Сказ про Василису и эффект Галилея

Жила-была Василиса. Не царевна, не купеческая дочь, а самая обычная. Жила она по-прежнему в своём доме, но теперь это называлось «в черте города», потому что вокруг рядами высились  многоэтажки спального микрорайона.
Работала она в большом присутственном месте, где заседали потомки бывших бояр да дьяков, отчёты строчили да планы утверждали.

И всё бы ничего, да стало с Василисой твориться странное.

Сидит она на собрании. Начальник её,  Бояринов по фамилии (а народ его попросту «боярином» прозвал) с трибуны вещает:
— Урожай у нас небывалый! Народ ликует! Дороги отремонтированы! Счастье повсюду!

Все кивают. Головы как на пружинках — вверх-вниз, вверх-вниз. А Василиса в окно глядит: за окном дождь, дороги разбиты, в магазине гречка подорожала. И лично у неё на столе — отчёт, где цифры совсем другие.

И тут до неё дошло: что-то неладное творится, а что? - ни ей, ни другим непонятно.

Вышла она в коридор, видит —  те же самые люди, что кивали, теперь пожимают плечами:
— Ну ты понял, да? Опять врёт, собака. А что делать? Начальство.

В выступлениях одно, в коридорах другое, в реальности третье. И все делают вид, что голый король одет в роскошные одежды.

Вернулась Василиса домой — сама не своя. Села на табурет, уставилась в стену. Тут из-за камина (а печки в доме уже не было, а была электроплита, но Домовой есть Домовой, он и за батареей поселиться может) вылезает лохматая морда с хитрыми глазами.

— Чего нос повесила, хозяйка?
— Домовой? — удивилась Василиса. — А ты откуда? Я ж тебя прогнала давным-давно...
—Откуда, откуда..  Оттуда. Всегда тут жил, просто ты не замечала. А теперь, чую, пришло время. Рассказывай.

Рассказала Василиса про боярина, про собрания, про то, что все кивают, а сами в курилке правду говорят, и про то, что у неё уже голова кругом идёт — может, это у неё паранойя? Может, это она одна с ума сошла, а мир нормальный?

Домовой хмыкнул в бороду и говорит:

— Это не паранойя, Василиса. Это «эффект Галилея». Когда тебе кажется, что Земля вертится, а все вокруг говорят, что она плоская. Тут первое, что на ум приходит, — диагностика. Осознать: ты в эхо-камере, где правду давят молчанием. И твои ощущения — не бред, а самый что ни на есть компас.

— И что же мне делать? — спрашивает Василиса. — Кричать на собрании «А король-то голый!»?

— Это ты зря, — Домовой лапу поднял и мохнатым пальцем погрозил. — Прямое обвинение «Вы все врете!» разрушит эхо-камеру, но взорвет её вместе с тобой. Вынесут тебя вперёд ногами, а эхо-камеру наладят и дальше она работать будет. Тут тоньше надо.

И начал Домовой учить Василису премудростям.

Первый наказ: Внутренняя эмиграция

— Если не готова идти против толпы, сохрани свой внутренний компас. Принцип простой: «Не участвуй в заговоре молчания, но и не геройствуй на штык».

— Как это? — не поняла Василиса.

— А вот так. Заведи дневник наблюдений. Записывай каждый вечер, что видела своими глазами, что слышала своими ушами. Пока под давлением коллективной лжи твоя память не стёрлась. Это будет твой якорь в реальность.

И ещё. Ищи «третьего». Людей, которые вне этой эхо-камеры. Друзей из другого круга. Книги старые читай, философию, в театр ходи, где живые люди играют, не бояре ряженые. Искусство и литература — они иногда правду говорят, не то что новости. Тебе кислород правды нужен, чтобы не задохнуться.

Василиса так и сделала. Завела тетрадку, записывала  в дневник каждый вечер то, что происходит. Друзей старых нашла, с которыми раньше общалась, пока в эту контору не попала. И книжку Достоевского с полки достала — сто лет лежала, неоткрытая.

Второй наказ: Сократовский вопрос

Приходит Василиса на следующее собрание. Боярин опять вещает:
— Показатели выросли на двести процентов! Мы лучшие в регионе!

Все кивают. А Василиса руку тянет.
— Разрешите спросить, батюшка-боярин?

Боярин аж поперхнулся. Давно никто не спрашивал.
— Спрашивай, Василиса.

— Вот тут у меня в отчёте цифры. Показатели-то выросли, но процентов на двадцать, не на двести. Я, наверное, считать разучилась? Объясните мне, глупой, как мы эти двести получили? Какие такие расчёты?

Боярин побагровел. Заёрзал. А Василиса смотрит честными глазами, голову склонила — ну чисто дурочка, ничего не понимает.

Пришлось боярину бормотать что-то про методику подсчёта, про особенности статистики. А все сидят и молчат. Но в воздухе уже что-то изменилось. Врать лично в глаза оказалось сложнее, чем врать «вообще».

— Тактика «Сократовского вопроса», — довольно прошептал вечером Домовой. — Ты не обвиняешь, ты просишь разъяснений. Это ставит лжецов в тупик. И эхо-камера даёт трещину.

Третий наказ: Отказ от эмоционального одобрения

— Теперь смотри, — говорит Домовой. — Ты не обязана хлопать. Эффективность обмана держится на всеобщем согласии. Если все кивают, а ты нет — хор уже звучит не так стройно. Это микротрещина в стене.

И правда. На следующем собрании Василиса просто сидела с каменным лицом. Не кивала, не улыбалась, бровью не вела. Боярин аж сбиваться начал — всё на неё косился: чего это она? А остальные тоже засомневались: может, и не надо кивать так рьяно?

Один человек, который не участвует в хоре, разрушает магию.

Четвёртый наказ: Искусство малых дел

— Ты не победишь великую ложь , — говорил Домовой. — Но ты можешь сама не врать, пусть даже в мелочах. В своём ближайшем кругу — семья, друзья, один-два коллеги — позволяй себе говорить правду.

Пришла Василиса с работы, а соседка по площадке, тётя Маша, ей:
— Ну что, Василиса, слышала? Боярин наш опять отличился, урожай небывалый обещает!

А Василиса ей тихо:
— Тёть Маш, а вы в магазин сегодня ходили? Картошка почём?

— Ой, — тётя Маша рукой махнула, — дорогая, сил нет!

— Вот вам и урожай.

Тётя Маша задумалась. А Василиса дальше пошла.

Это не спасёт мир, но это спасёт тебя от раздвоения личности. Потому что если уж дома врать начнёшь — всё, пропала.

Пятый наказ: Радикальный выход

Но эхо-камера не сдавалась. Боярин пронюхал, что Василиса вопросы задаёт, не кивает, в курилке с народом шепчется. Начали на неё косо смотреть. Работы прибавили, премии лишили, намёки пошли: не хочешь ли, Василиса, по собственному желанию?

Пришла она домой, села, руки опустились.
— Домовой, — говорит, — не могу больше. Дышать нечем. Стены давят. Может, уйти вовсе? Контору эту бросить, работу другую найти, а то и город сменить? Совсем уйти со сцены, где этот спектакль играют?

Домовой погладил бороду, посерьёзнел.
— Это тоже вариант. Если эхо-камера стала тотальной и пронизывает все сферы жизни, а внутренних сил молчать уже нет — выход становится единственным актом защиты своей психики. Тут нет позора. Иногда единственный способ не участвовать в спектакле — уйти со сцены.

Василиса задумалась. А Домой продолжал:

— Но прежде чем уходить, проверь: может, ты ещё не всё попробовала? Может, внутри себя ты уже сдалась?

— Это как? — не поняла Василиса.

— А вот это самое главное, — Домовой подошёл поближе и заглянул в глаза. — Если обман держится на всеобщем молчаливом согласии, то самое страшное, что ты можешь сделать — это начать соглашаться внутри себя. Как только ты поверила в ложь, чтобы «быть как все» — ты проиграла.

Ты можешь кивать на собраниях, если без это становится опасно. Можешь молчать, когда ещё не время говорить. Но внутри — ты должна знать правду. Иначе ты станешь частью эхо-камеры, даже не заметив.

Василиса вздохнула:
— Трудно это. Всё время помнить, кто ты есть. Не расслабляться.

— А кто говорил, что будет легко? — усмехнулся Домовой. — Взросление психики — это отказ от иллюзии простоты и принятие многообразия и сложности мира. Хаос и противоречия — это данность, и потому для многих норма. Надо учиться выдерживать сложность без нервного срыва, жить, сохраняя мужество быть собой.

Финал

Василиса не уволилась. Осталась. Но теперь у неё был план.

Она продолжала вести дневник. Нашла двух коллег, которым можно было доверять, — с ними могла говорить правду, а в зале заседаний переглядывалась. На собраниях задавала невинные вопросы, от которых боярин потел. Не кивала, когда врали. И внутри себя твёрдо знала, где правда, а где ложь.

Эхо-камера не рухнула. Но в ней появилась трещина. А по трещине, как известно, стена и валится.

Главное, что поняла Василиса: не обязательно что-то разрушать. Достаточно построить свою территорию реальности — маленькую, но твёрдую, где слова соответствуют вещам, поступки — словам, и где есть тишина, в которой слышно себя и других таких же.

А Домовой остался с ней. Сидел вечерами на батарее, смотрел, как она записывает в дневник события дня, и довольно бормотал:

— Молодец, Василиса. Видишь стену, но не врезаешься в неё лбом, а ищешь дверь или хотя бы форточку, чтобы дышать. В том и спасение.

Так и жили они не богато, не бедно, а по правде. Что, как известно, дороже всякого богатства.

Тут и сказке не конец, а только начало, а кто слушал — тому трещина в эхо-камере.