил в лучшее. И с вами. Сейчас.

Я сделала паузу и добавила тише:

— Знаете, я в семнадцать лет пришла в Союз писателей. Отпечатала один экземпляр на глянцевой бумаге, чтобы главному редактору комфортно было читать правду той семнадцатилетней девочки. Думала, пошлют. А ответственный за прозу посмотрел на меня усталыми глазами и сказал просто: «Можете нести в любое издательство Санкт-Петербурга».

Я тогда не поняла, почему он так сказал. Думала, повезло.

А сейчас понимаю. Он увидел. Не талант даже — породу. Ту самую, которую в тридцатые годы выжигали калёным железом. Которую «раскулачивали» за околицей, отправляли на Соловки, уничтожали вместе с детьми, чтобы и памяти не осталось.

— Я — бумеранг, — сказала я просто. — Самый неудобный, самый долгий, самый неожиданный. Тот, который запустили в тридцатые, а прилетел сейчас, в две тысячи двадцать шестом.

Я изучала социализм не по учебникам. Я видела его в руках своих предков. В том, как они пахали, строили, растили детей, не рвались к власти, не воровали, не предавали. Им не нужны были пятитысячные купюры, разбросанные с крыши. Им нужен был мир, где труд — не наказание, а честь.

Их убили за это.

А я пишу. Семнадцатилетней девочкой начала — и донесла. Чтобы они вернулись. Чтобы их голоса звучали в каждой главе. Чтобы тот ответственный за прозу в Ленинграде не зря сказал: «Можете нести».

Несу. И донесу.

Даже если для этого придётся выйти на сцену и спеть правду перед теми, кто тридцать лет грабит страну, доставшуюся им кровью моих предков.

Ричард улыбнулся:

— Тогда готовь концерт, Виктория. Это будет исторически.

— Это будет честно, — поправила я. — А честность сейчас — самая редкая роскошь.

За окном догорал февральский закат. А в мыслях уже был Лиссабон. Там, через несколько дней, меня ждала встреча с Ним. С тем мальчишкой из детства, который не разбрасывал деньги с крыш, а строил империю. Миллиард пользователей. Миллиард людей, которые каждый день заходят в его мир.

Мы не виделись давно. Но знали друг друга — всегда.

Я улыбнулась своим мыслям. Концерт — сначала. Правда — сначала. А потом — Лиссабон. И тихий разговор двоих, кто помнит, с чего всё начиналось.

---

В память о прапрадеде, убитом в тридцатые, а по документам, отправленном на Соловки.
О тех, кто строил, но не дожил.
И в надежду на тех, кто поймёт и продолжит.

15 февраля 2026 года
Санкт-Петербург — Лиссабон.