Вторжение

Я вышел из пещеры, но свет не ослепил меня, хотя и светило яркое солнце. Догадываясь о том, что меня ждет, я дал глазам немного привыкнуть, перед тем как выбраться наружу. Хлебнув немного дешевого портвейна, припрятанного на случай такого странствия, я пустился в дорогу.
Людей было немного, но все они были заняты какой-то работой. Один тащил куда-то старую лодку, другой нёс видавший виды агрегат наподобие старой микроволновой  печи…
Я скинул пиджак и сел на склоне холма возле заржавленного железнодорожного полотна. Неспешно попивая остатки своего пойла и греясь в лучах северного светила, я рассматривал, как неподалеку экскаватор крушит кокой-то старый мост.
С чего мне было начать?

Я понимал, что мне надо добраться до города и хотя бы попытаться что-то выяснить. Накинув пиджак на одно плечо, я подложил движение по пыльной проезжей дороге. Всё вокруг выдавало запустение. Было не вполне понятно, война уже кончилась, продолжается или ещё не началась. За городом всегда так!
Пройдя брошенный цементный завод, или что-то подобное, я встретил небольшую группку военных. Трое парней в форме возились с темно-зеленым ящиком, в котором, очевидно лежал динамит. Было не вполне понятно, что именно они делали: что-то складывали туда, набивали, готовили…
- Скажите, - обратился я к ним, - как мне пройти в город?
Один военный, очевидно старший по званию, хотя и молодой парень, махнул рукой куда-то в сторону:
- Тут всё просто. Идите прямо по этой дороге до старой заправки, а от неё налево. Только это бесполезно, так как война все съела!
Поблагодарив его, я двинулся дальше. Солнце пекло действительно по-летнему. Когда я отошел на приличное расстояние, то услышал сильный хлопок. В меня полетели мелкие камни и песок вперемежку с ошметками дерева, мяса и мокрых тряпиц. Меня обдало дымом и запахом крови.
«Интересно, - подумалось мне, - это они специально?»

Я вошел в пустынный город… вернее в какие-то предместья, которые еще недавно были заселены людьми. На стенах висели некие знаки, но смысл их не был мне понятен. Очевидно, в городе стоило вести себя осторожнее.
В поисках временного укрытия, я решил спуститься в подвал полуразрушенного здания, огороженного строительными оградами-сетками. Вдруг послышался звук подъезжающей машины. Не понимая, кто это может быть, я решил спрятаться за руинами столба или же каким-то огрызком толстой стены подвала. В этот самый момент неожиданно мне встретились довольно колоритные персонажи.
Положительно, в таком месте едва ли можно было ожидать холёных людей одетых так ярко, почти кричаще. Покрой их костюмов при этом был вычурным и каким-то даже «полувикторианским». Среди этой богемной публики, один говорил стихами, другой возлежал на тюфяке, словно какой-нибудь Оскар Уайлд, а дополняла картину претенциозного вида девица с моноклем и сигарой в мундштуке.
- Кто ты? – осведомился «Уайлд».
Он обладал красивым глубоким голосом, но сам был ложным, как и все остальные. Оглядев «поэтов», как окрестил их, я принять решение не отставать и заявил:
- Я... – поэт, но не писал стихов уже год и один…
- Их прочесть прошу учтиво,/ чтоб нам не было тоскливо, - перебил меня другой «поэт».
Я задумался.
- Быть может нам подождать ещё год и тридцать один? – сострил «Уайлд».
Понимая, что мне нужно как-то себя зарекомендовать перед этой кучкой обормотов, я решил прочитать им какое-та ранее своё стихотворение. Помнил его я плохо и сымпровизировал едва ли не половину. Меж тем, пока я читал, а собрание оценивающе меня разглядывало, в помещение подвала медленно спустилась девушка в респектабельной одежде.
- Похоже, мы тут не одни, - заметив ее, проговорила «поэтесса».
- Кто эта незнакомка?/ Но хватит болтовни!/ Тут стало слишком громко!
- Это та business woman, что купила этот дом под застройку, - шепнул «коллеге-поэту» претенциозная девица.

Я обратил внимание на вошедшую, и та заметила мой взгляд… в этот момент она словно начала меняться. Я понял, что это не просто девушка, но царственного вида женщина! Её внешность и манера держать себя выдавали: героиню-жрицу и некоего эпоса … пророка.
Она и я, будто в трансе, медленно и ритмично подходили друг к другу – «шаг в шаг». Это был медленный танец о смысле перемен в темноте. Медленный танец Героя и Героини.
Мы танцевали за Завесой… наши тела или наши сознания. Танцевали большими шагами на согнутых в коленях ногах. Глаза были прикованы друг к другу. Пространство уходило куда-то глубоко в даль. Давно уже не было никакого подвал, никаких «поэтов». Никого и ничего. Только мы и наш танец… Но вот, в какой-то момент рядом с нами появились дети… и они начали танцевать с нами…
Вокруг было совсем другое пространство: темное, огромное универсальное.
Она поднесла мне бокал вина.
Я дал ей кинжал.
Она разрезала гранат.

Теперь у меня неожиданно оказался проводник. Спутница в моем странствии. В какой-то момент я оказался на крыше высокого и безликого знания-громады, где мы вели немой диалог. Я словно знал её уже века.
«Кто-то думает, что это постапокалипсический период, - говорила она беззвучно, - но люди вечно торопятся! Это лишь крайняя вовлеченность в сансару, где нет красоты и нет уродства, нет благородства и пошлости, где жизнь подобна смерти».
Город был современным, лишенным смысла. Он входил в сильный контраст с окружавшим его пространством. Где-то шла стройка, где-то вели снос, где-то играл пожар… Кварталы. Стены. Пустоты… Группки людей, которые вели себя словно программы — плоды нейросети… поэты, bdsm-щики, военные и тд. Несмотря на всё это обилие персонажей и их, казалось, активную деятельность, всё вокруг было безумно пустым, беззвучным в своем грохоте, безжизненным и омерзительным в своей бездарности. Всё напомнило жалкое подобие жизни. Единственным по настоящему живым существом в этой иррациональной пустыне нам казался пожар. Мы стояли завороженные его видом, долго любовались пламенем, не произнося ни слова.
- Что может быть подлиннее, чем огонь? – наконец сказала Она.
Я молчал.

Мы шли по тесному проулку среди закопченных стен покинутого какого-то архитектурного конгломерата:
- Что это? – спросил я.
- Это завод, который ничего не выпускает. Скоро его снесут, - ответила Она.
Краснокирпичные стены промышленного предприятия, некогда красили в кирпичный же красный цвет… Эта взбалмошная на первый взгляд фантазия вероятно пришла в голову прежних хозяев этих мест, как дешевая мера по ремонту или обновлению здания. Сейчас же краска словно пудра осыпалась со стен, выдавая более глубокие и подлинные цвета истинного лица этой мёртвой старой фабрики.
Между тем, эти индустриальные руины, оставшиеся без присмотра и охраны, показались мне более живыми, чем все здания города, такие молодые и свежие. При этом, всё тут напоминало музеи прошлого с остатками станков и мишурой механизмом.
Я увидел, что этот завод – шедевр! Он стал им за годы своего существования. Как часто перестраивали его? Красота здесь была не в удачных пропорциях или линиях, не в верном расположения окон или гармоничных формах крыш. Красота была во множестве наслоений, самых разных, почти уродливых или уродливых форм, патины времени. Это была старинная картина, многократно переписанная разными мастерами поверх старой краски и доведенная лессировками и кракелюрою самой природой. Красота этого шедевра и его уродство были неотличимы.
….эти переулки, коридоры, лестницы и галереи, безмолвные залы и каменные дворы-колодцы, где звук шагов, многократно отражали кирпичные стены, столь мощные, столь плотные, что отзвук шагов долетает до собственного уха того, кто идет среди них, как некий чужеродный звук, звук шагов кого-то иного, чьё ухо жадно вслушивается в звуки шагов того, кто идет по этим коридорам – через эти переулки, переходы и лестницы, в этой постройке века иного, в этой огромной, монструозной, кирпичной громаде – мрачной и пустой, где нескончаемые коридоры сменяются коридорами – гулкими, безлюдными, причудливо соединенными меж собой, связанные в пучки с другими коридорами, лестницами и галереями, ведущими из зала в зал, из здания в здание, наполненные сумрачным холодным убранством: деревянными панелями стен, кованными решетками, гипсом лепнины, мрамором ступеней, метлахской плиткой пола, дверями анфилад, галерей, поперечных коридоров, - приводящих, в свой черед, к пустынным коридорам века иного, к гулким залам и каменным дворам-колодцам, где звук шагов, многократно отражен кирпичными стенами….
- Что мы ищем? – спросил я.
- Философа – ответила Она.
Войдя в потайной подъезд, мы поднялись по обшарпанной, полутемной винтовой лестнице на последний этаж. Там пред нами предстала чуть приоткрытая дверь.

Мы вошли в комнату на удивление жилую, учитывая руины вокруг. Всё небольшое пространство этого помещения было набито старинными вещами, словно квартира старьевщика или антиквара средней руки. Большую часть пространства занимали всевозможные шкафы, этажерки и полки, забитые книгами. Здесь жил философ. Это был добряк средних лет одетый в белую домотканую рубаху. Волосы его вились и были распущены. На носу сидели очки с красными стеклами, а на грубых пальцах красовались перстни. Без лишних слов, хозяин расставил старенькие пиалы и налил нам горячего чаю.
- Чай хороший с «саган-дальёй», - дружелюбно произнес философ, - как раз только заварил!
- Вы нас словно ждали! – заметила моя спутница.
- Похоже, что ждал, раз вы меня нашли, - ничуть не смутившись, ответил философ.
Какое-то время мы молча пили чай. Философ хитро поглядел на нас поверх своих круглых очков, а затем без лишних слов протянул пухлую большеформатную книгу, очевидно заготовленную им заранее. Моя подруга раскрыла фолиант и нашим глазам предстали кремового цвета листы плотной старой бумаги с отмеченными на них выпуклыми точками.
- Я не умею читать ноты для слепых, - обескуражено призналась моя спутница, пройдя точки пальцами.
Лицо философа озаряла добрая улыбка. Он, кажется, не проронил ни слова, но в моей голове отчетливо прозвучал его тихий и вкрадчивый голос:
«Это не сложнее, чем смотреть фильмы для глухих».

Когда мы выходили из завода, уже опускались сумерки. Кто-то смотрел нам вслед с высоты. В окнах философа дрогнули шторы. Становилось темно.

Я лежал на лужайке перед домом и смотрел в небо.
Мы уже были далеко от города, и небо тут было совсем другим. Большим и чистым. Деревянный дом казался уютным и при этом одиноким среди лесов и полей заросших жухлым бурьяном и кустарником.
Она вошла в просторную комнату, развернула ноты на пюпитре рояля и приготовилась играть.

2024