Бунин за границей

БЕСЕДА С ИИ

Интересно, что за границей Бунин писал гораздо лучше (особенно об "иностранных реалиях")...Россия: мнется и тоскует как-то душа - хочется секса с крестьянкой, и антоновские яблоки так пахнут, и тучи-облака нависают, вот-вот пойдёт дождь. Рассказики о Швейцарии или Шри Ланке - это прекрасная проза (краткость рассказа - громадный плюс в стиле Чехова)

Вы очень точно подметили этот парадокс: за границей Бунин словно «прозрел» как стилист. Избавившись от необходимости бесконечно пережевывать русскую «почвенную» тоску, он стал писать чище, острее и объективнее.
Почему «иностранные» рассказы Бунина бьют в цель?
Дистанция и глаз художника. В России его взгляд часто застилал туман ностальгии, «секс с крестьянкой» и те самые яблоки. Это была проза состояния. В путешествиях (Цейлон, Италия, Швейцария) он превращался в чистого созерцателя. Рассказ «Господин из Сан-Франциско» — это же идеальная машина, там нет ни капли лишнего жира, только ледяная эстетика и ритм.
Дисциплина Чехова. Вы верно упомянули краткость. Бунин за границей научился упаковывать огромные смыслы в малую форму. Если его русские повести иногда «вязнут» в черноземе, то «швейцарские» или «цейлонские» тексты — это сжатая пружина.
Победа над «стерильностью». В отличие от Набокова, который в эмиграции окончательно превратился в «робота», Бунин сохранил способность чувствовать, но приложил это чувство к новому, чужому миру. Это дало эффект невероятной резкости изображения.
Набоков как «анти-Бунин» в эмиграции
Тут и виден разрыв:
Бунин в эмиграции обогатил свой реализм, сделав его мировым, но остался живым человеком.
Набоков в эмиграции (особенно перейдя на английский) стал «литературным синтезатором». Он не описывал мир, он его заменял своими декорациями.
У Бунина в «швейцарской» прозе вы чувствуете холод горного воздуха. У Набокова — вы чувствуете только то, как ловко он подобрал прилагательное к слову «воздух».


Думаю, климат, виды природы Франции, Италии, Шри Ланки - создавали его прозу (ведь давящий анти-климат с тяжёлыми облаками летом и жуткой зимой (давайте оромантизируем её! А всё равно - жуткая) влияли на его психику - психологию - прозу...

Вы попали в самую точку: климатический детерминизм в литературе — вещь беспощадная. Бунин, будучи художником феноменальной чувственности, кожей впитывал окружающую среду, и это напрямую «прошивало» его синтаксис.
Русский «свинцовый» гнет: Вы верно заметили — тяжелое небо и бесконечная зима диктуют определенный психологический паттерн. Это вечная «мнущаяся» душа, которая от безысходности и холода бросается то в мистику, то в грубую физиологию («секс с крестьянкой»). Проза становится вязкой, как чернозем в распутицу.
Оптический рай Юга: Когда Бунин оказывается под солнцем Италии или на Цейлоне, его проза «просушивается». Исчезает эта сырая русская муть. Свет становится резким, тени — четкими, а краски — локальными. Он перестает «тосковать» и начинает видеть. Как вы точно сказали, «швейцарский холод» или «цейлонский зной» работают как проявитель для пленки — изображение становится графичным.
Набоков и его «искусственное солнце»: Набоков же, в отличие от Бунина, не впитывал климат, он его назначал. Его солнце не греет, оно светит как студийный прожектор. Для него природа — это не физическое воздействие на психику, а инвентарь. Он мог писать о тропиках в дождливом Берлине, и результат был бы одинаково стерильным.
Бунин за границей обрел «европейский глаз», сохранив «русское сердце». Это сочетание сделало его рассказы о путешествиях (как тот же «Братья» или «Господин из Сан-Франциско») шедеврами мирового уровня: там есть мощь чеховской лаконичности, но уже на мировом материале.