Лекция 13. Глава 1

          Лекция №13. Диалог с тенью законности: «Почти ни перед чем»


          Цитата:

          — Надолго? — только и спросил Ломбард.
          — Самое большее — на неделю.
          Пощипывая усики, капитан Ломбард сказал:
          — Вы, надеюсь, понимаете, что за незаконные дела я не берусь?
          Произнеся эту фразу, он подозрительно посмотрел на собеседника. Мистер Моррис, хотя его толстые губы тронула улыбка, ответил совершенно серьёзно:
          — Если вам предложат что-нибудь противозаконное, вы, разумеется, в полном праве отказаться.
          И улыбнулся — вот нахал! Улыбнулся так, будто знал, что в прошлом Ломбард вовсе не был таким строгим ревнителем законности.
          Ломбард и сам не сдержал усмешки. Конечно, раз или два он чуть было не попался! Но ему всё сходило с рук! Он почти ни перед чем не останавливался. Вот именно, что почти ни перед чем. Пожалуй, на Негритянском острове ему не придётся скучать...


          Вступление


          Пристальное чтение данного фрагмента из первой главы романа «Десять негритят» открывает перед нами удивительный по своей глубине психологический этюд, где Агата Кристи выступает не только как мастер детективной интриги, но и как тонкий знаток человеческой души. Мы становимся свидетелями не просто деловых переговоров между потенциальным работодателем и наёмником, а своеобразной дуэли, в которой каждый из участников проверяет противника на прочность, пытаясь заглянуть за ширму слов. Капитан Филипп Ломбард предстаёт перед нами человеком с тёмным и неоднозначным прошлым, и именно этот короткий диалог с мистером Моррисом приоткрывает завесу над его истинной, циничной и опасной натурой. Мистер Моррис, при всей своей внешней незначительности и даже комичности, описанной через «лысую головёнку» и «толстые губы», оказывается фигурой, знающей о Ломбарде гораздо больше, чем тот готов рассказать о себе сам. Язык тела, едва уловимые интонации и многозначительные паузы играют в этой сцене роль не меньшую, чем произносимые слова, создавая плотное семиотическое поле. Ироничное завершение фрагмента, где Ломбард предвкушает, что на острове ему «не придётся скучать», задаёт мрачный и зловещий тон всему последующему повествованию, заставляя читателя с тревогой ожидать развязки. Уже в этом отрывке, занимающем не более страницы, закладываются основы для будущих трагических взаимоотношений персонажей в замкнутом пространстве острова, куда их заманил таинственный мистер Оним. Мы начинаем понимать, что то самое предложение, от которого, как в классическом сюжете, невозможно отказаться, только что было сделано и принято, и цена этого согласия окажется непомерно высока.

          В экспозиции романа, где автор знакомит нас с будущими жертвами, каждая деталь приобретает значение, и наша сцена является ярчайшим тому подтверждением, выводя на первый план фигуру самого обаятельного и опасного из всех приглашённых. Первое впечатление читателя от капитана Ломбарда формируется через его немногословность, деловую хватку и ту лёгкость, с которой он соглашается на загадочное предложение, не вдаваясь в подробности. Вопрос о законности, который он задаёт, выглядит не как искреннее беспокойство человека, блюдущего букву закона, а скорее как формальная дань приличиям, ритуальная фраза, которую полагается произнести в подобной ситуации. Реакция Морриса, с его двусмысленной, понимающей улыбкой, которая «тронула» его губы, мгновенно разрушает эту хрупкую формальность, обнажая истинную подоплёку разговора. Мы, читатели, начинаем догадываться, что оба участника этой короткой беседы играют в некую тонкую игру, правила которой давно известны им обоим и не требуют проговаривания вслух. Финансовая заинтересованность Ломбарда, который, как мы знаем из его предыстории, остро нуждается в ста гинеях, создаёт тот самый материальный фон, на котором и разворачивается основная моральная коллизия, связанная с выбором между совестью и выгодой. Упоминание о том, что ему прежде «всё сходило с рук», мгновенно маркирует героя как опытного авантюриста и проходимца, привыкшего играть с судьбой и законом. Финал с предвкушением того, что на острове «не придётся скучать», переводит восприятие его личности из плоскости уголовной, мрачной в плоскость почти приключенческую, романтизируя тем самым образ циничного искателя острых ощущений.

          Для понимания всего романа в целом этот диалог является ключом к разгадке личности одной из центральных жертв, чей образ будет неразрывно связан с мотивом неотвратимости возмездия. Именно здесь, в лондонском кабинете Морриса, впервые вводится мотив почти абсолютной вседозволенности и безнаказанности, которая, как мы позже увидим, приведёт героя к закономерной и страшной гибели на острове. Агата Кристи с непревзойдённым искусством балансирует на тонкой грани между читательской симпатией к обаятельному негодяю и моральным осуждением его поступков, которые стоили жизни многим людям. Сцена построена таким образом, что читатель невольно, поначалу, оказывается на стороне Ломбарда, поддаваясь его мужскому обаянию и уверенности, несмотря на его откровенную циничность и пренебрежение к нормам морали. Моррис, напротив, предстаёт фигурой загадочной, почти зловещей, что только усиливает общую интригу и заставляет нас присматриваться к нему с подозрением. Контраст между внешней серьёзностью и деловитостью Морриса и его внутренней, скрытой насмешкой создаёт то необходимое напряжение, которое держит читателя в тонусе на протяжении всего эпизода. Мы, как и сам Ломбард, начинаем смутно догадываться, что предстоящая неделя на острове будет отнюдь не рядовой и что за красивыми обещаниями скрывается нечто гораздо более опасное, чем простая работа. Таким образом, этими немногими предложениями очерчен круг тем, требующих нашего пристального и вдумчивого анализа, который позволит нам проникнуть в самую суть авторского замысла.

          В данном вступлении мы наметили основные направления для последующего анализа, которые включают в себя психологический портрет героя, подтекстовое значение диалога, символику жестов и моральную проблематику выбора. Теперь нам предстоит погрузиться в текст с максимальной тщательностью и проследить за каждым словом, за каждым, даже самым незначительным, жестом и взглядом персонажей, чтобы понять механику создания характера. Мы увидим, как через, казалось бы, незначительные детали, вроде пощипывания усиков или мимолётной улыбки, проступает сложная архитектоника кристиевского детектива, где нет ничего случайного. Метод пристального чтения, который мы применяем, позволит нам не просто пассивно следить за развитием сюжетной линии, но и понять те глубинные механизмы, с помощью которых писательница создаёт свои уникальные характеры. Нас ждёт увлекательное путешествие от поверхности текста, от его прямых значений, к глубинным смыслам, скрытым между строк и в подтексте диалогов, где и таится истина. Мы обратим пристальное внимание на поэтику имени персонажа, на символику его жестов и на семантику тех пауз и умолчаний, которыми так богата эта сцена. Важно помнить, что каждый элемент этого небольшого отрывка работает на создание общей, гнетущей атмосферы надвигающейся катастрофы, которая захватит всех героев на Негритянском острове. Итак, вооружившись необходимым инструментарием, мы перейдём к последовательному анализу цитаты, начиная с первого лаконичного вопроса Ломбарда, чтобы шаг за шагом разгадать тайну этого диалога.


          Часть 1. Наивное зеркало: первое впечатление от разговора


          Наивный читатель, впервые открывающий роман «Десять негритят», воспринимает капитана Ломбарда как типичного для приключенческой литературы искателя удачи, человека, чья жизнь полна опасностей и романтики дальних странствий. Лаконичный вопрос о сроке — «Надолго?» — сразу же рисует перед нами человека дела, привыкшего ценить своё и чужое время и не склонного к пустым, ничего не значащим разговорам и светской болтовне. Упоминание о незаконных делах кажется читателю вполне естественным проявлением здоровой осторожности со стороны человека, которому предлагают не совсем обычную работу. Улыбка мистера Морриса, человека с «толстыми губами» и «лысой головёнкой», может быть истолкована как простая нервозность или же как странная, быть может, даже неприятная черта его характера, не более того. То, что Ломбард, по его собственному признанию, «почти ни перед чем не останавливался», воспринимается на этой стадии как бравада бывалого путешественника, солдата удачи, привыкшего смотреть опасности прямо в глаза. Финал фразы про то, что на острове ему скучать не придётся, создаёт у читателя ощущение лёгкого, почти курортного приключения, в которое вот-вот отправится компания незнакомых друг с другом людей. Вся сцена, включая обмен репликами и внутренние монологи, кажется читателю лишь завязкой лихой авантюрной истории, а отнюдь не психологической драмы с трагическим финалом. Он ещё не догадывается, что за каждым произнесённым словом, за каждой улыбкой и усмешкой скрывается зловещая тень будущих преступлений и неминуемой гибели.

          Диалог между Моррисом и Ломбардом при первом, поверхностном прочтении выглядит как типичный деловой торг между заказчиком и исполнителем некоего деликатного, но не обязательно преступного поручения. Ломбард представляется читателю человеком, который умеет ценить не только своё время, но и свои принципы, пусть даже эти принципы и выглядят несколько сомнительными. Его вопрос о законности предстоящего дела звучит как стандартная оговорка, которую в подобных ситуациях делают все, кто хочет подстраховаться на будущее. Читатель, не знакомый с законами жанра, может подумать, что герой просто подстраховывается, чтобы впоследствии, в случае чего, не нести никакой ответственности за содеянное. Фраза о том, что ему всё всегда сходило с рук, вызывает у читающей публики даже некоторую симпатию к этому удачливому проходимцу, которому так долго везло. В молодом, неи искушённом возрасте верится, что обаяние, смелость и находчивость всегда могут победить любые обстоятельства и любых врагов. Остров, носящий столь экзотическое название «Негритянский», представляется местом, где развернутся нешуточные, но всё же безопасные для стороннего наблюдателя страсти и события. Однако такое, прямо скажем, наивное восприятие текста является глубоко обманчивым, и наша задача, как исследователей, заключается в том, чтобы эту обманчивость обнажить.

          При поверхностном, скользящем по верхам взгляде на текст мистер Моррис кажется читателю фигурой мелкой, второстепенной, неким агентом, слепо выполняющим чужую, непонятную нам волю своего таинственного клиента. Его «толстые губы» и неизменная лысина вызывают у читающей публики ассоциации с второстепенными комическими персонажами из бульварных романов, не заслуживающими серьёзного внимания. Улыбка, которую Моррис тщетно пытается скрыть, может показаться читателю признаком либо врождённой глупости, либо какого-то неуместного в данной ситуации веселья. Ответ Морриса, в котором он говорит о праве Ломбарда отказаться от противозаконного предложения, воспринимается неискушённым читателем как простая, ничего не значащая юридическая формальность. Никто из читающих роман в первый раз не придаст должного значения тому, что мистер Моррис, оказывается, прекрасно «знал» о тёмном прошлом Ломбарда. Вся эта сцена воспринимается лишь как необходимый фон, нужный для того, чтобы эффектно забросить главного героя на остров, где и начнутся настоящие события. Мы ещё не знаем того, что; станет известно позже, — что Моррис является ключевой фигурой в дьявольском плане таинственного мистера Онима. Наивное чтение всегда скользит по поверхности, совершенно не замечая тех многочисленных ловушек, которые искусно расставляет на страницах своих произведений Агата Кристи.

          Ломбард в этом наивном, доверчивом прочтении предстаёт перед нами классическим героем-любовником, опасным для врагов и неотразимо притягательным для женщин, которых ему ещё только предстоит встретить на острове. Его усмешка, которой завершается сцена разговора с Моррисом, — это, вне всякого сомнения, усмешка победителя, человека, который в очередной раз всех перехитрил и обвёл вокруг пальца. Мы, читатели, пока ещё не подозреваем, что его непомерная самоуверенность, граничащая с гордыней, станет одной из главных причин его скорой и ужасной гибели. Предвкушение того, что на острове ему «не придётся скучать», звучит для наивного читателя как обещание увлекательного, полного неожиданных поворотов сюжета. Читатель ждёт от книги классических детективных атрибутов: погонь, перестрелок, хитроумных разоблачений, как в самых лучших образцах жанра. Идея о том, что скука на этом таинственном острове будет означать для всех его обитателей неминуемую и мучительную смерть, пока ещё не приходит в голову. Наивное восприятие текста целиком и полностью держится на устоявшихся жанровых стереотипах, которые Агата Кристи в этом романе намерена последовательно и жестоко разрушить.

          Вся эта сцена, рассмотренная исключительно с точки зрения сюжета, кажется читателю необходимой лишь для того, чтобы мотивировать приезд Ломбарда на Негритянский остров и дать ему хоть какую-то характеристику. Читатель не замечает, как автор исподволь, буквально между строк, вводит важнейшие характеристики персонажа, которые позже сыграют решающую роль. Вопрос о деньгах, о ста гинеях, которые Ломбард пытается изобразить как «сущие пустяки», отходит на второй план, уступая место его показной, брутальной харизме. Упоминание о Восточной Африке, где происходили некие тёмные события, проходит для читателя почти незамеченным, хотя именно это обстоятельство станет ключом к будущему страшному обвинению. Читатель, увлечённый быстрым темпом повествования, просто наслаждается яркими, сочными штрихами, которыми Кристи рисует своего героя. Ему, поглощённому сюжетом, некогда задуматься о том, какой глубочайший смысл кроется в короткой фразе «почти ни перед чем не останавливался». Это короткое слово «почти» остаётся за кадром его восприятия, хотя именно оно является смысловым центром всей моральной дилеммы, связанной с образом Ломбарда. Таким образом, первое, наивное впечатление оказывается неполным, фрагментарным, а значит — в значительной степени ложным.

          Наивный читатель, поддаваясь обаянию литературного героя, склонен романтизировать Ломбарда, точно так же, как романтизируют всех обаятельных злодеев в мировой литературе и кинематографе. Его прошлые грехи, о которых мы узнаём лишь намёками, кажутся ему неотъемлемой частью образа «солдата удачи», человека, для которого риск — благородное дело. Диалог с Моррисом воспринимается им как увлекательная игра в кошки-мышки, где Ломбард, безусловно, является сильной стороной и должен выйти победителем. Улыбка Морриса кажется ему глупой и неуместной, а вот проницательность Ломбарда, напротив, представляется блестящей и достойной подражания. Он, этот наивный читатель, не видит главного: что на самом деле Ломбард уже попался в искусно расставленную ловушку, просто дав своё согласие на этот подозрительный разговор. Фраза о том, что он «чуть было не попался», рождает у читателя необоснованную надежду на то, что герой и на этот раз сумеет выпутаться из всех передряг. Тень виселицы, которая нависнет над всеми обитателями острова в финале романа, пока ещё неразличима для невооружённого глаза.

          Итак, поверхностный, беглый взгляд фиксирует лишь внешний, лежащий на поверхности рисунок роли, которую играет Ломбард: наёмник, авантюрист, циник, не верящий ни в Бога, ни в чёрта. Моррис при таком прочтении так и остаётся в тени, выполняя сугубо служебную функцию, а не являясь полноценной личностью со своей историей. Моральная проблематика романа сводится для наивного читателя к простому вопросу «поймают преступника или не поймают». Остров видится ему лишь живописной декорацией для будущих подвигов и романтических сцен, которые вот-вот развернутся на его страницах. Наивное чтение полностью удовлетворено: интрига ловко завязана, главный герой ярко представлен, можно со спокойной душой читать роман дальше. Но чем дальше мы будем погружаться в мрачную атмосферу острова, тем больше вопросов у нас будет возникать к этому первому, такому обманчивому впечатлению. Пристальное чтение заставляет нас возвращаться к этому короткому диалогу снова и снова, чтобы переоценить буквально каждое произнесённое слово и каждый жест.

          Следующие части нашей лекции будут целиком и полностью посвящены последовательному, шаг за шагом, анализу фраз, из которых состоит эта удивительная по своей ёмкости сцена. Мы будем неуклонно двигаться от первого вопроса Ломбарда о сроке предстоящей работы до его финального, полного циничного предвкушения размышления о том, что на острове ему скучать не придётся. Нам предстоит во всех деталях увидеть, как именно строится сложный и противоречивый характер персонажа через его диалог с Моррисом и через его внутренний, полный самодовольства монолог. Мы должны исследовать природу того самого «зла», которое прячется за внешним обаянием и кажущейся простотой капитана Филиппа Ломбарда. Мы постараемся понять, почему Агата Кристи с такой тщательностью и скрупулёзностью прописывает каждую, даже самую незначительную, деталь этого, казалось бы, проходного разговора. И в самом финале нашего анализа мы обязательно вернёмся к вопросу о том, как же изменилось наше восприятие этой сцены после того, как мы погрузились в неё с головой. Итак, перейдём к части второй, где в центре нашего пристального внимания окажется знаменитый вопрос и не менее знаменитый ответ о времени.


          Часть 2. Хронос авантюры: вопрос о времени и ответ о пределе


          Фраза «Надолго? — только и спросил Ломбард» буквально с первых же слов этого отрывка рисует перед нами портрет человека, привыкшего иметь дело с краткосрочными контрактами и быстротечными, опасными авантюрами. В этом коротком, почти телеграфном вопросе слышится не простое человеческое любопытство, а сугубо деловая, прагматичная оценка предстоящих затрат сил, времени и, главное, нервов. Односложность вопроса выдает в Ломбарде человека, который привык действовать, а не болтать, и который никогда не тратит слова понапрасну, особенно когда речь идёт о таких важных вещах, как деньги. Глагол «спросил» в авторской ремарке лишён каких-либо дополнительных эмоциональных определителей — это чистая, голая функция, что ещё больше подчёркивает деловой характер разговора. Для Ломбарда время — это важнейший ресурс, который, как и всё в этом мире, имеет свою цену, и он, как опытный игрок, хочет точно знать, насколько выгодно ему предложение. Читатель начала XX века, для которого писала Кристи, сразу же узнавал в такой лаконичной и жёсткой манере речь профессионального военного, разведчика или же колониального чиновника. Лаконичность Ломбарда, его умение говорить по существу, резко контрастирует с многословием и неопределённостью других персонажей, представленных в экспозиции романа. Этот разительный контраст мгновенно выделяет его из общей массы будущих жертв, делая фигурой загадочной и потенциально самой опасной.

          Ответ мистера Морриса — «Самое большее — на неделю» — звучит в контексте всего романа как настоящий приговор, хотя формально, по сюжету, является лишь временным ограничением предстоящей работы. Неделя — это классический библейский срок творения мира, который в дьявольском замысле мистера Онима оборачивается сроком тотального уничтожения и смерти. Для Ломбарда, думающего только о деньгах, это звучит как идеальное предложение: всё будет быстро, ёмко и, судя по обещанному гонорару в сто гиней, невероятно выгодно. Моррис, как мы замечаем, не уточняет, что именно нужно будет делать на острове, он лишь очерчивает временные границы, внутри которых Ломбард должен будет действовать. Эта чудовищная неопределённость должна была бы насторожить любого здравомыслящего человека, но Ломбард, ослеплённый жаждой лёгких денег и острых ощущений, её напрочь игнорирует. Слово «самое» вносит в этот короткий ответ оттенок окончательности, некоего предела, за которым для Ломбарда последует либо благополучное завершение дела, либо неминуемая гибель. В контексте всего последующего повествования эта одна-единственная неделя станет последней в жизни каждого из тех, кто по разным причинам оказался на Негритянском острове. Таким образом, простой, казалось бы, вопрос о времени оборачивается роковым вопросом о жизни и смерти, хотя сами герои об этом ещё не догадываются.

          Синтаксис этого короткого микродиалога предельно прост и даже примитивен: короткий вопрос и столь же короткий ответ, без каких-либо лишних пояснений и отступлений. Такая синтаксическая сжатость создаёт у читателя эффект высокой скорости, стремительности, с которой деловые люди приходят к взаимовыгодному соглашению. Именно в этой кажущейся безобидной быстроте и скрывается главная опасность: никто из участников сделки не вчитывается в детали, все хотят поскорее её заключить и получить свою выгоду. Ломбард ведёт себя как опытный, стреляный игрок, который сразу же берёт быка за рога, но именно эта его самоуверенная стремительность в конечном счёте его и подведёт. Моррис, напротив, искусно играет роль пассивного, ни о чём не подозревающего агента, хотя на самом деле он является активным и расчётливым творцом той ловушки, в которую вот-вот угодит Ломбард. Динамика обмена репликами, которую мы наблюдаем, задаёт определённый ритм всему последующему, трагическому развитию событий на острове. Мы уже сейчас можем видеть, как стремительно герои романа будут принимать роковые решения, неуклонно ведущие их к гибели. В этой лихорадочной спешке, с которой Ломбард соглашается на предложение, нет места рефлексии, нет времени на раздумья, что станет их общей, фатальной ошибкой.

          Интонационно вопрос Ломбарда, даже без специальных авторских указаний, звучит как требование, а не как вежливая просьба, что лишний раз подчёркивает его высокий, командирский статус. Даже будучи, по сути, без гроша в кармане, он сохраняет повадки человека, привыкшего повелевать и командовать, а не подчиняться и просить. Ответ Морриса в тексте лишён каких-либо интонационных маркеров, что делает его загадочно-нейтральным, почти безликим. Эта нарочитая нейтральность пугает опытного читателя гораздо больше, чем прямая угроза, так как она скрывает под собой истинные намерения этого странного человека. Автор не даёт нам возможности услышать голос Морриса, мы видим лишь его неприятную внешность — «лысую головёнку» и «толстые губы». Визуальный образ Морриса в тексте нарочито подавляет его голос, делая его почти безликим, механическим исполнителем чужой злой воли. Ломбард же, напротив, благодаря упоминанию его жестов («пощипывая усики»), обретает объём, становится живым, почти осязаемым персонажем. Это неравенство в описании готовит нас к тому, что Ломбард — главная фигура в этой сцене, но, как выяснится позже, далеко не главный игрок в той страшной партии, которая затеяна на острове.

          Слово «надолго» в устах Ломбарда, человека, которому деньги нужны здесь и сейчас, приобретает особый оттенок нетерпения: он жаждет знать, когда именно он получит свои сто гиней. Он не задаёт сакраментального вопроса «что именно нужно будет делать?», его интересует исключительно вопрос «сколько времени это займёт?». Такая постановка вопроса характерна для наёмника, профессионала, которому, в сущности, абсолютно всё равно на содержание работы, будь то убийство или охрана груза. Моральная сторона предстоящего дела для него, как мы понимаем, вторична по отношению к временным и финансовым затратам. Недельный срок кажется ему, привыкшему к долгим командировкам, идеальным вариантом: достаточно долго, чтобы заработать приличные деньги, и достаточно коротко, чтобы не устать и не потерять форму. Он, наивный, и не подозревает, что это будет самая длинная и самая последняя неделя в его богатой событиями жизни. В этой трагической иллюзии лёгких и быстрых денег и кроется главный, роковой самообман героя. Агата Кристи мастерски показывает нам человека, который свято верит в то, что он полностью контролирует время, тогда как на самом деле это время уже начало неумолимый отсчёт его жизни.

          Для читателя 1939 года, когда роман «Десять негритят» впервые вышел в свет, слово «неделя» имело совершенно особый, зловещий оттенок предвоенной тревоги. Это был тот самый срок, за который в напряжённой атмосфере Европы могло произойти всё что угодно, вплоть до начала новой мировой войны. Агата Кристи, чутко улавливающая настроения современников, умело пользуется этим всеобщим ощущением нестабильности и тревоги, проецируя его на замкнутое пространство своего романа. Неделя, проведённая на острове, становится своеобразной художественной моделью всего предвоенного мира, где время сжато до невероятного предела. Каждый день, прожитый героями на острове, будет равен году, а каждая минута, предшествующая смерти, будет тянуться словно целая вечность. Ломбард, легкомысленно соглашаясь на эту неделю, даже не подозревая о том, вступает в это сжатое, спрессованное время, совершенно не понимая его жестоких законов. Он остаётся человеком линейного, привычного ему времени, тогда как на острове уже начало действовать время циклическое, время страшной детской считалки о десяти негритятах. Конфликт между линейным, рациональным восприятием Ломбарда и циклическим, роковым ходом событий станет одним из главных двигателей сюжета.

          Итак, предельно лаконичный обмен репликами о сроке предстоящей работы задаёт основные параметры всей будущей трагедии, которая развернётся на острове. Ломбард, будучи абсолютно уверенным, что он просто торгуется о сроках обычной, пусть и опасной, работы, на самом деле легкомысленно соглашается на срок собственной жизни. Моррис, давая ему этот короткий ответ, невольно выступает в зловещей роли судьбы, отмеряющей человеку последние дни и часы. Лаконичность этого обмена репликами как нельзя лучше подчёркивает фатальную неизбежность всего того, что должно вскоре произойти. Никакие дополнительные, пространные объяснения здесь не нужны, потому что сделка с совестью уже заключена, если не на земле, то на небесах. Мы, читатели, начинаем смутно понимать, что формальная, ни к чему не обязывающая договорённость оборачивается самым настоящим метафизическим контрактом, который Ломбард заключает если не с дьяволом, то с его верным слугой. В этом тревожном контексте имя «Моррис» (имеющее латинские корни и означающее «мавр», «тёмный») приобретает поистине зловещий, мистический оттенок. Дальше, в следующей фразе, последует красноречивый жест, который должен окончательно закрепить эту сделку, — пощипывание усиков.

          Теперь, когда временные рамки будущей авантюры наконец оговорены и согласованы обеими сторонами, Ломбард чувствует себя гораздо увереннее и спокойнее. Он, как ему кажется, точно знает, на что идёт, хотя на самом деле, как мы понимаем, он не знает ровным счётом ничего. Короткий ответ Морриса его полностью удовлетворил, и он, окрылённый, готов незамедлительно перейти к обсуждению более детальных условий сделки. Но вместо деталей, которых он так ждёт, последует странная игра в законность, которая и станет следующим, важнейшим этапом нашего анализа. Мы видим, как искусно Агата Кристи строит своё повествование: от общего (определение срока) она переходит к частному (вопрос о законности). Этот нехитрый, казалось бы, композиционный приём позволяет ей постепенно, шаг за шагом, углублять наше знание о главном герое. В следующей части мы увидим, как жест и слово, наконец, объединятся в единое целое, чтобы создать законченный и невероятно выразительный образ.


          Часть 3. Усики законника: ритуал отрицания


          Авторское замечание «пощипывая усики», которое предваряет реплику Ломбарда, придаёт всей дальнейшей сцене оттенок глубокого раздумья и даже некоторого мужского кокетства. Этот, казалось бы, машинальный жест является не просто привычкой, а самым настоящим ритуалом, с помощью которого герой пытается собраться с мыслями перед тем, как сказать нечто важное. В 30-е годы XX века, когда происходит действие романа, ухоженные усики были неотъемлемым атрибутом либо военных, либо людей искусства, неизменно подчёркивая маскулинность и статус их обладателя. Ломбард, пощипывая их, словно примеряет на себя важную роль человека, который имеет полное моральное право судить о законности тех или иных поступков. Этот жест выдаёт скрытую нервозность, которую герой изо всех сил пытается скрыть за напускным, показным спокойствием и уверенностью. Он словно гладит сам себя, успокаивая и подбадривая перед тем, как решиться произнести фразу, которая, как он надеется, создаст о нём нужное впечатление. В этом плавном, почти кошачьем движении есть что-то хищное, что полностью соответствует его внутренней, звериной сути, которую он так старательно маскирует. Агата Кристи не случайно даёт нам эту выразительную деталь: она очеловечивает Ломбарда, делая его одновременно и опасным хищником, и по-своему уязвимым человеком.

          Фраза «капитан Ломбард сказал» содержит в себе воинское звание, которое для героя является важнейшей частью его социальной идентичности и самосознания. Это гордое звание призвано внушать окружающим доверие и уважение, оно прочно ассоциируется с понятиями офицерской чести и нерушимого кодекса, хотя сам Ломбард, как мы скоро узнаем, давно и успешно этот кодекс нарушал. Он сознательно и даже цинично использует свой воинский титул как надёжное прикрытие для тех тёмных и неблаговидных дел, которыми ему приходится заниматься. Слово «капитан» в контексте этого диалога со странным мистером Моррисом звучит как своеобразная гарантия его слов и поступков. Моррис, обращаясь к нему, также неизменно использует этот титул, тем самым признавая за Ломбардом право на эту социальную роль. Однако для внимательного читателя это гордое звание становится источником глубокой иронии, потому что очень скоро мы узнаем, чего на самом деле стоит его пресловутая капитанская честь. В традиционной британской культуре обращение к человеку по его воинскому званию всегда было несомненным знаком уважения, и здесь этот этикетный момент работает на разоблачающем контрасте. Ломбард предстаёт перед нами капитаном без корабля, солдатом без армии, что делает его фигуру одновременно трагической и даже комичной.

          Следующая фраза Ломбарда — «Вы, надеюсь, понимаете, что за незаконные дела я не берусь» — является непревзойдённым образцом лицемерия и самооправдания. Слово «надеюсь» здесь работает как смягчающий риторический оборот, за которым на самом деле скрывается твёрдая уверенность Ломбарда в прямо противоположном. Он не говорит прямо и честно «я никогда не берусь за незаконные дела», он говорит «надеюсь, вы понимаете», тем самым хитро перекладывая ответственность на своего собеседника. Это классическая риторическая фигура, призванная создать у Морриса и у нас, читателей, иллюзию его, ломбардовой, порядочности и щепетильности. На самом же деле он таким образом просто проверяет Морриса: насколько тот, в свою очередь, готов к откровенно нелегальному предложению. Фраза построена таким виртуозным образом, чтобы Моррис мог либо немедленно согласиться (и тогда Ломбард поймёт, что дело, скорее всего, чистое), либо, напротив, предложить нечто иное, криминальное. Это тонкая, почти профессиональная игра в кошки-мышки, где Ломбард делает вид, что он кошка, а Моррис — беззащитная мышь. Но Моррис, как мы увидим из последующего текста, оказывается гораздо более опытным и искушённым игроком.

          Само упоминание «незаконных дел» в этом коротком разговоре мгновенно переводит всю беседу в откровенно криминальную плоскость, о которой в приличном обществе говорить вслух не принято. Ломбард, заметим, сам, по собственной инициативе вводит эту скользкую тему в разговор, а значит, для него она не является чем-то из ряда вон выходящим, а служит постоянным, привычным фоном его жизни. Он хочет громко заявить о своей полной лояльности закону, но само это нарочитое заявление выдаёт в нём человека, который с этим самым законом состоит в сложных, давних и далеко не дружеских отношениях. Для обычного, законопослушного человека такая специальная оговорка была бы абсолютно излишней — он бы просто поинтересовался характером предстоящей работы. Ломбард же, напротив, чувствует настоятельную необходимость специально обозначить моральные границы, что явно говорит о его богатом и печальном опыте общения с криминальным миром. Его громкие слова — это, по сути, не столько жизненный принцип, сколько обычная страховка на случай возможного провала. В случае чего, если дело примет дурной оборот, он сможет с чистой совестью сказать: «я же вас честно предупреждал». Агата Кристи мастерски показывает нам, как язык, манера говорить, безошибочно выдаёт человека с головой, даже если он пытается казаться не тем, кто он есть на самом деле.

          Интонационно эта важная фраза звучит как твёрдое утверждение, но по своей глубинной сути она, безусловно, является вопросом, обращённым к Моррису: «Скажите, это дело законное?». Ломбард, будучи человеком гордым и самолюбивым, слишком горд для того, чтобы спрашивать об этом прямо, поэтому он ловко маскирует свой тревожный вопрос под пафосную декларацию собственных принципов. Такая манера поведения характерна для людей, которые привыкли во что бы то ни стало держать лицо в любой, даже самой сложной и неоднозначной ситуации. Он ни за что не хочет показаться перед Моррисом мелким, трусливым клерком, скрупулёзно выясняющим все детали и условия контракта. Он — капитан, гордый офицер, и его слово, якобы, является законом, даже если этот закон он только что сам же и выдумал, чтобы произвести впечатление. Но опытный Моррис, как мы видим, прекрасно видит эту нехитрую игру, о чём недвусмысленно свидетельствует его понимающая улыбка. Ломбард, сам того не желая, явно переигрывает, и его излишняя театральность становится очевидной для любого проницательного наблюдателя.

          С точки зрения поэтики классического детектива, эта фраза Ломбарда выполняет важнейшую функцию ложного алиби, которое автор предусмотрительно создаёт для своего читателя. Мы, читатели, должны на время поверить, что Ломбард, если и не является образцом честности, то по крайней мере проявляет вполне разумную и похвальную осторожность. Это необходимо Агате Кристи для того, чтобы позже, когда на острове прозвучат страшные обвинения, тем сильнее поразить нас его чудовищным, циничным признанием. Сейчас он вслух говорит одно, а в его внутреннем монологе, который последует сразу же за этим диалогом, мы увидим совсем иное. Этот разительный контраст между публичным словом и тайной мыслью создаёт необходимую художественную объёмность, делая характер поистине живым и многомерным. Мы начинаем постепенно понимать, что Ломбард — фигура глубоко трагическая, разрываемая между извечным желанием казаться благородным и столь же сильным желанием быть самим собой, то есть циничным авантюристом. Ему отчаянно хочется казаться честным человеком, но быть авантюристом ему, безусловно, нравится гораздо больше. Именно это мучительное внутреннее противоречие и станет одной из главных причин его скорой и страшной гибели на острове.

          Выразительный жест с усиками и многозначительная фраза о законности создают в этом эпизоде единый, неразрывный семиотический комплекс, который необходимо расшифровать. Усики — это внешний знак мужественности и военной выправки, а фраза — знак морали и принципиальности, но вместе они парадоксальным образом работают на создание образа искусного обманщика. Ломбард отчаянно пытается совместить в своём облике две несовместимые вещи: благородный образ офицера Его Величества и циничный образ наёмника, готового на всё ради денег. Эта попытка, как мы понимаем, с самого начала обречена на полный провал, так как его тёмное прошлое рано или поздно непременно его настигнет и разоблачит. В данном конкретном диалоге это самое прошлое настигает его в лице Морриса, который, как оказывается, всё про него «знает». Мы видим воочию, как Ломбард, сам того не подозревая, невольно раскрывает себя через собственные жесты и невольные речевые оговорки. Агата Кристи с блеском использует здесь приём «говорящего тела», когда язык тела, невербалика, говорит окружающим суровую правду, которую так старательно скрывают произносимые слова. Тело Ломбарда (его нервные пальцы, пощипывающие усики) говорит о его глубокой уязвимости, а громкие слова — о мнимом, показном контроле над ситуацией.

          Завершая подробный анализ этой, третьей по счёту, части, мы должны с сожалением отметить, что Ломбард, при всей своей самоуверенности, явно проигрывает первый раунд этой напряжённой словесной дуэли с Моррисом. Он, как это ни парадоксально, слишком много говорит и слишком много жестикулирует для человека, который всеми силами хочет казаться абсолютно спокойным и невозмутимым. Его пафосная фраза о законности — это отчаянная попытка закрыть ту самую дверь, которая, как выясняется, уже давно и безнадёжно открыта для всех. Проницательный Моррис, разумеется, видит эту настежь открытую дверь в прошлое Ломбарда и понимающе, даже одобрительно улыбается. Ломбард же, ослеплённый собственным безграничным нарциссизмом и верой в себя, наивно полагает, что его нехитрая игра полностью удалась. Мы переходим к анализу следующей, четвёртой фразы, где его подозрительный, настороженный взгляд скажет нам гораздо больше, чем все его пространные рассуждения о законности. Взгляд — это следующая важнейшая ступень в той лестнице разоблачения, по которой Агата Кристи ведёт своего героя. Итак, капитан Ломбард произнёс свою тщательно подготовленную тираду, и теперь он внимательно смотрит на собеседника, ожидая реакции.


          Часть 4. Взгляд подозрения: зеркало совести


          Авторская ремарка «произнеся эту фразу, он подозрительно посмотрел на собеседника» с предельной ясностью выдаёт ту глубокую неуверенность, которую на самом деле испытывает Ломбард в этот момент. Если бы он был абсолютно уверен в своей правоте и в том впечатлении, которое произвёл, ему бы не было нужды проверять реакцию Морриса, вглядываясь в его лицо. Взгляд, направленный на другого, — это важнейший инструмент обратной связи, которым особенно активно пользуются лжецы, чтобы понять, поверили ли им и их ложному алиби. Подозрительность Ломбарда, о которой пишет автор, направлена не столько на Морриса, сколько на самого себя: он подсознательно боится, что его хитроумный план не удался и его раскусили. Он пристально смотрит на Морриса, но на самом деле он лихорадочно ищет в его лице подтверждение собственной невиновности в глазах другого человека. Этот напряжённый взгляд становится своеобразным зеркалом, в котором отражается его нечистая совесть, хотя сам Ломбард, разумеется, думает, что он просто оценивает потенциального противника. Агата Кристи фиксирует этот краткий миг как точку, где герой мог бы ещё остановиться и одуматься, но вместо этого следует улыбка Морриса, которая кардинально меняет всё.

          Слово «подозрительно», использованное здесь автором, является ключевым для понимания всей сцены, и оно же напрямую рифмуется с теми чудовищными подозрениями, которые возникнут между обитателями острова в скором будущем. Ломбард, сам того не ведая, становится первым персонажем романа, кто впускает в этот, казалось бы, невинный разговор мрачный и разрушительный дух паранойи и всеобщего недоверия. Его подозрительный взгляд — это ни что иное, как прямая проекция его собственной, хорошо осознаваемой вины на ничего не подозревающего другого. Он подозревает Морриса в том, что тот знает о его тёмных делишках, исключительно потому, что сам о них никогда не забывает и постоянно боится разоблачения. С психологической точки зрения это абсолютно точный, выверенный ход: виновный человек всегда ищет в глазах окружающих обвиняющий, осуждающий взгляд. В данном случае он его, безусловно, находит, но не в глазах, а в странной, понимающей улыбке, которая тронула толстые губы Морриса. Зародившееся здесь подозрение — это первый, робкий шаг Ломбарда к тому всеобъемлющему, животному страху, который охватит его на острове. Здесь, в Лондоне, в безопасном кабинете, он ещё может контролировать ситуацию, но зловещие зачатки будущего ужаса уже явственно присутствуют.

          Пристальный, подозрительный взгляд Ломбарда направлен на Морриса, но сам Моррис, как выясняется, абсолютно неуязвим для этого тяжёлого, испытующего взгляда. То, как автор описывает внешность Морриса («лысая головёнка», «толстые губы»), намеренно лишает его какой-либо индивидуальности, превращая в неудобную, ускользающую мишень. Стрелять испепеляющим взглядом в такую странную, почти карикатурную мишень совершенно бесполезно — она попросту не выражает никаких эмоций, кроме всё той же загадочной и раздражающей улыбки. Ломбард изо всех сил пытается прочитать Морриса, понять, что у того на уме, но читать, по сути, нечего — перед ним надета непроницаемая маска, скрывающая истинные мысли и чувства. Это обстоятельство невероятно бесит Ломбарда, привыкшего к тому, что люди под его тяжёлым командирским взглядом обычно пасуют и подчиняются. Здесь же его колючий, подозрительный взгляд разбивается о каменную невозмутимость собеседника, не принося никакого результата. Конфликт взглядов, таким образом, постепенно перерастает в конфликт воль и характеров, и Ломбард, безусловно, этот конфликт проигрывает. Моррис даже не смотрит в ответ на Ломбарда, он просто продолжает загадочно улыбаться, и этого оказывается вполне достаточно.

          Авторский нарратив в этом фрагменте текста предельно лаконичен и сдержан: используется только глагол и наречие, без каких-либо дополнительных пояснений. Нет никакого описания того, как именно Ломбард посмотрел на Морриса — исподлобья, прямо, в упор или искоса, с вызовом. Эта намеренная неопределённость оставляет широкое пространство для читательского творческого воображения и интерпретации. Каждый читатель волен представить себе этот многозначительный взгляд по-своему, что делает всю сцену более живой и объёмной. Агата Кристи принципиально не перегружает своё повествование излишними, ничего не значащими деталями, она даёт лишь общий вектор эмоции, направляя читательскую мысль. Слово «подозрительно» — этого одного-единственного слова оказывается вполне достаточно, чтобы мастерски передать гнетущую атмосферу недоверия, которая начинает зарождаться. В дальнейшем повествовании эта самая атмосфера будет только неуклонно сгущаться, пока не достигнет своего апогея. Сейчас же, в этом коротком эпизоде, мы фиксируем важнейший момент зарождения того самого тотального недоверия, которое в конечном счёте уничтожит всех, кто оказался на острове.

          Подозрительный взгляд Ломбарда, который он бросает на Морриса, адресован не только его собеседнику, но, в известной степени, и нам, внимательным читателям. Это своего рода приглашение, обращённое к нам: посмотрите, как ловко и профессионально я сейчас всё провернул и обманул этого простака. Но мы, подобно Моррису, уже начинаем видеть его насквозь, потому что автор заранее, исподволь впустил нас в его тайные мысли. Эта двойная оптика — взволнованный взгляд самого героя и всезнающее, объективное авторское знание — создаёт неповторимый иронический эффект, столь характерный для прозы Кристи. Мы с интересом смотрим на Ломбарда его собственными, самодовольными глазами, но одновременно видим гораздо больше, чем видит он сам в своём ограниченном поле зрения. Эта увлекательная игра с читательскими точками зрения, со сменой оптики — одна из главных, отличительных особенностей художественного стиля Агаты Кристи. Она позволяет ей создавать на редкость многомерных, живых персонажей, не прибегая к утомительным и пространным описаниям их внутреннего мира. Взгляд Ломбарда, таким образом, становится для нас своеобразным окном в его тёмную душу, но окном, как мы замечаем, довольно мутным и искажающим реальность.

          Весьма примечательно и глубоко символично, что Ломбард пристально смотрит на Морриса только после того, как произнёс свою главную, ключевую фразу о законности предстоящего дела. Во время короткого разговора о сроке он, заметим, на Морриса не смотрел, потому что там, где не нужно было играть роль и притворяться, его взгляд был спокоен и уверен. Игра, как известно, требует заинтересованного зрителя, и Ломбард лихорадочно ищет этого зрителя и ценителя в лице своего собеседника. Моррис, однако, категорически отказывается быть пассивным зрителем в этом маленьком спектакле, он сам является искусным актёром в той грандиозной пьесе, которую поставил его таинственный клиент. Взгляд Ломбарда с размаху наталкивается на глухую стену, и это обстоятельство приводит его в сильнейшее раздражение, которое он, впрочем, пытается скрыть. Но своё раздражение и злость он, как человек опытный, скрывает за той самой усмешкой, которую мы увидим чуть позже в тексте. Сейчас же, в данный момент, он просто пристально смотрит, и в этом напряжённом взгляде читается вся его глубочайшая растерянность. Растерянность человека, который привык полностью контролировать любую ситуацию, но вдруг, неожиданно для себя, потерял этот самый контроль.

          С точки зрения архитектоники художественного текста, этот выразительный взгляд служит важнейшим смысловым мостиком, соединяющим предыдущую реплику Ломбарда с ответной реакцией Морриса. Ломбард пристально смотрит на него, настойчиво провоцируя на ответ, и Моррис, наконец, отвечает ему своей знаменитой понимающей улыбкой. Без этого напряжённого, требующего взгляда улыбка Морриса не была бы столь заметной и значимой для читателя. Именно взгляд Ломбарда высвечивает эту мимолётную улыбку, делает её смысловым центром всей сцены, фокусом внимания. Ломбард, сам того не подозревая, собственными руками создаёт идеальные условия для своего будущего разоблачения. Если бы он не посмотрел на Морриса с подозрением, он бы просто-напросто не заметил его дьявольской улыбки, и его самоуверенность осталась бы непоколебимой до самого острова. Но он, к сожалению для себя, посмотрел и увидел именно то, что увидел, то есть свою полную и безоговорочную капитуляцию.

          Итак, этот полный подозрения взгляд, которым Ломбард одаривает своего собеседника, является мощнейшим катализатором всей этой многозначительной сцены. Он незамедлительно переводит деловой, сугубо прагматичный разговор в совершенно иную, глубоко психологическую плоскость взаимных подозрений и оценок. Теперь нас, читателей, интересуют не столько условия загадочной сделки, сколько реальные, человеческие отношения, которые только-только начинают завязываться между этими двумя такими разными людьми. Ломбард невольно выдаёт свою сокровенную уязвимость, и опытный, знающий Моррис незамедлительно и виртуозно этим пользуется. Мы переходим к подробнейшему анализу улыбки Морриса, которая и является прямым и исчерпывающим ответом на этот напряжённый взгляд Ломбарда. Именно эта странная, понимающая улыбка, тронувшая его толстые, чувственные губы, — и есть тот самый ключ, который открывает дверь к пониманию всей этой сцены. В следующей, пятой части мы постараемся увидеть, как эта многозначительная улыбка неразрывно соотносится с показной серьёзностью данного Моррисом ответа.


          Часть 5. Улыбка толстогубого: парадокс Морриса


          Выразительная портретная деталь «толстые губы», которой автор наделяет мистера Морриса, сразу же отсылает нас к устойчивой традиции изображения чувственных, хитрых и несколько простоватых персонажей в европейской литературе. В популярной физиогномике конца XIX — начала XX столетия толстые, мясистые губы считались безошибочным признаком сластолюбия, недалёкого ума и врождённой склонности к обману и мошенничеству. Агата Кристи, будучи прекрасно знакомой с этой традицией, сознательно использует данный стереотип, чтобы с самого начала задать определённый вектор восприятия Морриса читателем. Но тут же, в следующем мгновении, она этот устоявшийся стереотип виртуозно разрушает, заставляя эти самые «толстые губы» улыбаться не глупой и сластолюбивой, а понимающей, почти всеведущей улыбкой. Моррис, таким образом, оказывается фигурой гораздо более сложной и неоднозначной, чем может показаться на первый взгляд: за непритязательной внешностью мелкого дельца скрывается острый, аналитический ум. Его толстые губы — это портретная деталь, которая невольно приковывает к себе внимание Ломбарда, но при этом не даёт ему ровным счётом никакой полезной информации. Мы видим, как Агата Кристи виртуозно работает с внешностью персонажа, чтобы создать загадку, а вовсе не для того, чтобы дать готовую разгадку. Толстые губы Морриса улыбаются, и в этой дьявольской улыбке заключена вся его тайная мудрость и вся его глубочайшая ирония.

          Улыбка Морриса, согласно авторскому описанию, всего лишь «тронула» его толстые губы — этот изысканный глагол выбран писательницей отнюдь не случайно. «Тронула» означает легчайшее, почти неуловимое движение мускулов, которое при желании можно было бы и вовсе не заметить, не придать ему значения. Это не широкая, радостная улыбка, а именно тень улыбки, едва заметный намёк на неё, понятный лишь посвящённым. Такой улыбкой, полной скрытого смысла, обладают люди, знающие нечто важное, сокровенное, недоступное для понимания окружающих. Моррис словно невзначай прикасается к великой тайне и позволяет этому мимолётному прикосновению тотчас же отразиться на своём лице. Ломбард, как мы помним, замечает эту ускользающую улыбку, потому что его подозрительный, напряжённый взгляд с самого начала был настроен на её поиск. Эта улыбка становится зримым знаком общего, тайного знания, которое необъяснимым образом объединяет Морриса с нами, читателями, уже посвящёнными в тёмную историю Ломбарда. Мы, подобно Моррису, прекрасно знаем, что капитан Ломбард отнюдь не является образцом добродетели и законопослушания, и поэтому мы невольно улыбаемся вместе с хитрым Моррисом.

          Сложная синтаксическая конструкция «хотя его толстые губы тронула улыбка, ответил совершенно серьёзно» создаёт яркий и запоминающийся художественный оксюморон. Несовместимые, казалось бы, понятия — улыбка и абсолютная серьёзность — здесь чудесным образом сосуществуют одновременно, в одном и том же человеке. Это смысловое расщепление образа Морриса на внешнее (видимая улыбка) и внутреннее (скрытая, глубинная серьёзность) и есть главный ключ к пониманию его загадочной личности. Внешне он, кажется, откровенно насмехается над Ломбардом, но внутренне он предельно серьёзен, потому что отлично знает: то, что он сейчас говорит, является чистейшей правдой. Эта удивительная двойственность, этот парадокс, делает фигуру Морриса почти мистической, потусторонней. Он предстаёт перед нами как некий современный сфинкс, который загадочно улыбается, но при этом изрекает незыблемые истины, не подлежащие сомнению. Ломбард, будучи человеком действия, но не слишком глубоким психологом, видит только внешнее (улыбку) и не в силах проникнуть во внутреннее, глубинное содержание. Читатель же, благодаря авторскому всеведению, видит и то и другое одновременно, что даёт нам неоспоримое преимущество в понимании ситуации.

          Ответ Морриса звучит следующим образом: «Если вам предложат что-нибудь противозаконное, вы, разумеется, в полном праве отказаться». Это идеальный, с точки зрения формальной логики, ответ, поскольку он оставляет Ломбарду полную и ничем не ограниченную свободу выбора и действий. Но именно эта безупречная, стерильная идеальность и вызывает у внимательного читателя обоснованное подозрение: так могут отвечать только опытные адвокаты, которые заранее знают, что их клиент уже попал в расставленную ловушку. Моррис не говорит прямо и честно: «там не будет ничего противозаконного», он хитро говорит: «вы всегда сможете отказаться». Он искусно перекладывает всю полноту моральной ответственности с себя на Ломбарда, что с психологической точки зрения является действием безупречным и безошибочным. Ломбард, услышав этот уклончивый ответ, мгновенно понимает, что его проверка не удалась, и что Моррис, этот лысый человек с толстыми губами, видит его насквозь, как рентгеновский аппарат. Но формально, с точки зрения правил приличия, придраться к такому ответу абсолютно не к чему — Моррис соблюдает все возможные нормы и приличия. Этот ответ Морриса является непревзойдённым образцом бюрократической, канцелярской дипломатии, за которой на самом деле скрывается глубочайшая, чёрная бездна.

          Слово «разумеется», которое Моррис вставляет в свой ответ, придаёт всей фразе оттенок самоочевидности, которая на самом деле не является таковой для Ломбарда. Для самого Морриса это обстоятельство действительно разумеется само собой, поскольку он прекрасно понимает, что Ломбард может отказаться от предложения в любой момент. Но для Ломбарда, который, как мы знаем, отчаянно нуждается в деньгах и не привык отказываться от лёгкой наживы, отказ вовсе не является чем-то само собой разумеющимся. Моррис, будучи тонким знатоком человеческой психологии, великолепно это осознаёт и цинично пользуется этим знанием в своих целях. Его небрежное «разумеется» звучит в ушах Ломбарда как суровый приговор: ты, голубчик, не откажешься, даже если тебе прямо сейчас предложат совершить хладнокровное убийство. Это короткое слово безжалостно обнажает всю подноготную той дьявольской манипуляции, которой в совершенстве владеет Моррис. Он ни к чему не принуждает Ломбарда, он просто создаёт такие идеальные условия, при которых добровольный отказ становится для того практически невозможным. В этом и заключается поистине дьявольская, изощрённая природа его предложения, от которого нельзя отказаться.

          Мистер Моррис в этом психологическом поединке выступает в роли своеобразного зеркала, в которое Ломбард, хочет он того или нет, вынужден смотреть и видеть себя настоящего, без прикрас. Он не говорит Ломбарду ровным счётом ничего нового, чего бы тот уже не знал о себе самом, он лишь мягко, но настойчиво подтверждает то, что Ломбард и так прекрасно о себе знает. Знание Ломбарда о самом себе (что он, в сущности, берётся за любые дела, если они сулят выгоду) неожиданно встречается со знанием Морриса о нём же. Эта судьбоносная встреча рождает искру того самого странного взаимопонимания, которое выражается в понимающей улыбке, понятной лишь им двоим. Моррис, заметим, вовсе не осуждает Ломбарда, он просто спокойно и беспристрастно констатирует давно известный факт, и это обстоятельство страшнее любого, самого жёсткого осуждения. Осуждение, как известно, можно горячо оспорить, можно оправдаться, можно перевести стрелки на другого, а вот голый факт оспорить невозможно. Ломбард, будучи умным человеком, молча принимает этот неопровержимый факт и, как мы увидим дальше, тоже улыбается в ответ. Вся эта сцена постепенно превращается в мрачный ритуал взаимного, безмолвного признания в собственном несовершенстве и греховности.

          С точки зрения общей композиции романа «Десять негритят», фигура Морриса здесь выполняет важнейшую функцию предвестника неумолимой судьбы, рока. Он, этот странный человек, несомненно, знает о мрачном будущем, которое ожидает Ломбарда и остальных, но не говорит о нём прямо, а лишь отдалённо намекает своей загадочной улыбкой. Его основная роль в повествовании — заманить ничего не подозревающую жертву в искусно расставленную ловушку, и он, надо признать, выполняет свою функцию блестяще, виртуозно. Он не использует грубую физическую силу, он использует тончайшее знание человеческой психологии и тёмных сторон человеческой натуры. Его понимающая улыбка — это та самая дьявольская печать, которой он незримо скрепляет сделку Ломбарда с его собственной нечистой совестью. После этой многозначительной улыбки Ломбард уже никогда не сможет сказать, даже самому себе, что его жестоко обманули и использовали. Он, взрослый человек, идёт на остров с широко открытыми глазами, хотя в глубине души продолжает наивно думать, что его глаза закрыты. В этом и заключается главный парадокс образа Морриса: он широко открывает человеку глаза, чтобы тот сознательно, по собственной воле выбрал свою погибель.

          Завершая подробный анализ этой сложной и многозначной части, мы должны особо подчеркнуть, что фигура Морриса в художественной системе романа является не менее важной и значимой, чем фигура самого Ломбарда. Его толстые, чувственные губы и его дьявольская улыбка — это зримый символ той неумолимой, роковой силы, которая медленно, но верно затягивает всех героев в чудовищную воронку смерти. Он, безусловно, является агентом полного хаоса, но при этом виртуозно маскируется под агента порядка и законности (юриста, делового посредника). Его парадоксальная серьёзность, сочетающаяся с едва заметной улыбкой, — это своего рода формула всего того, что вскоре произойдёт на острове. Там тоже будут совершаться жесточайшие убийства, сопровождаемые внешним, показным спокойствием и чопорными британскими манерами. Моррис, таким образом, с самого начала задаёт этот жуткий, двусмысленный тон всему повествованию. Теперь мы переходим к анализу прямой речи Морриса, которая, безусловно, заслуживает самого пристального и отдельного анализа. Шестая часть нашей лекции будет целиком посвящена его знаменитому ответу о праве отказа.


          Часть 6. Право на отказ: дьявольская свобода


          Фраза мистера Морриса «Если вам предложат что-нибудь противозаконное» с самого начала искусно построена как гипотетическое, предположительное допущение, а не как утверждение реального факта. Он, этот хитрый человек, ни в коем случае не утверждает, что такое сомнительное предложение непременно последует, он лишь осторожно допускает такую абстрактную возможность. Эта умелая гипотетичность оставляет Ломбарду, да и нам, читателям, некоторое пространство для призрачной надежды, что всё, быть может, обойдётся и будет вполне законно. Но на самом деле это классический, многократно описанный в психологической литературе приём манипуляции: мягко предупредить человека о том, что обязательно, с железной необходимостью, должно случиться в ближайшем будущем. Моррис, словно опытный садовник, сеет в благодатную почву сознания Ломбарда маленькое семя сомнения, которое должно непременно прорастить там свои ядовитые ростки. Он даёт Ломбарду некоторое время на размышление, прекрасно зная, что думать тот, по своему обыкновению, не станет. Гипотетичность его высказывания — это лишь удобная ширма, за которой скрывается железная, неотвратимая необходимость, управляющая ходом событий. Ломбард, как мы и предполагали, попадётся именно на эту кажущуюся безобидной гипотетичность, легкомысленно приняв её за полную необязательность.

          Следующая часть фразы — «вы, разумеется, в полном праве отказаться» — звучит как настоящий гимн либеральным, демократическим ценностям и свободе личности. Моррис с пафосом подчёркивает незыблемость свободы воли Ломбарда, его священное право на свободный выбор и самоопределение. В мрачном контексте классического детектива это утверждение звучит особенно цинично и даже кощунственно, потому что никакого реального выбора у загнанного в угол человека на самом деле нет. Ломбард, как мы уже не раз отмечали, не может отказаться от заманчивого предложения, потому что ему катастрофически нужны деньги, и Моррис, будучи прекрасным психологом, это отлично знает. Свобода, которую он так щедро предлагает Ломбарду, — это свобода голодного волка, который, безусловно, может отказаться есть, но тогда он просто умрёт с голоду. Моррис виртуозно создаёт лишь иллюзию свободы, чтобы впоследствии, на острове, максимально усилить мучительное чувство вины Ломбарда. Когда Ломбард окажется в западне на острове, он будет помнить, что теоретически мог отказаться, но, ослеплённый жадностью, не отказался. Это роковое знание будет, несомненно, терзать его, хотя, впрочем, и недолго.

          Слово «полном», стоящее в сочетании с существительным «праве», придаёт всей фразе необычайную юридическую весомость и неопровержимость. Моррис говорит сейчас как опытный, искушённый адвокат, который железобетонно гарантирует законность всей процедуры и полное соблюдение прав своего клиента. Но эта пресловутая законность, как мы понимаем, является чистейшей фикцией, потому что никакого справедливого суда над Ломбардом не будет, а будет жестокий, безжалостный самосуд. Юридическая, канцелярская лексика здесь виртуозно работает исключительно на создание у Ломбарда ложного, обманчивого чувства полной безопасности. Ломбард, слыша знакомые, успокаивающие термины, невольно успокаивается и расслабляется: всё идёт по правилам, по закону. Он, ослеплённый, не замечает главного: что правила этой дьявольской игры прямо сейчас пишутся на его глазах и, разумеется, против него. «Полное право», о котором так сладко говорит Моррис, неминуемо оборачивается для Ломбарда полнейшим бесправием перед лицом неумолимой судьбы. Агата Кристи здесь тонко иронизирует над бюрократической машиной, которая, при всём своём могуществе, не в силах защитить человека от него самого и его тёмных страстей.

          Ответ Морриса, как мы замечаем, является своеобразным зеркальным отражением того вопроса о законности, который задал ему Ломбард. Ломбард спросил его о характере предстоящих дел, а Моррис хитро ответил ему о праве на отказ от этих дел. Это тонкое, но принципиальное смещение смыслового акцента чрезвычайно важно для понимания сцены: речь теперь идёт не о содержании работы, а о свободе выбора Ломбарда. Моррис, таким образом, виртуозно уводит разговор от опасного содержания к безопасной, формальной стороне дела, что является классической риторической уловкой. Ломбард, будучи человеком действия, а не рефлексии, не замечает этой искусной подмены понятий. Его, как прагматика, интересует прежде всего содержание (что именно нужно будет делать), а Моррис упорно говорит о форме (вы вольны отказаться). Они говорят сейчас на совершенно разных языках, и это трагическое непонимание является главным залогом успеха дьявольского плана Морриса. Ломбард, наивный, думает, что они о чём-то договорились, а на самом деле они только начали свой затяжной и опасный спор.

          В этом коротком, но ёмком обмене репликами скрыта глубочайшая философская проблема, вечная для человечества: может ли человек добровольно отказаться от самого себя, от своей подлинной сущности? Ломбард — это человек, который, по его собственному гордому признанию, «почти ни перед чем не останавливается». Отказаться от заведомо противозаконного, но выгодного предложения для него означает, по сути, отказаться от самого себя, предать свою суть. Моррис, этот дьявол-искуситель, предлагает ему заведомо невозможное, и Ломбард, умный человек, это прекрасно понимает, но упорно делает вид, что не понимает. Их напряжённый диалог — это, по сути, диалог двух глухих, которые слышат исключительно то, что хотят услышать. Моррис, разумеется, хочет, чтобы Ломбард немедленно согласился, и для этого создаёт все необходимые психологические условия. Ломбард тоже отчаянно хочет согласиться, но при этом лихорадочно ищет для себя хоть какое-то моральное оправдание перед собственной совестью. Фраза о «праве отказа» даёт ему, наконец, это спасительное оправдание: я, мол, мог отказаться, но сознательно не отказался, значит, я сам, как свободный человек, принял такое решение.

          С точки зрения глубинной психологии, Моррис в этом диалоге предлагает Ломбарду удобную рационализацию его будущего, заведомо преступного поведения. Ломбард, благодаря этой лазейке, сможет потом, на досуге, утешать себя мыслью: «Я же мог спокойно отказаться, значит, я не безвольная жертва обстоятельств, а сознательный соучастник». Это обстоятельство крайне важно для его завышенной самооценки, для его болезненного имиджа сильного и независимого человека. Моррис щедро дарит ему эту возможность, тем самым окончательно и бесповоротно подчиняя его своей дьявольской воле. Ломбард, в своей гордыне, думает, что он абсолютно свободен, а на самом деле он уже давно и надёжно запрограммирован на определённые действия. Программа, заложенная в него Моррисом, предельно проста: ты получишь свои деньги и поедешь на остров, потому что ты просто не можешь поступить иначе. Моррис, вне всякого сомнения, является блестящим, виртуозным психологом, который умело играет на самых уязвимых струнах души Ломбарда. Главная же слабость Ломбарда — его патологическая потребность считать себя свободным человеком даже тогда, когда он уже сидит в железной клетке.

          В контексте всего романа, где все без исключения герои в конечном счёте оказываются лишёнными свободы, эта ироничная фраза Морриса звучит особенно зловеще и многозначительно. Каждый из десяти человек, приглашённых на остров, теоретически мог бы отказаться от заманчивого приглашения, но, как мы знаем, никто из них этого не сделал. У каждого из них была на то своя, глубоко личная причина: жажда денег, праздное любопытство, обострённое чувство долга или желание отдохнуть. Моррис, или, точнее, стоящий за ним таинственный мистер Оним, гениально учёл все эти разнообразные причины и обстоятельства. Формальное, юридическое право на отказ у них у всех, безусловно, было, но вот психологически, морально, воспользоваться им не смог практически никто. Это и есть та самая высшая, изощрённая степень манипуляции — создать ситуацию, в которой добровольный отказ становится для человека невозможным в силу его собственных внутренних качеств. Ломбард является первым в этом длинном ряду обречённых, и его диалог с Моррисом служит своего рода моделью всех последующих вынужденных согласий. Все они, эти люди, находятся «в полном праве», и все они, один за другим, это спасительное право бездарно упускают.

          Итак, ключевая фраза о праве отказаться является подлинной квинтэссенцией моррисова коварства и дьявольской изобретательности. Она звучит, на первый взгляд, вполне благородно и демократично, но на деле означает полную и безоговорочную кабалу. Она громко обещает человеку неограниченную свободу, но на деле даёт ему только тяжёлые и прочные цепи. Ломбард, этот гордый капитан, с радостью принимает эти цепи, потому что они искусно позолочены его собственным непомерным эго. Следующая авторская ремарка «и улыбнулся — вот нахал!» окончательно раскрывает истинное отношение повествователя к фигуре Морриса. Мы переходим, таким образом, к подробному анализу этой авторской оценки, данной уже не подозрительными глазами Ломбарда, а бесстрастным голосом всеведущего автора. Голос автора, как всегда, вносит необходимую ясность и расставляет точки над «i» в этой такой мутной и двусмысленной сцене. Седьмая часть нашей лекции будет целиком посвящена «нахальству» мистера Морриса и тому, какой смысл вкладывает в это слово автор.


          Часть 7. Нахальство знающего: улыбка как приговор

         
          Авторское восклицание «вот нахал!», которое внезапно врывается в спокойное, эпическое повествование, решительно разрушает его прежнюю нейтральность и объективность. Это, безусловно, голос не столько самого автора, сколько некоего имплицитного рассказчика, который на мгновение полностью разделяет точку зрения обиженного и разоблачённого Ломбарда. Мы, читатели, на какую-то долю секунды оказываемся буквально внутри взбудораженной головы капитана Ломбарда, слышим его возмущённый, негодующий внутренний голос. Но это праведное возмущение, как ни странно, причудливо смешано с искренним восхищением, потому что «нахал» в русской, да и в любой другой культуре — это всегда немного герой, бунтарь, нарушитель спокойствия. Ломбард, сам того не желая, называет Морриса нахалом исключительно за то, что тот посмел знать о нём горькую правду и не скрывать этого знания. Нахальство Морриса, по мнению Ломбарда, заключается в том, что он не прячет своего опасного знания, а нагло демонстрирует его при помощи своей дьявольской улыбки. Это прямой, открытый вызов, брошенный самоуверенному капитану, и Ломбард, как человек чести, этот вызов, разумеется, принимает. Слово «нахал» в устах Ломбарда звучит почти как комплимент, как признание силы и хитрости противника.

          Фраза «улыбнулся так, будто знал» с предельной ясностью раскрывает перед нами истинный механизм этой дьявольской улыбки. Улыбка Морриса, как мы теперь понимаем, — это не спонтанная эмоция, не проявление веселья, а важный знак, многозначительный указатель на некое тайное, сокровенное знание. Он улыбается не потому, что ему вдруг стало невероятно весело, а потому что он всеми силами хочет, чтобы Ломбард понял: я, милейший, всё про тебя знаю. Это улыбка посвящённого в тайну, улыбка библейского сфинкса, который знает разгадку, но не спешит её открыть. То знание, которым в избытке обладает Моррис, касается прежде всего тёмного, преступного прошлого Ломбарда, о котором сам Ломбард предпочёл бы забыть. Именно это опасное знание делает фигуру Морриса совершенно неуязвимой и невероятно опасной для Ломбарда. Ломбард, будучи умным человеком, подсознательно это чувствует, и его показное возмущение — всего лишь защитная реакция на разоблачение. Он отчаянно пытается вернуть себе утраченный контроль над ситуацией, называя Морриса презрительным словом «нахал», но это, безусловно, слабая и жалкая попытка.

          «В прошлом Ломбард вовсе не был таким строгим ревнителем законности» — эта уничтожающая фраза произносится автором (или рассказчиком) как давно и всем известный, неопровержимый факт. Для Морриса, как мы догадываемся, это тоже факт, не вызывающий никаких сомнений, а для самого Ломбарда — это постыдная тайна, которую он всеми силами хотел бы скрыть от посторонних. Моррис, этот виртуозный манипулятор, делает эту тайну явной, даже не произнося вслух ни одного обличающего слова, а всего лишь выразительно улыбнувшись. Он одним этим мимическим движением срывает с Ломбарда его благопристойную маску «строгого ревнителя законности», которую тот так старательно на себя надевал. Ломбард оказывается совершенно голым перед этим лысым, неприятным человеком с толстыми, чувственными губами. Стыда за своё прошлое он, как мы понимаем, не испытывает, потому что стыд — чувство ему совершенно незнакомое, но зато испытывает жгучую злость и раздражение. Злость от того, что его нехитрую, наивную игру раскрыли так быстро, так профессионально и так безжалостно. Моррис, таким образом, безоговорочно выигрывает второй раунд этой психологической дуэли, даже не вступая в открытую словесную перепалку.

          Выражение «строгий ревнитель законности» звучит в высшей степени иронично по отношению к такому человеку, как Филипп Ломбард. Оно неизбежно отсылает нас к старомодному образу пуританского блюстителя нравов, ханжи и святоши, которым Ломбард, конечно же, никогда не был и не мог быть по определению. Моррис, употребляя эту иронию, хочет лишь подчеркнуть тот разительный разрыв между навязанной себе ролью и подлинной, звериной сутью Ломбарда. Ломбард, как мы видим, играет некую роль, а Моррис, благодаря своему знанию, видит его подлинную, неприглядную суть. Именно этот трагический разрыв между внешним и внутренним и является главным источником комического в этой, по сути, мрачной сцене. Но комизм этот, заметим, очень мрачный, почти гоголевский, граничащий с высокой трагедией и отчаянием. Потому что за этим трагическим разрывом стоит реальная, осязаемая опасность — опасность полного и безоговорочного разоблачения. На острове это разоблачение произойдёт публично, перед лицом всех приглашённых, и станет началом конца для каждого из них.

          Дьявольская улыбка Морриса адресована не только её непосредственному объекту — Ломбарду, но и нам, внимательным и вдумчивым читателям. Это своего рода тайный знак солидарности, который Моррис нам подаёт: мы с тобой, читатель, заодно, мы оба прекрасно знаем, что этот самоуверенный капитан — тот ещё тип, каких мало. Агата Кристи, таким образом, ненавязчиво делает нас, читателей, невольными соучастниками Морриса, что создаёт глубоко двойственное, противоречивое чувство. Мы, с одной стороны, осуждаем Ломбарда за его цинизм и аморальность, но с другой — по-человечески невольно симпатизируем ему, такому обаятельному негодяю. Мы, с одной стороны, прекрасно понимаем мотивы Морриса, но сам он, с его лысиной и толстыми губами, нам, безусловно, неприятен своим всезнайством и самоуверенностью. Эта сложная, изощрённая игра с читательскими симпатиями и антипатиями является визитной карточкой, отличительной чертой прозы Агаты Кристи. Она никогда не позволяет нам, читателям, занять какую-то однозначную, комфортную позицию, она постоянно держит нас в состоянии умственного и эмоционального напряжения. Улыбка Морриса — это тот тугой узел, где сходятся все нити читательских противоречивых чувств и оценок.

          С точки зрения поэтики детективного жанра, этот короткий абзац, посвящённый улыбке Морриса, безусловно, является кульминацией всей этой напряжённой микросцены. Напряжение между двумя столь разными героями достигает своего пика и эффектно разряжается ответной усмешкой Ломбарда, которую мы будем анализировать позже. Улыбка Морриса, таким образом, вызвала немедленную ответную реакцию, и теперь опасная игра, несомненно, пойдёт на равных, по крайней мере, так кажется Ломбарду. Ломбард, наконец, принимает новые правила: да, чёрт возьми, я не ревнитель законности, и что с того? Он, заметим, не оправдывается перед Моррисом, не злится дальше, а просто усмехается в ответ, принимая вызов. Это важный знак того, что он, как умный человек, признаёт своё поражение в этой короткой словесной дуэли, но при этом отнюдь не собирается сдаваться. Он, закалённый боец, готов к следующему, решающему этапу, который развернётся уже на острове. Моррис же свою дьявольскую функцию выполнил блестяще: он заронил семя сомнения и понимающе улыбнулся.

          Важно также отметить, что имя Морриса здесь, в этом отрывке, неизменно употребляется с уважительным обращением «мистер». Это сохраняет определённую социальную дистанцию, несмотря на всю ту фамильярность, которая царит в этом разговоре. Ломбард для автора и для читателя — просто Ломбард, без всяких обращений, а вот Моррис — непременно «мистер Моррис». Это важное обстоятельство недвусмысленно подчёркивает существующую социальную дистанцию: Ломбард хоть и авантюрист, но по происхождению дворянин, офицер, а Моррис — делец, выходец из низов. В чопорном английском обществе 30-х годов это различие имело огромное значение, и Агата Кристи, как чуткая наблюдательница, это непременно учитывает. Но в данном конкретном контексте эта социальная дистанция только усиливает общий комический эффект: мелкий, ничтожный делец виртуозно обыгрывает гордого и самоуверенного капитана. Социальные роли, под воздействием тайного знания, неожиданно меняются местами, и это зрелище не может не вызывать иронию. Знание, как известно, — это великая сила, и Моррис этой силой в полной мере обладает и умело пользуется.

          Итак, пресловутое нахальство Морриса — это особая, изощрённая форма власти над окружающими. Он, этот маленький, лысый человек, позволяет себе откровенно улыбаться тому, кто по всем социальным законам должен был бы его презирать и держать на дистанции. Он, не моргнув глазом, нарушает все неписаные правила субординации, и это, заметьте, сходит ему с рук. Ломбард, при всём своём желании, вынужден это нахальное поведение терпеть, потому что ему, как воздух, нужны эти проклятые сто гиней. В этой небольшой сцене Агата Кристи с фотографической точностью показывает нам изнанку классового общества, где деньги и тайное знание правят бал гораздо более эффективно, чем дворянские титулы. Гордый титул «капитан» ровным счётом ничего не значит против ста гиней и всезнающей улыбки хитрого Морриса. Ломбард, будучи умным человеком, это прекрасно осознаёт и просто усмехается в ответ, молчаливо принимая эти новые, циничные правила игры. Теперь мы, наконец, переходим к подробнейшему анализу его ответной усмешки.


          Часть 8. Усмешка капитуляции: внутреннее согласие


          Фраза «Ломбард и сам не сдержал усмешки» с предельной точностью фиксирует тот важнейший психологический момент, который можно назвать моментом полной и безоговорочной капитуляции. Он, этот гордый капитан, не сдержался, а значит, его психические защитные механизмы, его самообладание дали серьёзный сбой под напором обстоятельств. Усмешка вырвалась у него наружу совершенно непроизвольно, помимо его воли, выдав окружающим его истинное, глубинное отношение ко всему происходящему. Это усмешка, в первую очередь, над самим собой, над своей глупой, наивной попыткой казаться добропорядочным и законопослушным джентльменом. Он смеётся, и вполне искренне, над тем, как ловко и профессионально его провёл этот лысый человек, и над тем, как он сам, по собственной глупости, вляпался в эту историю. Эта невольная усмешка неожиданно объединяет его с Моррисом: теперь они оба понимающе улыбаются, отлично понимая друг друга без лишних слов. Это драгоценный момент странной, почти интимной близости, когда между людьми исчезают все социальные и психологические барьеры. Ломбард, наконец, перестаёт играть навязанную себе роль и становится самим собой — циничным, но честным перед собой авантюристом. В этой усмешке сквозит не только самоирония, но и невольное уважение к мастерству оппонента, сумевшего так быстро и точно его раскусить. Читатель в этот момент также чувствует внезапное облегчение, потому что напряжение фальши спадает, и атмосфера сцены становится более подлинной и живой.

          Выбранный автором глагол «не сдержал» как нельзя лучше подчёркивает стихийный, неконтролируемый характер этой психологической реакции. Рациональный ум Ломбарда, его гордость, возможно, ещё продолжают отчаянно сопротивляться, но его тело, его физиология уже безоговорочно сказали «да». Усмешка — это та физиологическая, телесная правда, которую невозможно подделать или симулировать, она всегда идёт из глубины существа. Она недвусмысленно говорит о том, что Ломбарду, при всех его протестах, на самом деле нравится эта опасная, захватывающая игра. Ему, цинику до мозга костей, определённо нравится, что его наконец-то раскусили и разоблачили, потому что он, как любой человек, устал от постоянного притворства и ношения масок. В компании таких же опытных проходимцев, каким является и он сам, он чувствует себя, как рыба в воде, в своей родной, привычной стихии. Моррис для него сейчас — не враг, а своеобразное зеркало, и, глядя в это зеркало, Ломбард не может не улыбнуться своему отражению. Это улыбка радостного узнавания себя в другом, улыбка сродства душ, которая возникает между людьми одного поля ягодами. Он, наконец, может расслабиться и перестать контролировать каждое своё движение и слово. Такая непроизвольная реакция тела оказывается честнее любых продуманных речей и поступков.

          Эта спонтанная усмешка разительно контрастирует с его предыдущей, напряжённой подозрительностью, которая была не более чем защитной маской. Подозрительность, которую он демонстрировал, была всего лишь маской, временной личиной, а усмешка — его подлинным, обнажённым лицом. Под этой маской, как выяснилось, скрывался человек, которому, в сущности, глубоко плевать на всякую там законность и моральные нормы. Теперь мы, читатели, это ясно видим, и сам Ломбард больше не пытается это скрывать ни от нас, ни от Морриса. Его внутренний монолог, который последует сразу за этим эпизодом, только подтвердит и усилит это наше впечатление. Усмешка, таким образом, является своеобразным прологом к его циничной исповеди перед самим собой и перед нами. Он, наконец, разрешает себе быть тем, кто он есть на самом деле, без прикрас и самообмана. И этот самый «кто-то», как мы понимаем, — человек, который, по его собственным словам, «почти ни перед чем не останавливается». Сбросив маску благопристойности, Ломбард предстает перед нами в своем истинном обличье — обличье хищника, которому чужда рефлексия. Этот переход от игры к истине происходит именно в тот миг, когда его губы трогает невольная усмешка.

          С точки зрения умелой композиции художественного текста, эта красноречивая усмешка служит естественным водоразделом, делящим всю сцену на две контрастные, непохожие части. Первая часть — это отчаянная, но безуспешная попытка Ломбарда казаться не тем, кто он есть, игра в благопристойность. Вторая часть — это он сам, настоящий, каков он есть на самом деле, без масок и прикрас. Усмешка, таким образом, является тем надёжным мостом, который соединяет эти две столь разные части в единое художественное целое. Она чудесным образом снимает накопившееся напряжение и позволяет герою, наконец, перейти к долгожданной откровенности, пусть даже только с самим собой. Теперь Ломбард может свободно думать вслух (для читателя) о своих тёмных, неблаговидных делах, не опасаясь быть непонятым или осуждённым. Моррис, выполнив свою функцию катализатора, ему больше не нужен, он может исчезнуть из повествования. Усмешка Ломбарда, таким образом, знаменует уход Морриса, и дальше мы остаёмся с капитаном один на один, лицом к лицу с его тёмной душой. Композиционно этот момент является завязкой внутреннего действия, после которого внешний диалог сменяется напряженной внутренней речью героя. Именно здесь автор передает бразды правления повествованием от второстепенного персонажа к главному герою этой сцены.

          В этой невольной усмешке, несомненно, присутствует и заметная доля облегчения, которое испытывает человек, сбросивший тяжёлую ношу. Ломбарду, должно быть, невероятно надоело носить эту опостылевшую маску благопристойного джентльмена, которая так не идёт к его лицу. Встреча с Моррисом, который с первого взгляда увидел его насквозь, парадоксальным образом освобождает его от этой мучительной ноши лицемерия. Он может, наконец, расслабиться и позволить себе быть тем, кто он есть, то есть отъявленным циником. Это освобождение, конечно, временное, но для него, в данный момент, оно чрезвычайно ценно и приятно. На острове, среди незнакомых людей, ему снова придётся надевать ту или иную маску, но сейчас, в этом кабинете, он, можно сказать, дома, в кругу своих. «Свои» для него — это те, кто, подобно ему, не брезгует тёмными делами и не осуждает за это других. Моррис, с его понимающей улыбкой, безусловно, из этой же, тёмной категории. Это облегчение сродни чувству актера, который после долгого спектакля наконец снимает грим и тяжелый костюм. Он снова становится самим собой, и это возвращение к себе приносит почти физическое наслаждение.

          Усмешка Ломбарда — это также несомненный знак его незаурядного интеллекта и способности к самоиронии. Он достаточно умён и проницателен для того, чтобы по достоинству оценить всю иронию сложившейся ситуации. Он отлично понимает, как глупо и неуклюже со стороны выглядела его пафосная фраза о законности, которую он только что произнёс. И он, не боясь уронить своё достоинство, искренне смеётся над этой собственной глупостью. Самоирония, способность посмеяться над собой — это драгоценное качество, которое обычно вызывает у окружающих искреннюю симпатию и расположение. Агата Кристи, как тонкий психолог, щедро дарит нам, читателям, эту симпатию к Ломбарду, чтобы потом, в финале, нам было гораздо больнее и страшнее. Мы будем знать, что он, этот циник, не просто бездушный злодей, а живой человек, способный смеяться над собой и своими слабостями. Это обстоятельство делает его неизбежную трагедию гораздо более глубокой и пронзительной. Его интеллект позволяет ему видеть абсурдность собственного положения, что возвышает его над остальными персонажами, которые часто лишены этой способности к самоанализу. Он не только хищник, но и наблюдатель, способный оценить игру, в которую ввязался.

          В контексте всего романа, где почти все герои тщательно скрывают свои тёмные стороны и грехи молодости, Ломбард, как ни странно, оказывается самым честным и искренним из них. Он, в отличие от других, не скрывает своей циничной усмешки, не скрывает своего вызывающего цинизма. Другие персонажи, такие как ханжа Эмили Брент или лицемерный судья Уоргрейв, тщательно прячутся за ширмой показной праведности и респектабельности. Ломбард же, усмехаясь в ответ на разоблачение, тем самым косвенно признаёт свою греховность и несовершенство. Это обстоятельство, как ни парадоксально, делает его в каком-то высшем смысле более человечным, чем все эти ханжи и святоши. Он, по крайней мере, не обманывает ни себя, ни других, не пытается казаться лучше, чем он есть. Его вызывающий цинизм — это, по сути, особая, парадоксальная форма честности перед собой и миром. И эта неожиданная честность начинается именно с этой невольной, но такой выразительной усмешки. В мире тотального лицемерия, царящего на страницах романа, откровенность Ломбарда, пусть и циничная, выглядит почти добродетелью. Он носит свою порочность открыто, не пряча её за маской благочестия.

          Итак, усмешка капитана Ломбарда является ключевым, поворотным моментом его самоидентификации и самоосознания в этой сцене. Он, наконец, смело признаёт себя тем, кто он есть на самом деле — циничным авантюристом без принципов и моральных ограничений. Он сознательно принимает те жёсткие правила игры, которые ему только что предложил хитрый Моррис. Он, скрепя сердце, готов к тому, что последует дальше, какие бы испытания его ни ждали. А дальше, как мы знаем, последует его внутренний монолог, полный циничной гордости за свои прошлые «подвиги» и безнаказанность. Мы переходим, таким образом, к подробнейшему анализу этого монолога, в котором он с гордостью вспоминает, как ему всё всегда сходило с рук. Девятая часть нашей лекции будет посвящена его самооценке и отношению к собственному тёмному прошлому. Начинается захватывающее путешествие вглубь его тёмной, грешной души. Этот момент внутренней капитуляции перед правдой о себе самом становится отправной точкой для всего последующего развития образа. Усмешка открывает дверь в его внутренний мир, куда нам только предстоит заглянуть.


          Часть 9. Хроника удач: искусство уходить от ответа


          Мысль, промелькнувшая в голове Ломбарда: «Конечно, раз или два он чуть было не попался!» — вся целиком пропитана самодовольством и гордостью за свою ловкость. Слово «конечно», с которого начинается эта внутренняя реплика, недвусмысленно подчёркивает, что балансирование на грани провала является для него привычным, обыденным делом. Он, этот удивительный человек, нисколько не отрицает того факта, что был на волосок от гибели или тюрьмы, напротив, он этим откровенно гордится. «Чуть было не попался» в его устах означает, что он, несомненно, оказался умнее и хитрее блюстителей закона, чем и гордится. Для него вся жизнь — это увлекательная, азартная игра, в которой он, как правило, почти всегда выигрывает. Риск, опасность, адреналин — это его родная стихия, и он с наслаждением погружается в воспоминания о ней. Он не испытывает, как мы замечаем, ни малейшего стыда или раскаяния, только чистый, незамутнённый азарт охотника. Именно этот безудержный азарт, это вечное стремление к риску и приведёт его прямым ходом на Негритянский остров, в расставленную ловушку. В его тоне слышится не страх перед прошлым, а скорее спортивный интерес к игре, в которой он неизменно выходил победителем. Он вспоминает эти опасные моменты как самые яркие и захватывающие в своей жизни.

          Следующая, не менее важная фраза — «Но ему всё сходило с рук!» — звучит в его внутреннем монологе как настоящий победный, триумфальный клич. Восклицательный знак, которым автор заканчивает это предложение, красноречиво выдаёт его сильнейший эмоциональный подъём при воспоминании об удачах. Он, этот самоуверенный человек, свято верит в свою исключительную удачу, в свою избранность, в то, что он заговорённый. Ему искренне кажется, что законы, писаные для простых смертных, для него не писаны и никогда не будут писаны. Эта наивная вера в собственную безнаказанность, в то, что ему всё сойдёт с рук, — его главная ахиллесова пята. На острове, как мы знаем, она сыграет с ним злую, роковую шутку: он будет до последнего момента свято верить, что и здесь, как всегда, сумеет выкрутиться. Но Негритянский остров, это проклятое место, — совсем не то место, где преступлению может что-то «сойти с рук». Там, в этом замкнутом пространстве, всё, наконец, встанет на свои места, и правосудие, пусть и жестокое, восторжествует. Этот победный клич обманчив, потому что за ним стоит не сила, а слепая вера в удачу, которая однажды неизбежно подводит. Он словно заклинает сам себя, пытаясь убедить в собственной неуязвимости перед лицом неизвестности.

          Идиоматическое выражение «сходило с рук», которое использует Ломбард, означает, в первую очередь, избежание заслуженного наказания, а вовсе не отсутствие вины. Ломбард, как мы понимаем, мыслит исключительно категориями наказания, а не категориями вины, раскаяния или морали. Вины за содеянное он, этот циник, не чувствует ровным счётом никакой, он испытывает только страх быть пойманным с поличным. Раз его, в конце концов, не поймали и не наказали, значит, он, по своей примитивной логике, абсолютно чист и может спать спокойно. Эта примитивная, даже варварская мораль, увы, характерна для людей его типажа — авантюристов и наёмников. Она позволяет ему с лёгкостью совершать самые тяжкие преступления без малейших угрызений совести. Но на острове его ждёт суд, где не будет ни адвокатов, ни присяжных, и где наказание будет неотвратимым. Его упрощённая, примитивная мораль там, на острове, потерпит полное и сокрушительное фиаско. Для него не существует абстрактной справедливости, есть только конкретный риск быть пойманным, и именно этот риск он так ловко умел обходить. Поэтому любое содеянное им зло автоматически перестает существовать в его сознании, если не повлекло за собой наказания.

          Весьма показательно, что Ломбард упоминает о том, что это случалось с ним «раз или два», что, безусловно, является огромным преуменьшением реальных масштабов. На самом деле, как мы позже узнаем из страшного обвинения, прозвучавшего на острове, на его совести гибель двадцати ни в чём не повинных туземцев. «Раз или два» — это циничный эвфемизм, умелое преуменьшение, которым он прикрывает массовое, хладнокровное убийство. Он настолько привык к смерти, что она стала для него обыденностью, и он даже не считает нужным её подсчитывать. Двадцать загубленных жизней для него, уверенного в своей безнаказанности, — не люди, а лишь досадная статистика, не стоящая внимания. Это страшное обстоятельство говорит о крайней, запредельной степени дегуманизации, которой достиг этот человек. Агата Кристи с безжалостной точностью показывает нам настоящего монстра, который при этом мило улыбается и носит щегольские усики. Контраст между приятной внешностью и чудовищной внутренней сутью достигает здесь своего трагического апогея. Эта фраза обнажает пропасть между его самовосприятием как удачливого игрока и реальностью, в которой он — хладнокровный убийца множества людей. Он настолько далек от осознания содеянного, что даже не считает нужным называть вещи своими именами.

          Внутренний монолог Ломбарда, который мы сейчас анализируем, целиком и полностью построен как самооправдание перед самим собой, хотя он сам этого, возможно, и не осознаёт. Он, заметьте, вовсе не кается в содеянном, он откровенно хвастается своей ловкостью и безнаказанностью. Читатель, который только начинал симпатизировать этому обаятельному негодяю, теперь начинает всерьёз сомневаться в правильности своих чувств. Откровенное хвастовство собственной безнаказанностью, гордость за совершённые преступления неизбежно отталкивают. Агата Кристи, будучи виртуозным психологом, мастерски управляет нашими читательскими эмоциями: только мы успели улыбнуться вместе с Ломбардом, как она тотчас показывает нам его истинное, чудовищное лицо. Это лицо безжалостного хищника, которому абсолютно всё равно на чужие страдания и жизни. Мы начинаем, наконец, понимать, что он не просто безобидный авантюрист, каких много, а хладнокровный, расчётливый убийца. И это страшное понимание постепенно готовит нас к его неизбежной и заслуженной гибели. Самооправдание здесь граничит с самолюбованием, и это делает его еще более отталкивающим в наших глазах. Мы видим, как легко он находит оправдания собственной чудовищной сути.

          Синтаксически этот важный отрывок состоит из коротких, рубленых, почти телеграфных фраз, которые следуют одна за другой. «Конечно, раз или два он чуть было не попался! Но ему всё сходило с рук!» — этот отрывистый ритм как нельзя лучше передаёт нервное возбуждение Ломбарда. Он как будто говорит сам с собой, подбадривая и успокаивая себя любимого перед лицом неизвестности. Короткие, как выстрелы, фразы — это безошибочный признак того, что мысль его не задерживается подолгу на одном предмете, а лихорадочно скачет с одного на другой. Ломбард, будучи человеком поверхностным, не хочет и не может углубляться в самоанализ, он привык скользить по верхам. Ему, в конечном счёте, важно лишь самоощущение себя как победителя, а не мучительный анализ собственных поступков. Этот неровный, рваный ритм его мысли подготовит нас к следующей, ещё более циничной и откровенной фразе, которую мы будем анализировать в десятой части. Такой синтаксис создает эффект пулеметной очереди, где каждая фраза бьет точно в цель, не оставляя времени на раздумья. Это ритм человека действия, а не мысли, человека, который привык реагировать мгновенно, а не рефлексировать.

          В контексте всего романа этот самодовольный монолог Ломбарда трагически перекликается с внутренними монологами других обречённых героев. Старый генерал Макартур тоже будет вспоминать, но со жгучим стыдом и болью, а не с гордостью. Ханжа Эмили Брент тоже не будет чувствовать ни малейшей вины, но по совершенно иным, религиозным причинам, прикрываясь именем Бога. Ломбард, таким образом, уникален тем, что его бессовестность абсолютна, тотальна, не знает границ. Он — самое настоящее воплощение чистого, ничем не прикрытого зла, не замаскированного ни идеологией, ни лицемерными рассуждениями. Это обстоятельство делает его, как ни странно, самым опасным, но одновременно и самым честным из всех десяти обвиняемых. Его честность, пусть и циничная, заключается в откровенном признании за собой права на убийство ради выгоды. И это страшное право он, не задумываясь, понесёт с собой на Негритянский остров. В то время как другие герои мучительно пытаются оправдать себя перед Богом или собственной совестью, Ломбард просто констатирует факт: ему всё сходило с рук. Это отсутствие рефлексии делает его фигурой одновременно и самой простой, и самой пугающей.

          Завершая подробный анализ этой важной части, мы должны с горечью отметить, что Ломбард сам, собственными руками и мыслями, загоняет себя в смертельную ловушку. Его безмерная гордость собственной безнаказанностью, его вера в свою исключительность самым фатальным образом ослепляют его. Он, ослеплённый гордыней, не желает видеть, что следующее опасное дело вполне может стать для него последним. Он, по привычке, свято верит, что всё сойдёт с рук и на этот раз, как сходило всегда. Но мы-то, читатели, уже начинаем догадываться, что не сойдёт, что на этот раз всё будет иначе. Следующая, ключевая фраза «Он почти ни перед чем не останавливался» станет, по сути, его мрачной эпитафией, написанной им самим. Мы, наконец, переходим к самой важной, десятой части, где это роковое «почти» будет подвергнуто самому тщательному и скрупулёзному анализу. Его самоуверенность подобна пелене, которая застилает ему глаза и мешает увидеть расставленную западню. Он не просто игрок, а игрок, уверенный в своей непогрешимости, что является самой большой ошибкой в игре со смертью.


          Часть 10. Почти: проклятое наречие


          Фраза «Он почти ни перед чем не останавливался» с фотографической точностью рисует перед нами портрет человека, у которого напрочь отсутствуют внутренние тормоза и моральные ограничения. «Ни перед чем» — это страшный абсолют, зияющая пустота, в которую Ломбард готов провалиться с головой, не задумываясь о последствиях. Для него, как мы понимаем, не существует ничего святого, никаких нравственных запретов или табу. Хладнокровное убийство, подлое предательство, обычная кража — всё это свободно входит в понятие «ничего», которое он для себя определил. Он представляет собой классический тип человека без внутреннего цензора, без совести, которая могла бы его остановить. Такие люди, как Ломбард, невероятно опасны для общества, потому что их ничто не может остановить, кроме грубой физической силы. На острове эта сила, наконец, появится в лице таинственного и безжалостного мистера Онима. Ломбард, на свою беду, встретит там того, кто тоже, подобно ему, ни перед чем не останавливается на пути к своей цели. Эта фраза — приговор, который герой выносит себе сам, даже не осознавая всей его тяжести. Он описывает себя как человека без тормозов, и это описание не встречает в его душе никакого протеста.

          Но сразу же, в следующем предложении, следует важнейшая оговорка: «Вот именно, что почти ни перед чем». Это короткое, но ёмкое слово «почти» кардинальным образом меняет всё, меняет наше восприятие героя. Оно означает, что некий, пусть и очень зыбкий, предел для Ломбарда всё-таки существует, где-то в глубине его души. Может быть, этот предел связан с детьми, которых он никогда не трогает? Или, быть может, он никогда не поднимает руку на женщин? Агата Кристи, великая гуманистка, оставляет нам эту маленькую, спасительную лазейку, этот намёк на то, что в Ломбарде ещё сохранилось что-то человеческое. Но этот слабый намёк на человечность тут же тонет и растворяется в мощном потоке его самоуверенности и цинизма. Мы, читатели, так и не узнаем, что это за таинственный предел, потому что на острове, в экстремальной ситуации, он проявит себя совершенно иначе. Там, перед лицом смерти, он будет готов на всё, чтобы выжить, и убьёт без колебаний. Это «почти» — не моральный императив, а скорее дань привычке или личным предпочтениям. Оно похоже на маленькую трещинку в монолите зла, которая, однако, не делает монолит менее прочным.

          Двукратное, настойчивое повторение слова «почти» («почти ни перед чем... почти ни перед чем») создаёт в тексте своеобразный эффект заклинания, магической формулы. Ломбард, сам того не осознавая, как будто убеждает себя в том, что он, в сущности, не совсем монстр, не совсем потерянный для общества человек. Он, как любой преступник, отчаянно пытается сохранить хотя бы жалкие остатки самоуважения и человеческого достоинства. Но это ему, судя по всему, удаётся с большим трудом, потому что сразу же следом он с упоением думает о том, как не соскучится на острове. «Почти» в его устах — это последний, шаткий бастион его совести, который вот-вот неминуемо падёт под натиском обстоятельств. На острове, в атмосфере всеобщего страха и подозрений, этот бастиан падёт окончательно и бесповоротно. В этом коротком слове — вся глубочайшая трагедия человека, который всю жизнь балансировал на самой крайней грани. И эта грань, как мы видим, оказалась до ужаса тонкой. Повторение этого слова выдает его внутреннюю потребность в самооправдании, в том, чтобы убедить самого себя, что он не окончательный злодей. Это попытка ухватиться за соломинку, которая в итоге его не спасет.

          С точки зрения академической грамматики, «почти» — это наречие меры и степени, которое призвано ограничивать значение других слов. Оно, это маленькое слово, ограничивает страшный абсолют «ни перед чем», делая его относительным, неабсолютным, зыбким. Ломбард, по мысли автора, не является абсолютным, законченным злом, он, скорее, зло относительное, ситуативное. Он, при других обстоятельствах, в другой жизни, мог бы стать другим человеком, если бы судьба сложилась иначе. Но она, жестокая, сложилась именно так, как сложилась, и он стал тем, кем мы его видим. Это мучительное «почти» дарит нам, читателям, призрачную надежду на его возможное моральное спасение, на то, что он ещё может одуматься. Но Агата Кристи, как мы знаем, — не та писательница, которая привыкла дарить ложные надежды. Она безжалостно готовит нам сокрушительный удар, от которого мы не сможем оправиться. Грамматически это слово лишь слегка смягчает удар, но не отменяет его разрушительной силы. Оно не меняет сути, а лишь намекает на то, что зло не всегда является абсолютным и может иметь свои оттенки.

          В контексте всего романа, где каждый из десяти героев мог бы с полным правом сказать о себе это мучительное «почти». Почти убийца (Вера Клейторн, утопившая ребёнка), почти праведница (мисс Эмили Брент, выгнавшая на улицу беременную служанку), почти честный судья (Лоуренс Уоргрейв, отправивший на виселицу невиновного). Это проклятое «почти» — общее клеймо, родовое пятно на каждом из них. Они все, эти люди, всю жизнь балансировали на самой крайней грани, и остров стал тем роковым местом, где эта грань, наконец, исчезла. Ломбард в этом смысле не является исключением, он лишь подтверждает общее правило. Его «почти» звучит громче и откровеннее других, потому что он, циник, ближе всех стоит к бездне и смелее в неё заглядывает. Но и он, заметьте, за неё отчаянно держится, пытаясь сохранить человеческий облик. Это отчаянное держание и есть то единственное, что пока ещё делает его человеком. Для всех обитателей острова это «почти» становится последним рубежом, за которым начинается либо искупление, либо полное падение.

          Философски это спасительное «почти» неминуемо отсылает нас к извечной проблеме свободы воли человека и его морального выбора. Ломбард, как любой человек, мог бы в какой-то момент остановиться, но он, по своей воле, не остановился. У него, как у всякого, был этот важнейший выбор, и он его, к сожалению, сделал не в пользу добра. «Почти» — это мучительное напоминание о том, что этот самый выбор у него когда-то был. Оно, это слово, ни в коей мере не снимает с него вины за содеянное, но хотя бы отчасти объясняет природу этой вины. Вина Ломбарда не в том, что он родился законченным злодеем, а в том, что он, будучи свободным человеком, сознательно выбирал зло снова и снова. И каждый его циничный выбор неумолимо приближал его к тому самому Негритянскому острову, который стал для него западнёй. Теперь, когда он уже на острове, выбора у него, по сути, не осталось. Это «почти» — отпечаток той свободы, которой он обладал и которой распорядился самым роковым образом. Оно напоминает нам, что даже у самого падшего человека всегда был шанс выбрать иной путь.

          В этой короткой фразе, как в капле воды, отражается знакомая интонация самооправдания, которая так свойственна людям с нечистой совестью. Ломбард, сам того не замечая, утешает себя мыслью: я, в общем-то, не так уж и плох, я почти хороший человек, почти праведник. Но это, увы, самообман, который он сам же, своим цинизмом, тут же и разоблачает. Его природный цинизм, его честность перед собой не позволяют ему слишком долго себя жалеть и оправдывать. Поэтому он, махнув рукой, быстро переходит к более приятным мыслям о предстоящем отдыхе на острове. Мучительное «почти» благополучно забыто, вытеснено, впереди маячат только новые, захватывающие приключения. Такова, по мысли автора, типичная психология авантюриста и искателя приключений: никогда не оглядываться назад, не вспоминать о прошлом. Но остров, это проклятое место, — это то место, где оглянуться, переосмыслить прошлое придётся каждому. Самооправдание здесь настолько мимолетно, что даже не успевает оформиться в сколько-нибудь устойчивое чувство вины. Оно проскальзывает и исчезает, не оставляя следа в его душе.

          Итак, это короткое, но ёмкое слово «почти» является ключевым, смыслообразующим во всей характеристике капитана Филиппа Ломбарда. Оно отделяет его от бездны абсолютного, тотального зла, но, увы, нисколько не делает его добрым и порядочным. Оно, это слово, оставляет нам, читателям, призрачную надежду на его возможное спасение, но не даёт никаких гарантий. Оно — трагический символ его недочеловечности, его нравственной ущербности. На острове, в экстремальных условиях борьбы за выживание, он сбросит с себя это жалкое «почти» и станет, наконец, тем, кто он есть на самом деле — хладнокровным убийцей. И тогда последует его последняя, пророческая фраза о том, что на острове ему скучать не придётся. Мы, наконец, переходим к финальной, одиннадцатой части нашего подробнейшего анализа. Это «почти» — не спасительный круг, а лишь тонкая ниточка, связывающая его с человечностью, которая неминуемо оборвется. Оно делает его образ более объемным и трагичным, но не менее опасным.


          Часть 11. Скука острова: предвкушение гибели


          Финальная мысль Ломбарда: «Пожалуй, на Негритянском острове ему не придётся скучать...» — логично и закономерно завершает его внутренний монолог, полный самодовольства. Слово «пожалуй», с которого начинается эта фраза, вносит в неё оттенок легкого, ни к чему не обязывающего предположения, но предположения, заметим, довольно уверенного. Он, этот самоуверенный человек, почти не сомневается в том, что на острове будет интересно, весело и захватывающе. Он с нетерпением ждёт опасности, ждёт риска, ждёт, наконец, того самого адреналина, ради которого, собственно, и стоит жить. Скука, обыденность, рутина — для него, искателя приключений, злейшие враги, хуже самой смерти. Он едет на остров развлекаться, искать острых ощущений, даже не подозревая, что это развлечение будет для него последним и смертельным. Ирония жестокой судьбы: он, как никто другой, получит на этом острове максимум острых, ни с чем не сравнимых ощущений. И заплатит за них, как водится, самую высокую цену — цену собственной жизни. В этом легкомысленном «пожалуй» сквозит та же самоуверенность, которая уже не раз помогала ему выходить сухим из воды. Он даже не допускает мысли о том, что на этот раз игра может пойти не по его правилам.

          Само название «Негритянский остров» звучит для уха Ломбарда, привыкшего к экзотике, невероятно заманчиво и многообещающе. Он, несомненно, думает о новых, захватывающих приключениях в колониальном, почти африканском стиле, которые его там ожидают. Ему, по привычке, кажется, что там, на этом острове, будет нечто похожее на Африку, где он уже успел натворить немало тёмных дел. Он, наивный, даже не знает толком, что этот остров находится у самых берегов старой доброй Англии, но это обстоятельство для него неважно. Для него, завзятого путешественника, любое новое место — это лишь очередное поле для опасной игры. Игра эта, как мы понимаем, называется «жизнь и смерть», и он, капитан Ломбард, считает себя в ней непревзойдённым мастером. Но на этом, конкретном острове, жестокие правила игры будет устанавливать не он, а таинственный хозяин — мистер Оним. Ломбард, приехав туда, станет не полноправным игроком, а всего лишь безвольной фишкой в чужой, дьявольской игре. Экзотическое название будит в нем охотничий инстинкт, но он даже не подозревает, что из охотника сам превратится в дичь. Африканские ассоциации, полные для него опасностей и приключений, сыграют с ним злую шутку, усыпив бдительность.

          Мысль о том, что на острове ему «не придётся скучать», неразрывно и трагически перекликается с его бурным, полным опасностей прошлым. Он, этот человек, привык к постоянной опасности, она для него стала синонимом полноценной, насыщенной жизни. Спокойная, размеренная, обывательская жизнь для него, безусловно, скучна и невыносима. Именно поэтому, из страха перед скукой, он и берётся за самые сомнительные и опасные дела. Адреналин, бурлящий в крови, стал для него настоящим наркотиком, без которого он уже не может существовать. На острове он, вне всякого сомнения, получит этот наркотик в неограниченном количестве и в концентрированном виде. Каждый новый день будет приносить ему всё новые и новые смерти и всё новый, леденящий душу страх. Ломбард, поначалу, будет на седьмом небе от счастья, пока, наконец, до его сознания не дойдёт страшная истина: он сам, его собственная жизнь, тоже является мишенью. Эта жажда острых ощущений становится его роковой страстью, которая ведет его прямиком в ловушку. Он не мыслит жизни без риска, и именно риск, которого он так жаждет, его и погубит.

          В этой пророческой фразе, несомненно, звучит мрачное предчувствие, но предчувствие, окрашенное в радужные, радостные тона. Ломбард, в отличие от других героев, совершенно не чувствует надвигающейся опасности, он чувствует только охотничий азарт. Его хвалёная интуиция, которая должна была бы отчаянно кричать ему «беги, спасайся», предательски молчит. Он, ослеплённый собственной самоуверенностью, слишком горд, чтобы прислушиваться к голосу интуиции и здравого смысла. Он, по привычке, полагается на свою счастливую звезду, на удачу, которая, как ему кажется, ещё ни разу его не подводила. Но удача, как известно, дама капризная и непостоянная, и на этом проклятом острове она ему неминуемо изменит. Изменит вместе с жизнью, которую он так легкомысленно ставит на карту. Многоточие, которым автор заканчивает эту фразу, оставляет пространство для мучительных размышлений и тревожных предчувствий. Читатель в этом многоточии слышит не просто паузу, а зловещий скрежет судьбы, готовящей свой удар. Это молчание красноречивее любых слов предвещает трагическую развязку.

          Для нас, читателей, которые уже знакомы с сюжетом романа и знают, что произойдёт на острове, эта легкомысленная фраза Ломбарда звучит особенно зловеще и пророчески. Мы, в отличие от героя, отлично понимаем всю глубину трагической иронии: скучать на острове действительно не придётся, но лучше бы, о, гораздо лучше бы пришлось. Агата Кристи, будучи виртуозным мастером, создаёт здесь мощнейший эффект трагического предзнаменования, который не может оставить равнодушным. Ломбард, сам того не ведая, своими устами пророчит себе скорую и мучительную гибель, сам желает её себе. Его заветное желание, как это часто бывает в трагедиях, непременно сбудется, но совсем не так, как он себе это наивно представлял. Он жаждал острых, захватывающих ощущений — и он получит их сполна, до краёв. Цена вопроса, как выяснится, — его собственная, единственная жизнь. Это ли не есть высшая, недосягаемая форма иронии, доступная лишь большим писателям? Читатель, знающий финал, с содроганием воспринимает этот радостный настрой героя, понимая, какой ценой ему придется заплатить за это веселье.

          С точки зрения продуманной композиции, эта финальная фраза завершает и закрепляет психологический портрет капитана Ломбарда, делая его законченным. Мы, читатели, узнали о нём теперь практически всё: его цинизм, его безмерную самоуверенность, его патологическую жажду приключений и острых ощущений. Теперь он, во всеоружии своих пороков, окончательно готов отправиться на остров, где ему суждено погибнуть. Следующая глава романа незамедлительно перенесёт его и остальных героев прямо туда, в эпицентр будущих событий. Но для нас, внимательных читателей, он теперь уже не просто очередной персонаж, каких много, а ёмкий символ. Символ человека, который всю жизнь бездумно играл с огнём и неизбежно, рано или поздно, должен был обжечься. Этот финал его внутреннего монолога служит надёжным мостом, соединяющим благополучный Лондон с проклятым Негритянским островом. Образ героя окончательно сформирован, и теперь он отправляется в путь, неся свой приговор в самом себе. Каждая черта его характера, так ярко проявившаяся в этой сцене, станет частью его трагической судьбы.

          В контексте всего романа эта мысль Ломбарда — лишь одна из многих, предвещающих неминуемую беду и гибель. Вера Клейторн, например, тоже будет думать о море, и эти мысли неизбежно будут вызывать у неё в памяти образ утонувшего мальчика. Старый, уставший генерал Макартур с самого начала будет чувствовать, что это путешествие станет для него последним. Но Ломбард, и это важно, — единственный из всех, кто откровенно радуется предстоящему, кто ждёт его с нетерпением. Это обстоятельство делает его трагическую фигуру особенно выразительной и запоминающейся. Он, этот циник, идёт на верную смерть с радостной улыбкой на устах, как на праздник. И в этом, как ни странно, его своеобразное величие и его непроходимая, ослиная глупость. Мы, читатели, мысленно прощаемся с ним до того момента, когда встретимся снова, уже на острове. Контраст между его радостным предвкушением и мрачной реальностью, которую мы знаем, создает невероятное драматическое напряжение. Он единственный, кто идет навстречу судьбе с открытым забралом и с улыбкой.

          Итак, финальная, одиннадцатая фраза проанализированного нами отрывка с блеском подводит итог всему, что было сказано ранее. Ломбард, этот вечный искатель приключений, едет на таинственный остров с одной-единственной целью — развлечься, пощекотать себе нервы. Он, наивный, даже не подозревает о том, что везёт туда, на этот остров, свою собственную смерть. Мы же, читатели, наученные опытом, уже начинаем смутно догадываться, что всё это кончится очень и очень плохо. Но мы, при всём желании, ещё не знаем, как именно, каким образом это произойдёт. Главная детективная интрига, таким образом, сохраняется, несмотря на все зловещие предзнаменования и намёки. Непревзойдённое мастерство Агаты Кристи заключается в том, что она умеет мастерски держать читателя в напряжении до самой последней страницы. Следующая, двенадцатая часть нашей лекции подведёт окончательный и обобщающий итог всему нашему многоступенчатому анализу. Этот финальный аккорд внутреннего монолога Ломбарда звучит как увертюра к трагедии, в которой все партии уже прописаны, и главному герою остается лишь сыграть свою роль до конца.


          Часть 12. Взгляд из бездны: перечитывая диалог


          После того, как мы провели столь подробный и многоступенчатый анализ, мы неизбежно возвращаемся к исходной цитате уже совсем не наивными, а вооружёнными знанием читателями. Каждое, даже самое незначительное, слово в этом отрывке теперь наполнено для нас глубочайшим, подчас трагическим смыслом, каждая пауза — важнейшим значением. Мы воочию увидели, как гениально Агата Кристи строит сложный, многомерный характер буквально из ничего, из обрывков диалога и намёков. Короткий вопрос о времени пребывания на острове неминуемо обернулся для нас роковым вопросом о жизни и смерти. Легкомысленное упоминание о законности предстоящего дела обернулось невольным признанием собственной вины и греховности. Дьявольская улыбка Морриса предстала перед нами зловещей улыбкой самой неумолимой судьбы. Невольная усмешка Ломбарда — горькой усмешкой человека, уже подписавшего себе смертный приговор. А его финальное, полное радостного предвкушения «не придётся скучать» прозвучало для нас как суровый и неотвратимый приговор. Теперь каждый жест, каждое слово героя воспринимается не как случайность, а как часть стройной мозаики, ведущей к неизбежному финалу. Мы видим не просто сцену, а трагедию в миниатюре, разыгранную двумя актерами.

          Теперь, после всего анализа, мы окончательно понимаем, что капитан Филипп Ломбард — это не просто обаятельный авантюрист, каких много в литературе, а человек, несущий в себе самом семена смерти. Его страшное прошлое, о котором мы узнали лишь намёком (гибель двадцати туземцев), неминуемо настигнет его в настоящем, на этом проклятом острове. Он, ослеплённый гордыней, свято верит, что едет развлекаться, а на самом деле едет умирать мучительной смертью. Но в этой, казалось бы, нелепой и случайной смерти есть своя, высшая, нечеловеческая справедливость. Агата Кристи, при всей своей внешней бесстрастности, при всей любви к парадоксам, в душе остаётся строгим моралистом. Зло, даже самое обаятельное, согласно её убеждениям, должно быть неминуемо наказано. Ломбард наказан по заслугам, и мы, читатели, невольно принимаем это суровое наказание как должное. Потому что за его ослепительной, обаятельной улыбкой мы, благодаря анализу, сумели разглядеть зияющую бездну. Роман предстает перед нами не просто детективом, а суровым нравоучительным трактатом о неизбежности возмездия. Фигура Ломбарда становится предостережением для всех, кто ставит собственную удаль выше законов нравственности.

          Короткий диалог с Моррисом теперь, по прошествии анализа, читается нами как самый настоящий договор с дьяволом, заключённый по доброй воле. Моррис в этом контексте предстаёт перед нами как мелкий, неприметный бес, который умело заманивает бессмертную душу в геенну огненную. Он, заметим, ни к чему не принуждает Ломбарда, он лишь предлагает, и жертва, ослеплённая гордыней, соглашается сама, добровольно. Ломбард соглашается на эту сделку исключительно потому, что просто не может поступить иначе, таково его естество. Его безмерная гордыня, его вера в себя, в свою счастливую звезду не позволяют ему благоразумно отказаться. Он, наивный, думает, что сумеет перехитрить всех и вся, но перехитрить можно кого угодно, только не собственную смерть. Таинственный остров — это и есть сама смерть, которая приняла облик фешенебельного курорта, чтобы заманить жертву. И Ломбард, этот слепой мотылёк, радостно летит на её зов, на её ослепительный свет. Моррис выполняет здесь роль классического искусителя, который лишь открывает дверь, но войти в нее человек должен сам. Эта сцена — современное переложение древнего мифа о фаустовской сделке, где платой становится не душа, а жизнь.

          С точки зрения изощрённой поэтики детективного жанра, этот диалог является не чем иным, как микромоделью всего романа, его сжатой, концентрированной формулой. В нём, в этом коротком разговоре, есть решительно всё: и тайна, и искусный обман, и глубочайший психологизм, и горькая ирония, и предчувствие смерти. Он с первой же страницы задаёт трагический, минорный тон всему последующему повествованию о десяти негритятах. Он мудро учит нас, читателей, самому главному — читать внимательно, между строк, вникая в подтекст. Он блестяще показывает, как важен в настоящей литературе каждый жест, каждое слово, каждая интонация. Агата Кристи — непревзойдённый мастер художественной детали, и здесь, в этой сцене, её мастерство проявилось в полной мере. Мы, её благодарные читатели и исследователи, можем лишь восхищаться этим мастерством. Теперь мы уже никогда, ни за что не прочтём этот диалог по-старому, по-наивному. Эта сцена становится для нас ключом ко всему роману, его смысловым и эмоциональным центром, вынесенным в самое начало. В ней, как в капле воды, отражается вся глубина и многогранность этого знаменитого произведения.

          Интересно также заметить, что фамилия Ломбард (Lombard) неслучайно отсылает нас к известной области в Италии — Ломбардии, которая славилась своими банкирами и ростовщиками. Но наш герой, капитан Ломбард, — не банкир, он солдат удачи, наёмник, что создаёт дополнительную, тонкую иронию. Его звучная фамилия, если вдуматься, почти напрямую перекликается со словом «ломбард» — известным местом, где отчаявшиеся люди закладывают свои последние ценные вещи. Он сам, по сути, заложил свою бесценную жизнь в этом ломбарде за жалкие сто гиней, даже не подозревая об этом. Эта незамысловатая этимологическая игра, безусловно, обогащает и углубляет наше итоговое восприятие этого неоднозначного героя. Фамилия же Моррис (Maurice) — имя, весьма распространённое среди еврейских иммигрантов в Англии, которые часто занимались мелкой торговлей и посредничеством. Это обстоятельство добавляет важный, реалистический штрих к его социальному портрету мелкого дельца и посредника. Агата Кристи, как известно, крайне редко давала своим персонажам случайные, ничего не значащие имена, и здесь, в этом диалоге, они явно не случайны. Эта игра с именами добавляет дополнительное измерение в, казалось бы, простую детективную историю. Имя героя становится его судьбой, и в случае Ломбарда это судьба человека, который сам себя «заложил» с потрохами.

          Возвращаясь теперь к анализируемой сцене в целом, нельзя не отметить её поразительную кинематографичность, почти осязаемую зримость. Мы, читатели, словно своими глазами видим крупные планы: вот дрогнули и сложились в понимающую улыбку толстые губы Морриса, вот нервно шевельнулись щегольские усики Ломбарда. Эта удивительная визуальность, пластичность делает сцену необычайно запоминающейся, яркой, выпуклой. Она, как хороший кадр из фильма, легко и надолго ложится на плёнку нашего творческого воображения. Агата Кристи, как известно, много и успешно писала для театра и для кино, и это её драматургическое прошлое постоянно чувствуется в прозе. Её диалоги, как правило, всегда невероятно зрелищны, динамичны и наполнены скрытой энергией. В них есть и напряжение, и чёткий ритм, и внутренняя динамика, которые заставляют читателя замирать в ожидании. Наш диалог, проанализированный от первого до последнего слова, — ярчайшее тому подтверждение. Каждая реплика здесь не просто несет информацию, но и работает на создание визуального образа, который остается в памяти. Мы не читаем, а видим эту сцену, как будто смотрим отрывок из старого черно-белого фильма.

          Для нас, современных читателей, живущих в сложное, противоречивое время, этот диалог звучит как суровое напоминание о той цене, которую мы платим за свой моральный выбор. Мы, каждый Божий день, вынуждены делать тот или иной выбор, и, к сожалению, далеко не всегда в пользу добра и справедливости. Ломбард в этом смысле — это мы сами, но только лишённые всяких внутренних тормозов и нравственных ограничений. Он — наше тёмное, кривое зеркало, в которое страшно, но необходимо смотреть. Всматриваясь в него, в этого циничного и обаятельного негодяя, мы отчётливо видим, кем мы сами можем стать при определённых обстоятельствах. И это пугающее зрелище, согласитесь, не может оставить нас равнодушными. Агата Кристи пугает нас, читателей, не выдуманными призраками и привидениями, а суровой реальностью человеческой души, способной на чудовищные преступления. В этом, наверное, и заключается её главная, непреходящая гениальность. Она заставляет нас заглянуть в бездну собственной души и увидеть там отражение Ломбарда. И этот внутренний диалог с собственными демонами оказывается страшнее любого детективного сюжета.

          Итак, наше пристальное, скрупулёзное чтение, наконец, благополучно завершено, и мы можем подвести окончательные итоги. Мы прошли долгий и увлекательный путь от поверхности художественного текста до его самых глубинных, потаённых смыслов. Мы воочию увидели, как из простых, обыденных слов рождаются целые миры и человеческие судьбы. Мы, наконец, поняли и, надеюсь, приняли, что классический детектив может быть самой настоящей высокой литературой. Мы успели и искренне полюбить Ломбарда, и, в конце концов, сурово осудить его за его преступления. Мы восхитились дьявольской изворотливостью ума Морриса и одновременно ужаснулись ей. Теперь мы полностью готовы читать роман дальше, вооружённые тем новым, драгоценным знанием, которое мы приобрели. Но это уже, как говорится, совершенно другая история и тема для следующей, не менее увлекательной лекции. Это путешествие в глубины текста показало нам, что за внешней простотой детективного сюжета скрывается сложнейшая психологическая драма. Теперь, перечитывая роман, мы будем видеть не только интригу, но и те глубокие смыслы, которые заложила в него гениальная писательница.


          Заключение


          В данной, тринадцатой по счёту, лекции мы успешно применили метод пристального чтения к небольшому, но чрезвычайно ёмкому фрагменту из первой главы романа Агаты Кристи «Десять негритят». Мы во всех деталях увидели, как гениальная писательница создаёт многомерный, сложный и противоречивый образ капитана Филиппа Ломбарда, используя для этого всего лишь короткий диалог и скупой внутренний монолог. Каждая, даже самая незначительная на первый взгляд, деталь — лаконичный вопрос о сроке, пафосное упоминание законности, нервный жест с усиками, дьявольские улыбки — оказалась глубоко значимой и смыслонаполненной. Мы шаг за шагом проследили, как в этом отрывке впервые формируется важнейший для всего романа мотив вины и роковой безнаказанности, который затем будет развиваться на протяжении всего повествования. Мы сделали важное открытие: даже одно-единственное, короткое слово «почти» способно кардинальным образом изменить всё наше восприятие литературного персонажа. Мы окончательно уяснили, что наивное, поверхностное чтение неизбежно скользит лишь по верхам, тогда как истинный, глубинный смысл всегда надёжно скрыт в подтексте, между строк. Тщательный, скрупулёзный анализ этого диалога позволил нам, наконец, по-настоящему заглянуть в тёмную душу героя и увидеть все её неприглядные стороны. Этот бесценный опыт, несомненно, научил нас быть предельно внимательными к каждому слову, к каждой авторской запятой.

          Важно ещё раз особо подчеркнуть, что разобранный нами эпизод является не просто проходным, а ключом к правильному пониманию всего последующего детективного повествования. Именно в нём, в этом коротком разговоре, заложены те главные моральные и психологические коллизии, которые с невероятной силой развернутся на таинственном острове. Ломбард предстаёт перед нами как человек, для которого, по сути, не существует ничего святого, кроме собственного сиюминутного удовольствия и выгоды. Моррис, в свою очередь, оказывается фигурой глубоко зловещей, этаким агентом неумолимого рока, заманивающим жертву в ловушку. Их напряжённый диалог — это классическая сцена искушения, в которой дьявол-искуситель предлагает человеку самому, добровольно выбрать свою печальную судьбу. Человек, ослеплённый гордыней, этот роковой выбор делает, и выбор этот неизбежно ведёт его к верной и мучительной гибели. Агата Кристи, будучи строгим моралистом, последовательно и жёстко показывает, что зло, даже самое обаятельное, обязательно и неминуемо будет наказано. Этот незыблемый нравственный урок, извлечённый из детектива, чрезвычайно важен для внимательного читателя любого времени и любого возраста.

          Метод пристального чтения, который мы с таким успехом применили на этой лекции, может и должен быть использован при анализе других, не менее важных эпизодов романа. Он позволяет нам увидеть знакомый художественный текст как сложнейшую систему знаков, символов и многозначных намёков. Он, этот метод, мудро учит нас никогда не доверять первому, самому поверхностному впечатлению, а всегда искать скрытую глубину. Он превращает, казалось бы, пассивное чтение из простого развлечения в захватывающее интеллектуальное приключение, полное открытий. Мы настоятельно рекомендуем нашим уважаемым студентам самостоятельно, в качестве упражнения, проанализировать подобным методом другие, не менее значимые сцены романа. Например, сцену знаменитого обеда, где раздаётся страшный голос с пластинки, или трагический разговор Веры с умирающим генералом. Это, без сомнения, поможет вам глубже и полнее понять грандиозный замысел великой писательницы. И, в конечном счёте, получить истинное, ни с чем не сравнимое удовольствие от чтения классики детективного жанра.

          В полном соответствии с правилами жанра, в завершение нашей лекции мы должны особо подчеркнуть, что Агата Кристи — это не просто общепризнанная «королева детектива», но и тончайший психолог, и непревзойдённый стилист. Её проза, при кажущейся внешней простоте и прозрачности, на самом деле наполнена множеством глубоких, подчас трагических смыслов. Роман «Десять негритят», без всяких сомнений, является вершиной её богатейшего творчества, где лихая детективная интрига служит лишь искусным обрамлением для высокой человеческой трагедии. Мы воочию увидели, как в одной-единственной, небольшой сцене отразилась едва ли не вся философия этого удивительного романа о возмездии. Мы искренне благодарим вас, наши слушатели, за внимание и искренне надеемся, что наша сегодняшняя лекция была для вас полезной и познавательной. Мы с радостью приглашаем вас на следующее занятие, где мы продолжим увлекательный разговор о творчестве великой Агаты Кристи. На следующей лекции мы обратимся к подробному анализу другой, не менее ключевой сцены этого бессмертного романа. До новых, скорых встреч, дорогие друзья и ценители настоящей литературы.