Доброй ночи

– Ты должна поспать, – он знал, что его слова ничего не значат, да и сам едва ли мог уснуть, но ведь надо было что-то делать, говорить – молчание было хуже, много хуже, чем эти пустые, незначащие слова.
Мария не ответила. Да и не должна была ответить. Ей молчание давалось иначе – её отравляли слова. В молчании она замыкалась, уходила в него, темнела в нём.
– Хотя бы пару часов, – слышала она или нет? Он продолжал уговоры, чтобы это было похоже на что-то из старой жизни.
Нет ответа. Она даже головы не повернула, так и сидела в кресле, подобрав под себя ноги, смотрела в одну точку. Не плакала. Слёз уже не было. Они как-то быстро кончились, слишком быстро, и оказалось, что без слёз ещё хуже. Пока ты плачешь – тебе легче. Как только ты не можешь рыдать, так молчание мира, осознание наваливается на мозг.
– Мария! – он не выдержал, окрикнул её. Его молчание не могло быть таким же как её. Он уже давно осознал. Он не мог смириться с их  общим горем. Он ушёл в деятельность, слишком бурную, нервическую. За эту неделю, смутную, тяжёлую неделю он убрал весь дом, кроме её комнаты. Туда он не мог зайти.
Мария вздрогнула, словно очнулась, наконец, взглянула на него.
– Что? – голос у не охрип. Она почти ничего не ела всю эту неделю, пила только после напоминаний и неудивительно, что охрипла от пересохшего горла, разодранного рыданиями.
– Тебе надо поспать.
Она отвернулась, вернулась в исходное положение, но не потеряла его вопрос из мыслей, спросила сама:
– Зачем?
Он растерялся. Что ответить? Всякое «зачем» и правда утратило смысл. Зачем жить? Зачем что-то делать, зачем просыпаться и ложиться спать, если всё уже кончено? Мир почему-то продолжает существовать, но это ведь дикая, чудовищная ошибка. Он должен был умереть вместе с Люси, с их ангелом, с их жизнью!
А мир остался. И они остались. Зачем?
– Ты почти не спишь. С тех пор, как мы вернулись сюда, ты ещё не ложилась, – объяснение было нелепым, но разве мог он найти слова лучше?
Они были здесь только второй день. Второй день дома. Первый день этой недели они были в больнице, надеялись на чудо. А дальше уже было неважно – чуда не случилось. Они были не в себе, оба не в себе, когда приехала Вивьен и  затолкала их обоих в машину, отвезла к себе. Она взяла на себя всё – и ремонт их дома, требовалось восстановить чёртову проводку! – и самое тяжёлое, похороны.
Справедливости ради, Марии может и не стоило бы возвращаться домой. Проводку восстановили, но запах гари впитался в стены. А может быть, и ему это казалось? Но у Вивьен тоже было невыносимо. Слишком много сочувствия. Слишком много взглядов вокруг. Но чёрт с ними! А вот то, что у Вивьен было двое детей…
Они были тихими в это скорбное время, но проблема была в том, что они  были, ходили в школу, делали домашнее задание. Люси через год тоже должна была идти в школу, и Мария уже изучала, в какую всё-таки лучше её отправить – в ту, что ближе к дому, или в ту, что чуть дальше, но ведь всего на две улицы! Зато, говорят, там подход к индивидуальности.
Он тогда смеялся:
– Индивидуальность будет позже, пока же пусть учится как все. Пусть учится читать, писать, считать, а как постарше станет, так и  будет видно, к чему она тяготеет. Тогда и подумаем.
– Индивидуальность надо развивать с детства! – спорила Мария. – Карло, наша дочь должна получить самое лучшее!
– Она и получит, но пока пусть научится основному…
Они много спорили, полушутя-полусерьёзно. Впереди был год, можно было решить и передумать, можно было перевести Люси в дальнейшем. Люси должна была идти в школу, а теперь вот не пойдёт.
– Я не могу спать, – сказала Мария.
Она и правда не могла. Иногда отключалась, тело всё-таки было живо и не могло выносить бессонницу, но долгого забвения не выходило – Мария вскакивала, кричала, иногда ей казалось, что всё только приснилось и реальность налетала на неё жестоко и беспощадно, а иногда снова снился тот пожар.
И пожар-то был, на самом деле, маленький. Всего-то проводок один. И Люси даже не обгорела, но надышалась. Маленьким лёгким хватило нескольких минут, чтобы никогда не очнуться. Всё случилось ночью, они сразу и не поняли, что происходит. Хорошо что хоть проснулись. Или плохо.
Карло не знал ответа, а вот Мария явно знала.
– Ты должна, - сказал Карло без особой убеждённости, – должна спать.
– Зачем? – Мария повторила свой вопрос. – Всё кончено.
Карло померил шагами комнату. Это было не сложно – она была маленькой, как и все их комнаты. Дешёвая планировка, дешёвые стены, дешёвые провода… им казалось, что вдвоём они смогут подняться, заработать на дом побольше, где у Люси будет большая светлая комната, а теперь им слишком много этих маленьких дешёвых комнат, пропитанных запахом их страдания и, кажется, гари. А может гари нет. Может она им чудится.
Их вещи почти не пострадали. Только те, что были слишком близко к очагу возгорания. Даже игрушки Люси и то остались во многом целы.
Розетка в изголовье её кровати! Это было иногда даже удобно, когда Мария укладывалась с нею в кровать и смотрела с планшета мультики, а планшет подключала к розетке. И это оказалось их горем.
Карло поймал себя на том, что смотрит на пластиковый поезд на полу. Люси любила его за то, что он, бодро перестукивая по рельсам, издавал ещё и весёлую мелодию. Правда рельсы почти все растерялись в глубинах квартиры, и Люси пускала ему прямо на полу.
Поезд уцелел, а Люси нет. Поезд может поехать, но больше некому его запускать.
Ему сделалось невыносимо. Осознание новым пластом упало на душу, сцепилось с прежними пластами, скрутило его изнутри. Каждая вещь, принадлежавшая ей, была этим новым пластом. Ему казалось, что нельзя горевать уже сильнее, но вот этот чёртов пластиковый поезд в комнате, забытый ею целую жизнь назад – и вот, новая смерть в его изуродованной изрезанной горем душе.
Карло сделал несколько шагов, наклонился, желая убрать, прочь, подальше убрать от себя это новое напоминание, этот осколок, но Мария разгадала его намерения, рывком вскочила – откуда только силы взялись и закричала не своим, чужим голосом:
– Не смей!
От изумления и даже испуга Карло отдёрнул руку. Мария рухнула рядом. Она хотела бы заплакать, но не могла. Слёзы иссохли в её душе, уступив место бесконечному страданию, которое время не могло исцелить.
– Не трону, – прошептал он. Он не собирался выкидывать, нет. Просто убрать, убрать…не видеть.
– Не смей, – прошелестела она, голос  предал её, силы оставили, на этот порыв Мария потратила слишком много сил, и у неё ничего не осталось.
Карло поднял её. Она была лёгкой  и не сопротивлялась. Мир сделался для неё бесцветным, незначительным. Ей было безразлично куда её ведут и зачем – жизнь ничего не значила, она была бесполезной, лишённой всего.
Она даже не помнила как провалилась в забытье.
Зато отчётливо вспомнила как вынырнула из него. Ей помешал звук. Перестукивание пластиковых колёсиков по полу и мелодия – весёленькая мелодия…
Она вскочила на диване. В комнате висел сумрак, и в нём она ещё смогла разглядеть как колёсики перестукивают, едут…
– Что… это ты? – она не сразу увидела Карло. Он был в дверях, его лицо было жалким, растерянным и ещё испуганным. Даже не получив ещё ответа, Мария поняла, что нет, это не он.
– Нет. Я думал, это ты, – тихо ответил Карло. – Я отошёл за водой, и…
Он в ужасе смотрел на поезд, который просто застыл на полу и смолк. Как и не было ничего. Подумаешь, передвинуло слегка!
– Это не смешно, это не смешно…– Мария обвела комнату полубезумными взглядом. Сон пропал, слабость отступала, уступая чему-то новому. Она этого не делала. Карло тоже – он бы не успел оказаться в дверях. Да и вид его! Нет, это не он. Но в доме они вдвоём.
Теперь вдвоём. Или нет?
Мария вскочила с дивана, едва не упав при этом, но она не замечала ничего.
– Ты куда? – Карло попытался перехватить её в дверях, чувствуя неладное. – Мария! Это просто игрушка. Наверное. Батарейки садятся или… или…
Она не слушала, вырвалась. Побежала по коридору, резко и громко распахнула комнату Люси.
Тут было тихо, слегка пахло пластиком и чем-то ещё – не то лаком, не то краской? И пусто. Нет, здесь были вещи: туфельки, платья, юбки, игрушки… но жизни тут не было.
– Люси…– выдохнула Мария обессиленно. – Люси, это ты?
– Мария! – Карло рывком вытащил её из священной опустелой комнаты, запер дверь. Видеть пустоту комнаты он не мог. – Это просто батарейки, понимаешь? Игрушки пластиковые. Ломаются, выходят из строя.
Мария и сама это понимала. На какой-то миг ей хотелось, чтобы это было не так. Ведь говорят же, о загробном мире, о том, что души остаются с близкими, о том, что есть, в конце концов, ангелы! Она никогда не задумывалась об этом всерьёз – повода не было.
И в какой-то миг она поверила во всё, в любую силу, которая способна была показать, дать возможность почувствовать присутствие дочери рядом.
– Это батарейки, – Карло обнимал её, шептал в ухо разумные, даже правильные слова. Она его за эти разумные слова и ненавидела. Он отнимал её надежду, напоминал, что всё потеряно.
Мария провалилась в забытье снова. Она вернулась в ту комнату, лежала, глядя на поезд, который Карло не рискнул даже тронуть на её глазах. Так и задремала.
На этот раз Карло не хотел и не мог рисковать. Он понимал, что нервы Марии нуждаются в лечении, как и её душа, и тело. Но какие-то дешевые батарейки не должны были помешать ей в этом!
Убедившись, что Мария задремала, и не видит его, он очень осторожно поддел пальцами кусочек пластика и вытащил из чёртовой игрушки все четыре батарейки. Они упали в его ладонь с приятной холодной тяжестью, Карло же, чувствуя себя преступником, быстро закрыл крышку и поднялся стараясь не производить шума.
Первой мыслью было уложить в контейнер для сдачи батареек, куда они складывали все негодные батарейки, чтобы сдать. Но ему пришло в голову бредовое – Мария не одобрит. Конечно, в таком состоянии она едва ли полезла бы проверять батарейки. Ещё меньше вероятность того, что она пошла бы проверять контейнер.
Но он был уверен: Мария не одобрит и не должна узнать!
Он завернул батарейки в кухонное полотенце и выкинул в обычный мусор, а после, стараясь убедить себя в том, что поступил правильно и больше не позволит и своему испугу отравить разум, отправился спать и сам.
***
Утром они не говорили о поезде. Мария не трогала его, встав с дивана, обошла так бережно, словно боялась, что даже приближение к нему, навредит.
– Может уберем? – спросил Карло осторожно. – В комнату…
Она покачала головой. Что ж, он не сомневался в отказе. Люси оставила его здесь в свой последний вечер. Играла, а потом оставила. Так он и будет здесь оставаться, пока им не станет совсем плохо или лучше. Пока они не научатся жить с болью и принимать её, или пока не свихнутся на пару.
Вчера это почти случилось.
– Тебе надо поесть, – сказал Карло. За последнюю неделю он и сам потерял в весе, но это не так заметно на фоне Марии.
Конечно, Карло ждал, что Мария сейчас либо отмолчится, либо  спросит: «зачем?». Для неё вс потеряно, а он сам не понимает, откуда в нём-то ещё есть жизнь? Почему он может есть и спать, убирать в доме…
Но она удивила его. Вместо споров покорно взяла чашку в руки. Конечно, она съела всего лишь маленький кусочек, но без уговоров!
Должно быть удивление отразилось в лице Карло, потому что Мария сказала сама:
– Она здесь, я знаю.
Он открыл рот, чтобы сказать, что она ошибается, что Люси попала в рай, как и всякая невинная безгрешная душа, что всё, что говорит Мария, всего лишь ошибка дешевых батареек! Он собирался всё это сказать, а потом передумал. Зачем? Она ест. Немного, но ведь ест. Её не надо уговаривать. Это её способ бороться с утратой. Нет, не нужны тут никакие слова.
Мария ждала его спора. В её глазах была ненависть к словам, которые он не произнёс, но явно собирался – всё-таки она хорошо знала мужа и понимала, что он не согласится. Но он увидел эту ненависть и принял окончательное решение молчать.
В конце концов, горе травит разум. Если Марии так легче, пусть. Главное, чтобы она не зашла слишком далеко. Но ведь и он рядом с нею, он увидит, поймёт, спасёт!
Мария – всё, что у него теперь осталось и потому Карло не спорит.
До самого вечера дом застывает в молчании. Впрочем, в этой тишине Карло находит некоторые признаки жизни. Прежде такого не было, но Мария даже поднялась сегодня и умылась, а вытирая лицо полотенцем, принюхалась вдруг к нему и поморщилась, кинула в корзину для белья, взяла из шкафа новое. Столько действий за короткое время! Такие маленькие, крошечные действия, но в них проблеск жизни. Мария ещё здесь. Она не ушла окончательно.
И это, пожалуй, стоит его молчания.
Конечно, большую часть дня она всё ещё лежит в бессилии, но хотя бы понемногу ест. Он же даже умудряется разобрать почту и снести в корзину пустые слова соболезнований и сочувствий. К чему всё это? Письма от коллег с работы, далёких знакомых и родственников! Они даже не знают каково им сейчас, они не знали Люси, а отправляя письма с сочувствием всего лишь отмечаются в жизни, как будто бы им есть до этого дело!
В корзину, всё в корзину!
Жаль только свои мысли в корзину не выбросишь.
Вечером Мария сама ложится раньше. Карло удивлён, но не подает вида. Однако, не может не заметить – она смотрит на поезд. Надеется? Надеется. Только вот нечего ждать.
На мгновение его охватывает паника. Когда сегодня ничего не произойдёт, что будет с Марией? Не пойдёт ли весь жалкий процесс оживления прахом? Сможет ли она оправится?
Сомнение завладевает им одновременно с паникой. Нужно было воспротивиться ещё утром! Напомнить, что ждать чуда не стоит. Сказать, в конце концов, что батареек нет.
Если она не сможет оправиться?!
Он так нервничал, что даже Мария, равнодушная к чужой жизни, умершая для всего, что не имело уже смысл, а Карло в этот список входил, заметила:
– Что с тобой?
– Я… ничего, – он спохватился без всякой искренности, но Мария и не лезла к нему с вопросами, притихла и забыла, словно и вопрос был продиктован всего лишь застарелым чувством долга, а не истинным желанием спросить и докопаться до правды. – Доброй ночи.
Мария не ответила, даже не услышала скорее всего. Он выключил свет, но и без того знал куда она смотрит – конечно, на чёртов поезд. На поезд, из-за которого слабый прогресс пойдёт прахом! На поезд, из которого он, не желая падать в её мир, вынул батарейки. На поезд, который…
Наверное Карло слишком много думал о поезде, потому что мысль оказалась материальна и она обрела звук. Перестукивание колесиков – пластиковых издевательских колёсиков по полу и та, та самая весёлая мелодия, которую продавцы зачем-то вшили в него. Может хотели сделать повеселее? В конце концов, они не могли знать…
Он никак не мог поймать свои мысли. Они стали комком, змеиным, вязким, страшным комком, встали в его голове, запульсировали все разом. Мария не могла узнать и поменять батарейки. Нет, не могла. Но он точно это сделал. Он их вынул чтобы её не нервировать. Но вот же – вот! – весёлая песенка, от которой стынет кровь в жилах, хотя бояться, кажется, и не надо. Но разум против. Разум не может принять. Этого не может быть!
– Доброй ночи, – сказала Мария, и это было явно обращено не к нему. Даже в темноте, по её голосу Карло почувствовал её улыбку, её облегчение.
Музыка стихла мгновенно, точно приняла прощание. Мария тихонько вздохнула и не сказала ни слова. От неё шло какое-то совершенно новое тепло и ещё – спокойствие, словно она, удостоверившись в своих догадках, обрела мир.
Карло потряхивало. Он лежал без сна, с закрытыми глазами, боясь неестественности произошедшего, и ещё больше той мысли, что всё больше завладевала им, приходя из той же неестественности: а что если всё это время Люси ждала их дома? Ждала, а они не приходили, забывшись в чужом доме, в чужом утешении, а она ждала, ждала.
Он не мог сказать вслух – это означало полное признание того, что он спятил на пару с Марией, уверившись в загробный мир, духов и чертовщину, которую должен был отрицать по строгости воспитания.
Но ведь подумать – это не преступление?
И он подумал: «доброй ночи, Люси!».