О некоторых стихотворениях Ф. И. Тютчева

Полное название: “О СТИХОТВОРЕНИЯХ (НЕКОТОРЫХ) Ф. И. ТЮТЧЕВА: ИНТЕРПРЕТАЦИИ. ГРАФОМАНСКИЕ ОПЫТЫ” [* Примечание]
       [* Примечание – “Графоманские опыты” – в таком жанре и стиле могут выполняться не обязательно и единственно произведения с потугами на “художественность”, но, мы убеждены, и попытки анализа и истолкования общеизвестных прозаических и стихотворных текстов. И приложим немало усилий к тому, чтобы утвердить подобную практику в её законных правах.]
 
       Чем вызвано обращение к стихотворениям именно Ф. И. Тютчева? Просто на ум пришёл однажды вопрос: “А чем лирический герой (ЛГ) любовной лирики отличается от ЛГ лирики философской?”.

       Сейчас предварительные соображения; более основательные суждения можно будет вынести после анализа.

        Если у нас любовная лирика, то с определением, что собой представляет лирический герой (ЛГ), всё более или менее ясно. Это в высшей степени человекоподобное существо: (а) либо испытывающее физиологически-духовное, иначе, любовное томление, пребывающее в сладостном предчувствии, возбуждении, погружённое в чудесный мир грёз и фантазий etc.; (б) либо уже вовсю терзаемое любовными страстями (когда отношения вступили в более “реальную”, “практическую” фазу); восторженное, обретающееся уже не на земле – на седьмом небе, теряющее голову от счастья, блаженствующее, безумствующее, страждущее, мятущееся, обуреваемое ревностью, страхом потери etc. (нужное подчеркнуть).

       А вот что касается так называемой “философской лирики”, столь ярко проявляющейся в творчестве, например, Ф. И. Тютчева? Философские (или “философические”?) размышления красной нитью проходят через всё его творчество. (Пунктиром, фрагментарно, но мощно – у А. С. Пушкина, М. Ю. Лермонтова, А. А. Фета и др.).

       Каковы характерные признаки ЛГ философской лирики и чем он отличается от обычного, “стандартного” ЛГ? (Может быть, к слову сказать, не “лирический”, а “философический”?). Созерцатель? Мыслитель? (Ну, это само собой). Смотрящий на вещи “максимально широко” и склонный к столь же предельно широким выводам и обобщениям? В чём-то он ведь должен и отличаться, и даже превосходить профессиональных любомудров? Умением более красиво, проникновенно изъясняться? Большей свободой изложения? И меньшей точностью в своих формулировках, выводах – в смысле, звучащих не столь терминологично? И совсем не обязательно в рамках строгого дискурсивно-логического мышления? Много ли в нём черт от подлинного, “сертифицированного” философа? Или вообще ни одной?
 
       И в чём заключается (а) философская составляющая такой лирики?; (б) и собственно поэтическая сторона философской лирики? В ритмике, в рифмах? В эпитетах, метафорах и прочих средствах художественной выразительности?
 
       Проблема обозначена, теперь дело за пытливыми, любознательными, дотошными исследователями. Мы в дальнейшем тоже поделимся кое-какими соображениями.

       Разбираться в вопросе можно лишь на конкретных примерах. Для начала стихотворение 1829 года “Видение”.
 
ВИДЕНИЕ (1829)
       Сразу же отметим, что в стихотворении нет местоимения “я”, то есть формально “лирический герой” (ЛГ) отсутствует, стихотворение “бессубъектно”. С другой стороны, само название недвусмысленно свидетельствует, что все образы и картины, составляющие содержание произведения, его визуальный ряд и звуковое наполнение, обозначенное, впрочем, как “молчание”, – суть бесплотные сущности, представшие в “оный час” мысленному взору – не хочется писать “автора”. Но кого? Скажем так, Наблюдателя, Повествователя, за которыми где-то там, вдалеке, скрывается, выразимся обтекаемо, порядком завуалированная фигура, наделённая незаурядным стихотворным талантом. Безусловно, какие-то “субъекты” в стихотворении наличествуют, но их очертания, статус и функции довольно-таки расплывчаты; “действующие лица” находятся глубоко в тени, внешне о себе никак не заявляют.
 
       (01) ЕСТЬ НЕКИЙ ЧАС, В НОЧИ, ВСЕМИРНОГО МОЛЧАНЬЯ, – Некая особая точка на временной оси, метафизическая сердцевина ночи. “ВСЕМИРНОЕ МОЛЧАНЬЕ” (единственный “звуковой образ”, он же “нулевой” или “отрицательный”, одинаково): замедляются и останавливаются, замирают все земные процессы, переходят в состояние анабиоза. Или, правильнее, в этот час таинственным образом зарождается семя, прорастает, пока невидимый, росток всех будущих необыкновенных явлений – см. следующую строку.
      
       Напрашивается параллель с тютчевским же стихотворением “Полдень” (1829). Там тоже “таинственный час”, но только дневной, когда вся природа вслед за богом Паном погружается в дремоту, когда все земные явления (почти) останавливают свой бег. Такая же точка “замирания”, внутреннего сосредоточения, но посреди яркого солнечного дня. Великое равновесие, заложенное в устройство мироздания её Архитектором.
 
       Кстати, невозможно пройти мимо очевидного “остранения”, притаившегося в этом небольшом стихотворении. (Мы вновь седлаем нашего любимого конька). В первой строке видим “полдень мглистый” (“Лениво дышит полдень мглистый”), то есть туманный, окутанный мглою, а третья и четвёртая строки говорят об обратном: “И в тверди ПЛАМЕННОЙ и ЧИСТОЙ (= солнце сияет ослепительно, льёт на землю обжигающие лучи) / Лениво тают облака”. Так какой всё-таки день – ясный солнечный или пасмурный, ненастный? Судя по тому, что Пан удалился для отдыха в прохладную пещеру, знойный и душный. А “МГЛИСТЫЙ”, будем считать, случайно попал сюда из “другой реальности”, из другого “поэтического сна”.

       (02) И В ОНЫЙ ЧАС ЯВЛЕНИЙ И ЧУДЕС – Только что определили это состояние как “анабиоз”. Но состояние это – деятельное, внутри этого “часа” происходят безмерно важные и, что отрадно, созидательные процессы. Но это ещё не сами “чудесные явления”, это, скорее их предчувствие, предвосхищение.
 
       (03) ЖИВАЯ КОЛЕСНИЦА МИРОЗДАНЬЯ – Хотели сказать об этом ниже, но трудно удержаться: это, безусловно, самая красивая строка в стихотворении, впечатляющий, надолго запоминающийся образ. – “ЖИВАЯ” – полная космических токов и энергий, тех самых, что движут “солнце и светила” (Данте “Божественная комедия” (слегка видоизменено)).
 
       (04) ОТКРЫТО КАТИТСЯ В СВЯТИЛИЩЕ НЕБЕС. – Земные процессы приостановлены на время, точнее, переведены в латентное состояние, а космические, вселенские – идут своим чередом. – “Святилище небес” – поэтическая “красивость” или можно увидеть за нею какое-то конкретное, осязаемое содержание, хотя бы минимальное? “Святилище” – тоже некий центр, средостение всего тайного, сокровенного, сердцевина мироздания?

       “ОТКРЫТО КАТИТСЯ” – Все могут это наблюдать? Или это доступно только “поэтическому взору”, да ещё соответствующим образом – философически, эзотерически, духовидчески – настроенному? Скорее, последнее.
   
       (05) ТОГДА ГУСТЕЕТ НОЧЬ, КАК ХАОС НА ВОДАХ, – Ассоциации, хотя и непрямые, с первым днём творенья, за мгновение до начала. “Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою” (Библия, “Бытие”: 1:2). А ещё, возможно, и в античном духе: сначала был Великий Хаос, породивший Ночь и Мрак, а затем, как следствие весьма сложных теогонических первопроцессов, на свет являются Земля-Гея, Уран-звёздное небо и прочие универсальные жизнеустроительные силы и энергии, аллегорические персонажи грандиозной космической мистерии: Эрос, Тартар и проч. (Тахо-Годи А. А., Лосев А. Ф. Греческая культура в мифах, символах и терминах / А. А. Тахо-Годи, А. Ф. Лосев; сост. и общ. ред. А. А. Тахо-Годи. – СПб.: Алетейя, 2023. – (Новая античная библиотека. Исследования). – С. 28).

       И вправду, дело, видимо, было так. Происходит сгущение, предельная концентрация, уплотнение некой “первоматерии”, её можно именовать и Хаосом вместе со всеми его производными, до состояния космологической “сингулярности” с её бесконечной плотностью и температурой вещества. Так выглядела Вселенная за какие-то мгновения до Большого Взрыва. А уж потом из этой точки всё и проистекло.
   
       (06) БЕСПАМЯТСТВО, КАК АТЛАС, ДАВИТ СУШУ; – АТЛАС у нас кто? Прибегаем к помощи “Словаря античности” (М.: СП “Внешсигма”, 1992). Получается, что Атлант: “АТЛАНТ (греч. Atlas – несущий). Греческий титан, сын Иапета и Климены, брат Менетия, Прометея и Эпиметея. Согласно мифу, Атлант должен был держать на западной окраине земли небо в наказание за участие в борьбе титанов против богов” (стр. 59). В самом деле, не горный же массив Атлас на северо-западе африканского континента?

       “… КАК АТЛАС, ДАВИТ СУШУ” – Атлант, удерживая на своих плечах всю тяжесть неба, передаёт её давление суше? Или же это беспамятство, уподобляемое Атланту, удерживающему на своих плечах всю тяжесть неба, оказывает сильнейшее давление на сушу, то есть на земную твердь? Всё тот же мотив абсолютного сгущения, сверхмерной, невозможной в обычных условиях концентрации?
 
       “БЕСПАМЯТСТВО” – Правильно: мир ещё не родился (“земля безвидна и пуста”, то есть, фактически, пока нулевая, несуществующая величина) это только вот-вот произойдёт, поэтому никакой истории, никакой памяти у него ещё нет. Отсюда делаем вывод: всякий новый день, его явление на свет в миниатюре повторяет акт Творения. А зачинается всё во мраке ночи, посреди тьмы, молчания и хаоса, со сгущения, сжатия, максимального уплотнения всех видимых и невидимых сил, энергий, субстанций в “точку сингулярности”. А уж затем взрыв, оболочка разрывается, всё, дотоле сжатое и бесформенное, обретает самостоятельное бытие, вид, форму и историю.
 
       (07–08) ЛИШЬ МУЗЫ ДЕВСТВЕННУЮ ДУШУ / В ПРОРОЧЕСКИХ ТРЕВОЖАТ БОГИ СНАХ! – А здесь, по-видимому, нам в первую очередь необходимо восстановить естественный порядок слов: подлежащее-субъект, сказуемое-глагол, дополнение-объект и прочие члены предложения. Итак: Боги тревожат девственную душу музы – тревожат тем, что погружают её, душу, в сны пророческого содержания. Или, вариант второй, муза, как всё в мироздании, в этот час “всемирного молчанья” погружена в таинственно-сомнамбулический сон-оцепенение, но боги своей волею сообщают её сновидениям некий пророческий характер, наделяя её, таким образом, качеством избранности. (Также не совсем обычная коллизия: вроде бы, с одной стороны, “сны”, состояние покоя, и не обычного, а вселенского, а с другой, боги своими пророчествами этот покой всячески нарушают. Также тянет на “остранение”, правда, не бесспорное: сны особые, богодухвенные, провидческие. – Коллизия противоположная: Моисей на горе Синай получает от Г-да Б-га Его 10 заповедей в состоянии полного дневного бодрствования).
 
       Не лишним, на наш взгляд, будет разбить это довольно сложное высказывание, его содержание на составляющие “элементарные пропозиции”: (01) Есть, бытийствует существо, именуемое Муза; (02) У Музы есть душа; (03) Душа Музы девственна (то есть, надо понимать, не обременена ещё сколь-нибудь существенными, значимыми “впечатленьями бытия”, так ведь и мир ещё фактически не народился); (04) Муза до времени погружена в сны, как и всё сущее “в час явлений и чудес”; (05) Боги тревожат “девственную душу музы” (= выводят её душу из её первоначального, незамутнённого, девственного, “нулевого” состояния); (06) Боги ниспосылают Музе пророческие сны, адресуют их (сны) её “девственной душе”; (07) Сны “пророческие”, то есть боги раскрывают Музе картины, образы, смыслы тех событий и явлений, которые последуют после “сотворения мира”; (08) Тем самым косвенным образом способствуя, подвигая стихотворца на создание рифмованных произведений. Муза ему всё расскажет и объяснит; это уже наш “логический вывод” из предшествующих посылок. Но всё именно или хотя бы приблизительно так?

       Таким образом, Муза, а вслед за ней и поэт – первые, кто выйдет из состояния “молчания”; им недвусмысленно отдаётся предпочтение перед всеми смертными. Самой первой от молчания и сна пробуждается муза (такова воля богов), затем – из всех земных созданий – поэт, её постоянный наперсник, чтобы заняться привычным для него делом: используя поэтический инструментарий, “воспеть”, “отразить”, “поведать”, “напророчить”, “приоткрыть завесу над будующим” и т. п.

       Но нужно отметить, что строки 07 и 08 – это в определённой степени “снижение”. Сначала речь идёт о “высоком”, предельно “высоком”: таинственные процессы в самой сердцевине мироздания. Затем следует переход на тематически более узкую сферу: муза и “процесс творчества”: с чего начинается, откуда исходят “импульсы”, каковы “механизмы творчества” и т. п.
 
        КАК СОЗДАНО ЭТО СТИХОТВОРЕНИЕ? – На наш взгляд, по принципу всё той же “космологической сингулярности”: максимальное сгущение, концентрация всех смыслов и форм – затем “взрыв” по типу Большого (Big Bang), их уже распрямление, построение в строки и строфы. Сперва абсолютное замирание, остановка всех космических и тем более земных процессов, только колесница Мирозданья невесомо парит в эфире. Далее их неуклонное – таков извечный ход вещей – развёртывание, развитие по всем линиям, направлениям и спиралям; какая-то часть – уже за пределами стихотворения, в фантазиях читателя; об “интерпретаторе” и говорить не приходится.
 
       Должна быть строка, заключающая в себе все указанные смыслы. И не обязательно такая строка-семя или зародыш стоит в начале стихотворения. В нашем представлении она вот эта, за номером пятым: “ТОГДА ГУСТЕЕТ НОЧЬ, КАК ХАОС НА ВОДАХ”.
 
       “КОНКУРС КРАСОТЫ” (условно), то есть самая, на наш взгляд, красивая строка стихотворения. Уже отмечали: “ЖИВАЯ КОЛЕСНИЦА МИРОЗДАНЬЯ”.
 
       И тогда уж, чтобы не нарушать равновесия, и самая неудачная – то есть нет, из уважения к памяти великого поэта и человека, “НЕ СОВСЕМ УДАЧНАЯ”: “В пророческих тревожат боги снах!”.

       Это наш ответ, если бы был задан вопрос: “Как устроено это стихотворение? На чём держится?”.

       Несколько основных, самых важных формально-содержательных моментов стихотворения, как мы их понимаем: (1) строка-зародыш, строка-семя всего стихотворения; (2) самая красивая строка, победительница “конкурса красоты”; (3) самая неудачная, то есть, уходя от излишней категоричности, не совсем удачная строка (для равновесия). Таковы три центра, три наиважнейшие опорные точки в несущей конструкции стихотворения. При желании их можно выделить практически в каждом сколь-нибудь значимом поэтическом произведении; в “философской лирике” – обязательно. В нашем дальнейшем анализе будем этим принципом последовательно руководствоваться.
         
***     ***     ***     ***     ***

       ОСНОВНЫЕ СОДЕРЖАТЕЛЬНЫЕ МОМЕНТЫ, ИХ ПОСЛЕДОВАТИЕЛЬНОСТЬ – Таинственная механика, физика и метафизика мировых процессов: “час всемирного молчанья” и сосредоточения всех космических и земных сил; “явления и чудеса”, сгущающийся мрак и хаос ночи, “колесница мирозданья” как символ вечного движения и постоянного обновления.

       Рождение нового дня, повторяющее акт Сотворения мира.

       Муза, погружённая в сон, и пророческие образы и картины, встающие перед нею по воле или прихоти богов в этих снах. (Далее уже вопрос “поэтической техники”; содержательные предпосылки для творчества уже явлены).
 
       Какова “логика”, связывающая эти моменты? Безусловно, их соединяет рифмовка и ритмика, поэтическая интонация, мелодия, ещё какие-то невидимые, неосязаемые, но крайне важные вещи, назовём их “поэтическим эфиром”. Одним словом, специфически стихотворные, художественные средства. Говоря упрощённо, полёт фантазии, игра воображения, соответствующим образом оформленные. И не забыть самого главного: живой мистической связи “всего со всем” (молчания и мрака ночи – с ходом небесной колесницы; хаоса, простирающегося над водами, – с пророческими снами музы и т. п.), посредством всё того же эфира, как метафизического, вселенского, так и поэтического, осуществляемой.
 
       Но много ли во всём этом логики в строгом её, формальном понимании? Налицо все признаки в виде не совсем привычных, достаточно странных, весьма неожиданных, нетривиальных, с точки зрения “объективной действительности” и “естественной логики” положений, ситуаций, соотношений между предметами, понятиями, образами. Перескакивание с предмета на предмет вне какой-либо обоснованной связи и причинности. Но если встать на нашу излюбленную точку зрения, то всё сразу же становится ясным и понятным.
 
       И во всём оснащении подходим мы к моменту наивысшего торжества, апофеоза, так сказать (а ещё лучше, “апотеоза”, как говаривали в XIX веке): к названию стихотворения добавляем всего три буквы, и получается наш излюбленный жанр – сновидение! “Сновидческая поэтика” всё объясняет и расставляет по своим местам, всё чудесным образом одухотворяет и примиряет!

       “О ЧЁМ ЭТО СТИХОТВОРЕНИЕ?” – (А) о космических, космологических онтологических процессах, об устройстве мироздания, его движущих силах, – в поэтическом их вИдении и представлении; (Б) о поэтическом творчестве, его сокровенных импульсах и тонких механизмах.
      
       ЖАНРОВАЯ ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ СТИХОТВОРЕНИЯ – “Философская лирика”? Несомненно. Много ли в стихотворении от подлинной или хотя бы от общепринятой, “академической” философии? Ничего. И тем не менее, стихотворение – “яркий”, как принято в подобных случаях говорить, “образец философской лирики”. И это несомненно.
 
***     ***     ***     ***     ***

       В завершение главки – экспериментальное ХАЙКУ-ХОККУ:
Рождается день
Из мрака, молчания ночи
И снов пророческих Музы.

 ***     ***     ***     ***     ***

       Если стихотворение названо “Сны”, то тут уж сам бог велел…

СНЫ (КАК ОКЕАН ОБЪЕМЛЕТ ШАР ЗЕМНОЙ… (1830))
       (01) КАК ОКЕАН ОБЪЕМЛЕТ ШАР ЗЕМНОЙ, – С первой же строки заявляется почти максимальный: (а) визуальный охват – в смысле внутреннего, ментального зрения, способности поместить рассматриваемый объект внутрь своего “духовного” пространства, заключить его внутрь “ментального кокона”, охватить, обволочь объект, каким бы огромным он ни был, своим “умственным”, “когнитивным”, “художественным” “эфиром”, подобно тому как кондитер покрывает слоем шоколада или патоки фруктовую начинку карамели [* Примечание]. И (б) тематический охват: сфера рассмотрения, изображения, поэтического освоения – “земной шар”. До максимума – совсем немного: Солнечная система, затем Мироздание в целом, как в предыдущем стихотворении, – всё. Хотя и в этом стихотворении Мироздание весомо представлено – и в виде звёздного неба над головой, и его отражением в зеркале воды.
       [* Примечание – Сейчас этот источник уже не найти, но когда-то, много лет назад, встретилось удивительное признание академика-астрофизика И. С. Шкловского (1916–1985). По его словам, размышляя о происхождении и устройстве Вселенной, он для удобства представлял её со всей её бескрайностью и необъятностью в виде небольшого рисунка на листочке бумаги. И сам был поражён этой способностью человеческого разума при необходимости объять собою – без особых к тому препятствий – такие вещи, которые, казалось бы, подобным операциям объективно никак не могут быть подвергнуты.]
 
       (02) ЗЕМНАЯ ЖИЗНЬ КРУГОМ ОБЪЯТА СНАМИ; – Сны как своеобразная вторая атмосфера. Первая, само собой, – физическая, материальная (тропо-, страто-, мезосфера и т. д.), вторая, естественно, идеальная, метафизическая. Рассуждая логически, сны – это величина-константа, поскольку океан постоянно объемлет “шар земной”, значит, и сны “земную жизнь” тоже, и днём, и ночью. Поэтому они делятся на: (а) дневные; (б) ночные. Об этом, кстати, говорит и третья строка: “Настанет ночь…”.
 
       Ну и, конечно, СНЫ здесь – в переносном, метафорическом употреблении. Какие подобрать предикаты, чтобы как-то пояснить, что под ними подразумевается? – Царство идей, эйдосов Платона? Мир бестелесных духов и сущностей? Эльфы, ангелы, феи, торсионные поля?

       СНЫ столь же необходимы для нормального хода земной жизни, что и физическая атмосфера, это объективный “лирико-философский” факт.
 
       Вообще же, когда не можешь сказать что-то по существу, ходишь вокруг да около, то невольно хватаешься за “ассоциации”. – Педро Кальдерон “Жизнь есть сон”. – “Мы созданы из вещества того же, / Что наши сны, / И сном окружена / Вся наша маленькая жизнь” (У. Шекспир “Буря”). – А ритмически и в чём-то содержательно, из А. А. Блока: “Он занесён, сей жезл железный / Над нашей головой. И мы / Летим, летим над грозной бездной / Среди сгущающейся тьмы” (3 декабря 1914). И т. д.

       (03–04) НАСТАНЕТ НОЧЬ – И ЗВУЧНЫМИ ВОЛНАМИ / СТИХИЯ БЬЁТ О БЕРЕГ СВОЙ. – Созвучие, гармоническая согласованность земной и небесной стихий. И “ЗВУЧНЫЕ ВОЛНЫ” – это и шум ночного прибоя, и невидимые, “нематериальные” волны, долетающие из иных сфер, несущие некую таинственную весть, послание. Звуки, мелодии, доносящиеся из иных миров, иной природы и звучания. Вслушиваться в них, пытаться разгадать несомую ими весть – должно быть, увлекательное и очень важное занятие, но в чём-то и небезопасное, об этом ниже.
 
       Скрытые, глубинные метафоры. Волны двоякого рода. Волны реальные, “настоящие”, если видеть за строками какую-то земную реальность, подчиняющуюся, хотя бы минимально, природным, естественно-физическим законам. Содержание “философского” стихотворения не может быть полностью метафизическим. Какие-то материальные “следы” обязательно остаются. Это принцип, которого мы неуклонно будем придерживаться. – И эти волны, то ли под напором ветра, то ли приливные, бьют о берег (достаточно интенсивно). Волны метафизические, волны, излучения из каких-то иных сфер и миров – видения, мысли, образы, предчувствия, предощущения – беспрерывно накатываются на лирического героя (ЛГ) стихотворения (о нём ниже) и его спутников.
 
       У А. А. Фета явственная параллель: “Буря на небе вечернем, / Моря сердитого шум – / Буря на море и думы, / Много мучительных дум – / Буря на море и думы, / Хор возрастающих дум – / Чёрная туча за тучей, / Моря сердитого шум” (1842).
 
       “СТИХИЯ БЬЁТ” – Ещё и бросает вызов человеку? А также: сны беспокойные, тревожные, возможно, опасные, заключающие в себе некие истины, не сулящие покоя и душевной отрады? Но пускаться в путь всё равно необходимо (см. ниже).
 
       (05) ТО ГЛАС ЕЁ: ОН НУДИТ НАС И ПРОСИТ… – Вселенная ждёт человеческого отклика, отзыва на её призывы, просьбы, настойчиво требует, принуждает. Человечишка, пипл тогда предстаёт величиной, чуть ли не равновеликой Мирозданию, раз оно без его ответной реакции обойтись не может, раз манит его своими тайнами, зовёт к ним прикоснуться. Что ж, вполне “философский мотив”: проникнуть в тайны природы, Божьего мира силою своей мысли, воображения, интуиции, разгадать заключённые в “снах” волнующие послания. Поэтому “Сны”, при всей их поэтичности, ещё и более “философское” стихотворение, чем предыдущее.
 
       Обратим внимание: первые четыре строки – “бессубъектны”: неясно, в чьём зрительном восприятии дан “земной шар”, объятый “снами”, а в слуховом – “звучные волны” стихии. В лучшем случае некий совершенно абстрактный Наблюдатель и Повествователь. В этой же строке (№ 05) благодаря местоимению “нас” уже появляется какая-то “субъектность”: это, рискнём предположить, “я” лирического героя (ЛГ) и те его спутники, вместе с которыми он пускается в странствия, повинуясь властному зову. В дальнейшем “субъектность” нарастает: появляются уже “мы”, вполне оформившаяся группа единомышленников во главе с ЛГ: “И мы плывём…”. И в то же время, как увидим дальше, “субъектность” эта – во многом символическая, “герои-путешественники” – фигуры несамостоятельные или “малосамостоятельные”.
 
       (06) УЖ В ПРИСТАНИ ВОЛШЕБНЫЙ ОЖИЛ ЧЁЛН; – Зов воспринят, приступаем к ответу, причём весьма быстро и споро, готовимся к отплытию. Но, с другой стороны, “ОЖИЛ” как бы сам по себе, без какого-либо внешнего воздействия, без каких-либо целенаправленных действий со стороны “экипажа”. Поэтому так прямо и говорится: “ВОЛШЕБНЫЙ”, ещё можно было бы добавить “сказочный”. А эти мореплаватели-пилигримы, которые в него загружаются, – не активные, целеустремлённые, мотивированные “субъекты”, а больше сказочные персонажи, “очарованные странники”, ведомые какими-то внешними силами: вот волшебный чёлн сам себя привёл в состояние готовности, остаётся только ступить на его борт; далее прилив понесёт их в неведомые морские и звёздные дали, а их дело – только созерцать, восторгаться, благоговеть, проникаться величием космоса и Божьего мира, фиксировать, запоминать и т. п.

       “ВОЛШЕБНЫЙ ЧЁЛН” [* Примечание] – по-видимому, обладающий способность к перемещению сразу в двух стихиях: и в материальной, морской, и в идеальной, метафизической. 
        [* Примечание, оно же Отступление – Память тут же услужливо выносит на поверхность сознания стародавнее, из школьных времён: “АРИОН ” А. С. Пушкина: “Нас было много на челне; / Иные парус напрягали, / Другие дружно упирали / В глубь мощны вёслы. В тишине / На руль склонясь, наш кормщик умный / В молчанье правил грузный чёлн; / А я — беспечной веры полн, — / Пловцам я пел... Вдруг лоно волн / Измял с налёту вихорь шумный... / Погиб и кормщик и пловец! — / Лишь я, таинственный певец, / На берег выброшен грозою, / Я гимны прежние пою / И ризу влажную мою / Сушу на солнце под скалою” (1827).
 
Давайте разбираться. По официальной классификации, ЧЁЛН – это маломерное судно, рассчитанное на трёх-четырёх человек, пять – уже перегруз. А тут “нас было много на челне”; “ГРУЗНЫЙ (!) чёлн”. – Ага, правила техники безопасности и эксплуатации плавсредства были грубо нарушены. Не в том ли причина, что обычная буря, даже не буря, а резкий порыв ветра (“вихорь шумный”, демонстративный, рассчитанный скорее на внешний эффект) легко отправляет его на дно? То есть, (а) либо чёлн – утлая посудинка, и обычное волнение на море с лёгкостью его опрокинуло; (б) либо, действительно, имел место опасный дифферент, вызванный перегрузом судна; достаточно было небольшого толчка извне, чтобы наступила катастрофа.
 
А сам “таинственный певец” особо по погибшим товарищам не убивается, бесстрастно, как бы между прочим сообщает: “Погиб и кормщик, и пловец”. – Тут тоже, с “пловцами” какая-то путаница: то “ПЛОВЦАМ (множественное число) я пел”, то “погиб … ПЛОВЕЦ” (число единственное). Так, всё-таки, сколько народу было на челне? То “МНОГО”; “ИНЫЕ парус напрягали”, “ДРУГИЕ [с силою налегали на] мощны (!) вёсла]” – чуть ли не галера или римская трирема, не иначе! То количество погибших исчисляется всего двумя лицами: “кормщик” и “пловец”.
 
       “Певец” после всех передряг весьма доволен тем, что – единственный (“ЛИШЬ Я”)! – спасся, этого не скрывает и занимается любимым делом – поёт “ПРЕЖНИЕ ГИМНЫ”, никаких поползновений к тому, чтобы оплакать погибших товарищей (от двух до нескольких десятков), не выказывая. Будто ничего особенно страшного или неприятного не произошло – так, небольшое временное неудобство, благополучно миновавшее. Похоже, случившееся на его внутреннем состоянии совершенно не отразилось, никак его не расстроило. Даже лира или арфа при нём. И солнце ярко светит ему одному. Любимец и баловень муз и богов…
 
       Ничего не попишешь, очередное “остранение”, уж какое по счёту… Рискуя вызвать раздражение, тем не менее, представим все эти картины и описания в стилистике и модальности сновидения: “продуцент” текста видит во сне небольшой, как ему положено, чёлн и в то же время твёрдо знает, что это крупное многовёсельное судно; вокруг него много разных людей, некоторых он даже знает; затем неожиданно налетает шторм, и эти люди – не погибают, нет, попросту исчезают, а морская пучина поглощает только “кормчего” и “пловца”; и вот герой уже благополучно оказывается на берегу; состояние его духа – самое безмятежное, произошедшее ничуть его не омрачило. Так тоже часто бывает в снах: какие-то даже самые страшные и ужасные ситуации, положения не вызывают никакой эмоциональной реакции.
 
       Если бы АСП жил во времена Древней Греции и написал такое стихотворение, то это ещё можно было счесть действительным происшествием. А так – сон, видение, фантазия. К кому какие могут быть претензии?
 
       “Карочи”, как уже много раз на эту тему говорили: как хотите, так и понимайте.]

       (07–08) ПРИЛИВ РАСТЁТ И БЫСТРО НАС УНОСИТ / В НЕИЗМЕРИМОСТЬ ТЁМНЫХ ВОЛН. – Явное “остранение”: по логике земных вещей и процессов, прилив не может уносить небольшое плавсредство в открытое море, только прибивать его к берегу. Тем более, что “СТИХИЯ БЬЁТ О БЕРЕГ СВОЙ”, препятствуя движению маломерного судна прочь от берега, а то и пресекая все его к тому направленные действия.
 
       “ПРИЛИВ […] НАС УНОСИТ”, то есть мы не прилагаем никаких усилий, чтобы сообщить движение нашему миниатюрному судёнышку, мы целиком отдались на волю волн и ветра.
 
       А в логике сна – всё нормально, всё развивается естественным порядком, всё так и должно быть: стихия прибивает наш “чёлн” к берегу, а прилив уносит от берега всё дальше и дальше, и ничего в этом такого…
 
       Ещё: наблюдаем приблизительно тот же мотив, что и отмеченный нами при анализе стихотворения А. А. Блока “Я вышел – медленно сходили…”: вторжение в море мрака – здесь посредством невесомого, плавного скольжения – для того чтобы исследовать сокрытые в нём тайны и чудесные смыслы, образы, видения и т. п.
 
       (09–10) НЕБЕСНЫЙ СВОД, ГОРЯЩИЙ СЛАВОЙ ЗВЕЗДНОЙ, / ТАИНСТВЕННО ГЛЯДИТ ИЗ ГЛУБИНЫ, – Звёзды, ярко светящие, блистающие на небе, отражаются в зеркале воды.
 
       Направление взгляда ЛГ: его взгляд, с очень высокой долей вероятности, обращён с борта вниз, к поверхности моря / океана (хотя в комментариях где-то промелькнуло, что непосредственным впечатлением, послужившим к написанию стихотворения, якобы стала прогулка по Женевскому озеру. Действительно, на утлом челне особо по морю-окияну не наплаваешься. А отталкиваясь от безопасной и весьма приятной прогулки с барышнями по озеру, в фантазиях, в воображении – сколько угодно).
 
       Если взгляд направлен вверх, то там – будем тошнотворно логичны и последовательны – взору открывается “ВЫСОТА” – см. чуть ниже стихотворение А. А. Блока “Свирель запела на мосту…”. Хотя и не обязательно: пример из стихотворения А. А. Фета “Какое счастие – и ночь, и мы одни…” в чём-то противоположен: “А там-то... голову закинь-ка да взгляни: / Какая ГЛУБИНА и чистота над нами!” (также см. ниже). – Но, оправдываясь, все эти наши “изыскания” служат только той цели, чтобы яснее стали видны отличия “поэтического языка” и “вИдения мира” от нашего низменно-обыденного!
 
       ЛИТЕРАТУРНЫЕ ИЛЛЮСТРАЦИИ, ПАРАЛЛЕЛИ – Никогда небо не бывает так близко к человеку, как где-то подле озера, реки или посреди моря, океана, вообще при движении по водной глади (при отсутствии волнения). Ну, может, ещё где-нибудь высоко в горах. Но стихи подобного содержания что-то не припоминаются. – Поэтому примеры только такие, по принципу “От воды – к небу”:  “Какое счастие: и ночь, и мы одни! / Река – как зеркало и вся блестит звездами; / А там-то... голову закинь-ка да взгляни: / Какая глубина и чистота над нами!” (А. А. Фет “Какое счастие: и ночь, и мы одни!..”; 1854) – “РЕКА – КАК ЗЕРКАЛО” – Нет, занудство, эта вторая натура, неистребимо: не может быть река “как зеркало”! Озеро – да, река – нет! Любое течение, даже самое малое, с неизбежностью нарушает, искажает идеально ровное, “зеркальное” состояние поверхности воды. Очередной поэтический “фантазм”.
 
       “КАКАЯ ГЛУБИНА И ЧИСТОТА НАД НАМИ!” – Те же две “бездны”: одна под, а другая – над нами. Сразу же к этому: “Свирель запела на мосту, / И яблони в цвету. / И ангел поднял в высоту / Звезду зелёную одну, / И стало дивно на мосту / СМОТРЕТЬ В ТАКУЮ ГЛУБИНУ, / В ТАКУЮ ВЫСОТУ. / Свирель поёт: взошла звезда, / Пастух, гони стада... / И под мостом поёт вода: / Смотри, какие быстрины, / Оставь заботы навсегда, / Такой прозрачной глубины / Не видел никогда... / Такой глубокой тишины / Не слышал никогда... / Смотри, какие быстрины, / Когда ты видел эти сны?.. (А. А. Блок “Свирель запела на мосту…”; 1908).
 
       Несколько ремарок. “СМОТРИ, КАКИЕ БЫСТРИНЫ, […] ТАКОЙ ПРОЗРАЧНОЙ ГЛУБИНЫ / НЕ ВИДЕЛ НИКОГДА” – Река течёт быстро, очень быстро; ни рассмотреть её глубины (наверное, всё же можно, только если это не река, а ручеёк, но откуда у ручейка “глубина”?), ни, тем более, увидеть на её поверхности неискажённое отражение вечереющего неба с первой звездой и далее ночного звёздного – физически, оставаясь в константах “материального, объективного мира”, невозможно.

       “СМОТРИ, КАКИЕ БЫСТРИНЫ” – Река течёт быстро и, по-видимому, весьма “шумно”. – VS. – “ТАКОЙ ГЛУБОКОЙ ТИШИНЫ / НЕ СЛЫШАЛ НИКОГДА…”. – Одно из двух: либо глубокая тишина, либо шум воды и песнь свирели. Кстати, “песнь” эта ни на секунду не смолкает: в стихотворении всего два “субъекта”: (а) АНГЕЛ (поднимает в высоту зелёную звезду); (б) СВИРЕЛЬ: поёт сама по себе, никакого исполнителя партии на мосту не замечено. Своим звучанием она создаёт весь этот видимый, законченный в своих формах материальный мир стихотворения: и речку с её быстрым течением, и мост, и цветущие яблони, и даже небо с его ангелами и звёздами. И подаёт сигнал пастуху гнать стада к положенному им месту ночлега. (Кстати, явная гипербола: один пастух обычно присматривает только за одним стадом. Если стадо большое, то пастухов несколько. Но никак не наоборот: “Один пастух на несколько стад” – невозможно). – Да-да, всё именно так! Всё без какого-либо антропогенного участия! Свирель абсолютно самочинна, автономна, независима, дееспособна, и объяснение только одно: она – “волшебная”, Die Zauberschalmei, Die Zauberfl;te!
 
       “КОГДА ТЫ ВИДЕЛ ЭТИ СНЫ?..” – Нагляднее некуда: Что такое поэзия? – Поэзия есть СОН. (И любое сколь-нибудь значимое стихотворение, не говоря о …). – Вопрос на этом считаем закрытым.

       (11–12) И МЫ ПЛЫВЁМ, ПЫЛАЮЩЕЮ БЕЗДНОЙ / СО ВСЕХ СТОРОН ОКРУЖЕНЫ. – “При восприятии этого стихотворения читательскому воображению приходится домысливать не картину космоса (она воссоздана самим поэтом), но реальную опору лирического сюжета. По-видимому, это плавание на лодке по водной глади, отражающей звёздное небо” (Альми И. Л. Внутренний строй литературного произведения  /  И. Л. Альми – Издательско-Торговый Дом “СКИФИЯ”, 2008 – (LitteraTerra) – С. 8) [* Примечание]. – Но чтобы звёзды отражались на водной поверхности, должен быть штиль, в крайнем случае, волнение, самое небольшое, а тут у нас, чуть выше, в плане физическом, “стихия бьёт” – поднялись волны, и немаленькие. Вновь “логика сна”: и вздымающиеся волны, и звёзды, одновременно отражающиеся в них. А вообще, выглядит как сцена из основательного, высокобюджетного мультфильма.
       [* Примечание – Картина, весьма схожая с только что представшей, – в стихотворении А. А. Фета “Качаяся, звёзды мигали лучами…” (17 февраля 1891): “Качаяся, звёзды мигали лучами / На тёмных зыбях Средиземного моря, / А мы любовались с тобою огнями, / Что мчались под нами, с небесными споря”. – Ладно, если зыбь, то отражения звёзд возможны: волны плавные, округлые, с ровной, гладкой поверхностью.]

       Кстати, “ПЫЛАЮЩАЯ БЕЗДНА” – как можно истолковать? ПЫЛАТЬ – значит языки внушительного пламени находятся в беспрестанном стремительном движении.
 
       Почему бездна “ПЫЛАЮЩАЯ”? – Картина в целом ясна: ЛГ им его спутники плывут по ночному морю, в котором отражаются яркие звёзды. И они уже не понимают, где они: на земле, то бишь всё ещё принадлежат морской стихии, или уже на небе среди ночных светил. Но такое – чтобы звёзды отражались на водной поверхности, создавая иллюзию парения среди звёзд, – возможно лишь при условии (полного) штиля. Либо при минимальном волнении моря. – Косвенное свидетельство от А. П. Чехова, рассказ “Поцелуй” (1887): “Берег и тропинка были еле видны, а другой берег весь тонул в потёмках. Кое-где на тёмной воде отражались звёзды; они ДРОЖАЛИ И РАСПЛЫВАЛИСЬ (sic!) — и только по этому можно было догадаться, что река текла быстро”. – Речь о быстром течении реки, уже искажающем картину звёздного неба. А волны её изменяют до неузнаваемости.
 
       А может, это барашки на гребнях волн, прихотливо отражающиеся в лунном свете? Похожи на язычки пламени? – Нет, ну вот дались нам эти “барашки”! При анализе “Погасло дневное светило…” чуть ли не страницу заняли, и вот опять!.. – Маловероятно, притянуто за уши. Никакие звёзды при барашках на гребнях волн отражаться не могут. – А чтобы избавиться от “навязчивого состояния” – настоящие барашки от А. А. Фета (вновь): “Барашков буря шлёт своих, / Барашков белых в море. / Рядами ветер гонит их / И хлещет на просторе” (26 августа 1892).
 
       Может быть, там, где они оказались, вознесясь над землёй, проносятся какие-нибудь космические вихри? Обдают путешественников языками эфирного пламени, но не оказывая при этом ни малейшего термического воздействия? (Как благодатный огонь в первые минуты после его сошествия в Иерусалиме на православную Пасху?). Или всё гораздо проще: звёзды горят настолько ярко, что кажутся небольшими кострами в ночи. Но их неизмеримо много. Вдобавок чёлн, сколь бы мал он ни был, скользя по водной глади, всё равно создаёт волну, пусть и небольшую. Отражения звёзд приходят в движение, “оживают”, колеблются, расплываются, увеличиваются в размерах; кажется, что от них протягиваются друг к другу огненные лучи – возникают эти и прочие оптические эффекты.
 
       Но, с другой стороны, всё же отметим, что все эти “огни”, отражения, лучи и проч. – они “холодные”, “космические”; “ПЫЛАЮЩИЙ” – эпитет лишь в силу какой-то отдалённой, многократно опосредованной ассоциации.
 
       Палочка-выручалочка: стихотворение – очередное сновидение, поэтому столь легко, естественно и органично сосуществуют в нём несочетаемые, невозможные для ясного дневного сознания вещи: море бурное, взволнованное (“стихия бьёт”) – и в то же время совершенно спокойное, в состоянии штиля; звёзды при таких условиях (волнение во столько-то баллов) никак не могут отражаться на поверхности океана – а они отражаются, создавая картину необыкновенной красоты. Волшебный чёлн (а) скользит по поверхности моря-океана и (б) одновременно невесомо парит среди звёздных миров; звёзды мерцают холодным светом и в то же время обжигают странников своими лучами (или путники неосторожно приблизились к ним на опасное расстояние?) и т. д.
   
       “И МЫ ПЛЫВЁМ” – Уже непонятно, где: то ли ещё по морю-океану, то ли уже покинули землю и скользим по волнам эфира.

         Впору спросить: “КУДА Ж НАМ ПЛЫТЬ?..”. Впрочем, “стихия” сама может об этом позаботиться: она приведёт “волшебный чёлн” куда посчитает нужным. Это лишь начало захватывающего путешествия. Как и в знаменитом пушкинском отрывке “Осень” (“Октябрь уж наступил – уж роща отряхает…” (1833)).
 
       “И МЫ ПЛЫВЁМ, ПЫЛАЮЩЕЮ БЕЗДНОЙ / СО ВСЕХ СТОРОН ОКРУЖЕНЫ” – Надо признать, вполне дружественная среда, никаких опасностей, несмотря на “пылающую бездну”, ни поблизости, ни на горизонте пока не видно. Но это только пока? Путешествие только началось…
 
***     ***     ***     ***     ***

       ОСНОВНЫЕ СОДЕРЖАТЕЛЬНЫЕ МОМЕНТЫ – Есть два мира, две природы: материальная и идеальная. Существуют, опять же, “нераздельно и неслиянно”. И весь мир в его целокупности – это великая тайна, загадка. Но мироздание отчего-то страстно желает, чтобы человек вступил в его небесный храм, прикоснулся к его тайнам. Оно властно требует от человека познания, всячески его к тому подвигает, зовёт и манит. И человек в образе ЛГ стихотворения, окружённого верными спутниками (“мы”), отправляется в бесконечные странствия по этим чудесным сферам, осиянным звёздным светом.
 
       По всему выходит, что это стихотворение ближе к “классической” философии, чем уже рассмотренное “Видение”. Наличествует стойкий философский мотив: познание тайн природы, мироздания. На каких путях, какими средствами? – Сугубо поэтическими? Смело пускаться в путь, всматриваться, вслушиваться в неведомое, улавливать исходящие оттуда тончайшие колебания, дуновения, таинственные мелодии и перелагать их на земной язык. (В стихотворении этого нет, но такое продолжение или заключение со всей очевидностью напрашивается). Философы тоже, наверное, добывают свои истины подобным образом, только всё больше изъясняются в строгих логических категориях; поэты же куда более свободны в своих откровениях, в своих “философических опытах”. Действительно, будет оправданным и целесообразным развести эти определения. “Философский” – для тех, кто предпочитает или вынужден действовать в рамках давно сложившихся направлений и процедур: философские тексты, работы, трактаты, опыты и т. п. “Философический” – для тех, кто не желает, не готов особо стеснять себя, больше любит побаловаться, потешиться, заняться от нечего делать: философические текстики, стихотворные композиции, эссе, заметки, этюды, фрагменты и т. д.

       СТРОКА-РОСТОК, строка-зародыш стихотворения, строка – “ТОЧКА СИНГУЛЯРНОСТИ”. Здесь получается целых две: “НЕБЕСНЫЙ СВОД, ГОРЯЩИЙ СЛАВОЙ ЗВЕЗДНОЙ, / ТАИНСТВЕННО ГЛЯДИТ ИЗ ГЛУБИНЫ”. Они же и самые красивые, победительницы негласного “конкурса красоты”.
       “НЕ СОВСЕМ УДАЧНАЯ” на фоне остальных “вполне”: “То глас её, он нудит нас и просит”.
***     ***     ***     ***     ***
       ХАЙКУ-ХОККУ – Вняв зову стихий,
Удаляется (вар.: Отправился) путник
В царство таинственных снов.
 
       Оно, конечно, не “путник”, а “путники” и “отправились”. Но по существу верно. А “группа товарищей-спутников” как-то в ритм, в интонацию не вписалась. Бог с ними, “герой” важнее.

***     ***     ***     ***     ***

       Теперь два тематически близких стихотворения, раскрывающих весьма оригинальную не “философию”, но, лучше сказать, “метафизику” ФИТ. Поэтическую, разумеется, фантазийную.
 
ДЕНЬ И НОЧЬ (1839)
       (01) НА МИР ТАИНСТВЕННЫЙ ДУХОВ, – Так, сразу же берём не заметку: существует некий мир, населённый “таинственными духами”. 
      
       (02) НАД ЭТОЙ БЕЗДНОЙ БЕЗЫМЯННОЙ, – Оказывается, никакой прочной основы мир не имеет. Мир занимает более высокое положение на вертикальной оси, но под ним бездна. Собственно, мир и бездна – одно и то же. Возможно, этот мир, о котором речь, – лишь верхняя часть, верхний слой бездны. – Да, похоже, всё именно так.

       Бездна “безымянная” – Не то же ли, что “безначальная”, от века данная и существующая? Мать всего сущего? Так всё и тянет “привязать”её, напрямую вывести из Ungrund, Бездны Якоба Бёме.
 
       (03) ПОКРОВ НАБРОШЕН ЗЛАТОТКАНЫЙ – “Златотканый покров” объемлет собою “таинственный мир”, в котором обитают “духи”. Но, учитывая то обстоятельство, что мир уходит куда-то в бездну, толщина “покрова” – весьма незначительная величина. Тоненькая оболочка, притом временная (см. ниже).
 
       И, вообще, такое возникает ощущение, что “покров” этот – сплошная иллюзия, нечто в высшей степени призрачное, эфемерное. Раз он такой тонкий, так легко набрасывается и столь же легко, как увидим, срывается, удаляется. Не иначе как вишнуистская или индуистская “божественная женщина небесного происхождения” по имени Майя приложила к этому руку. “В вишнуизме, как и в целом ряде направлений древнеиндийского умозрения, Майя обозначает иллюзорность бытия, вселенной, воплощённой в Вишну; действительность, понимаемую как грёзу божества, и мир как божественную игру” (Мифы народов мира. Энциклопедия в двух томах. – М.: “Российская энциклопедия”, 1994. – Том 2. – С. 89).

       В целом, несколько забегая вперёд, сразу же отметим, что стихотворение заключает в себе необычную как “физику”, так и “метафизику”. Гораздо чаще всё представляется наоборот: ночь – это время, когда бал правят призраки и обманы и вообще всевозможные нематериальные сущности, а день – нечто устоявшееся, плотное, весомое – материальное, вещное, одним словом. Время, когда вещи предстают в подлинном своём качестве, и человек с ними достаточно уверенно работает, они не обманывают. А ночью те же вещи могут обернуться и казаться чем угодно. А здесь, в этом стихотворении, как бы всё не поменялось местами. Неожиданно, оригинально.
 
       (04) ВЫСОКОЙ ВОЛЕЮ БОГОВ. – Но такое  устройство и расположение миров и сфер – отнюдь не случайно, оно предопределено самими богами. Какими – античными ли, какими-то иными, представителями, выходцами из иных пантеонов – видимо, не принципиально.

       (05) ДЕНЬ – СЕЙ БЛИСТАТЕЛЬНЫЙ ПОКРОВ – – Сплошные фантомные, призрачные сущности. Бездна, населённая “таинственными духами”, по-видимому, в верхних её слоях. И день, всего лишь тоненький покров, наброшенный на бездну. Материальный, объективный мир как таковой отсутствует. Есть лишь смена суточных состояний бездны, дневное и ночное.
 
       (06) ДЕНЬ, ЗЕМНОРОДНЫХ ОЖИВЛЕНЬЕ, – Ну да, период повышенной активности большинства земных существ за исключением небольшого их количества, предпочитающего ночной образ жизни. Всё верно.
 
       (07) ДУШИ БОЛЯЩЕЙ ИСЦЕЛЕНЬЕ, – А вот это по меньшей мере сомнительно. Часто можно встретить, что наоборот. День – время изнуряющих трудов, всевозможных тягот и обременений. Противостояние им требует колоссального напряжения, изматывает и опустошает. Тогда ночь – единственная отрада для истомлённых дневными заботами. “День их (= людей) торопит всечасно своею тяжёлой заботой, / Ночь, как добрая мать, принимает в объятья на отдых” (А. А. Фет “Люди нисколько ни в чём предо мной не виновны, я знаю…” (1854)). “И сон, дневных трудов награда…” (А. С. Пушкин “Воспоминание” (1828)). Ещё на эту же тему было, кажется, в одной из пьес Шекспира (равно как и в тысяче других источников), но вспомнить не могу. Так что пока только (!) Пушкин и Фет.
 
       (08) ДРУГ ЧЕЛОВЕКОВ И БОГОВ! – Ладно, для какого-то процента “человеков” день и в самом деле может быть добрым другом, а удачные, благоприятные и даже счастливые дни время от времени случаются в жизни каждого. Но вот “боги” – какая им выгода от дневного света? И, вопрос: это те же “боги”, которые набрасывают покров (а ткёт его вообще какая-то неведомая сила? Какие-то “вторые”, “третьи” etc. боги?) Или какие-то иные “боги”, в процессе “набрасывания покрова” не участвующие и по-своему извлекающие выгоду из его наличия? Сплошные вопросы…
 
       (09) НО МЕРКНЕТ ДЕНЬ – НАСТАЛА НОЧЬ; – Хорошо, как и положено, день уступает место ночи. Привычный порядок вещей хотя бы в этом не нарушен.
   
       (10) ПРИШЛА – И С МИРА РОКОВОГО – То был “таинственный мир”, пристанище всевозможных духОв, то теперь он в своём качестве усугубляется, становится уже “роковым”. “Реципиента”, “читательскую аудиторию” как бы подготавливают к тому, что дальше будет ещё хуже, что дальше вообще будет что-то страшное. (“[Вот] идут мужики, несут топоры, / Что-то страшное будет” (Ф. М. Достоевский “Бесы”)).
 
       (11–12) ТКАНЬ БЛАГОДАТНУЮ ПОКРОВА, СОРВАВ, ОТБРАСЫВАЕТ ПРОЧЬ… – Фактически Ночь идёт против воле богов. То, что покров наброшен их “высокой волею”, Ночи совсем не указ. Её “субъектность”, Её воля / своеволие и диктуемые ими поступки и действия, её право по-хозяйски распоряжаться “покровом”, оказываются куда выше, чем таковые самих богов. Не указ Ей Боги и не начальство.
 
       Вообще, только вдуматься: покров, “весь такой златотканый”, блистающий, переливающийся божественными цветами и красками, созданный если не самими богами, то, по крайней мере, достойный их славы и величия, Ночь бесцеремонно срывает и выкидывает прочь, как ветошку какую-то, обтёрханную, замызганную!
 
       И что получается? День – самая большая иллюзия, фантомная сущность на свете, мираж, фата-моргана? Захотели – набросили, захотели – сорвали и выкинули.
 
       (13) И БЕЗДНА НАМ ОБНАЖЕНА – Тогда непонятно, как вообще существует этот мир, если под ним – бездна. Более того, вообще неясно, существует ли мир как таковой. А мы, “человеки”, существуем? И где? Можно было бы подумать, что в тоненькой прослойке или плёночке “златотканого покрова”. Но вот покрова уже нет, а мы-то остались! Наедине с бездной! Глядим прямо в эту вселенскую тьму. Но на чём стоим, что под ногами? Получается, ничего этого нет. Есть только бездна – и несчастные, потерянные “человеки”, глядящие, вынужденные глядеть Ей прямо в глаза. – “Открылась бездна, звезд полна…” (М. Ломоносов). – А тут, похоже, никаких “звезд”, только мрак кромешный.

       Кстати, каково всё-таки соотношение между Ночью и Бездной? Ночь и Бездна – это разные феномены, сущности или (практически) одно и то же? Бездна тут, рядом и уходит куда-то “вниз” на неизмеримую глубину, это понятно. А Ночь – в каком она облике, в каком одеянии? Где её обиталище? Звёзды хоть какие-то светят, мерцают? Может быть, роскошный наряд Царевны Ночи расшит звёздными узорами? Или и Ночь, свершив своё действо, удалилась бог знает куда? Оставив несчастных человеков с глазу на глаз с Бездной?
 
       (14) С СВОИМИ СТРАХАМИ И МГЛАМИ, – Содержимое бездны названо своими именами. Ничего отрадного, ничего, что сулило бы какую-то надежду, пусть самую малую.
 
       (15) И НЕТ ПРЕГРАД МЕЖ ЕЙ И НАМИ – – Сказали уже, приходится смотреть Ей прямо в глаза.
 
       (16)  ВОТ ОТЧЕГО НАМ НОЧЬ СТРАШНА! – Появление субъекта, субъекта восприятия и переживания (благодати, но в основном страхов, смятения и т. п.), носящего предельно обобщённый, “коллективный характер” (“мы”, “нам”).
 
       Кто более страшен, Ночь или Бездна, которую Ночь обнажает?
 
       Обратим внимание: страшна всё же не разверзшаяся Бездна, а именно Ночь, срывающая – с чего? – с Бездны тоненький покров дня.
 
       Ночь – в системе аллегорических персонажей стихотворения – некий Абсолютный Субъект. Наибольший страх внушает человекам именно она, а не Бездна. Некий серый, точнее, чёрный Кардинал.

       Или это просто очередная “поэтическая вольность”, небрежность, с точки зрения минимального соблюдения логических норм, вовсе в поэзии не обязательного, весьма свободное обращение с образами и понятиями? “Остранение”, в конце концов? По логике вещей, наибольший страх должна внушать именно Бездна. Может быть, в сознании ЛГ / стихотворца Ночь и бездна сливаются в одно целое, поэтому говорится “ночь”, но подразумевается “бездна”, и наоборот? Сообщники, заговорщики? Или бездна – послушная, покорная, верная слуга Ночи? – Боже, всего несколько персонажей, и декорации довольно простые, но до чего сложная, непонятная система взаимоотношений!
 
       Боги – субъект второстепенный, Ночь отменяет, упраздняет их волю. Бездна бессубъектна, покров, видно, тоже. Боги, набрасывающие покров, субъектны, но куда в меньшей степени, чем Ночь, это очевидно, в доказательствах не нуждается. “Человеки”, в общем-то, субъекты, прежде всего, в двух отношениях: (а) в дневное время, действуя внутри “златотканого покрова”, заняты выживанием, борьбой за существование, за место под солнцем, обустройством своего быта и прочими тому подобными вещами; (б) ночью, перед лицом Бездны, испытывают страх, ужас и сходные по содержанию эмоции из того же синонимического ряда.
 
       ВОТ ОТЧЕГО НАМ НОЧЬ СТРАШНА! – Конечно, в той модели устройства мироздания, что предлагается в стихотворении, вывод вполне обоснованный. Главное, уйти от уготованной свыше участи совершенно невозможно. И вдобавок совершенно неясно, наступит ли вообще новый день? Что стоит бездне поглотить человека? А богам более не набрасывать на бездну свой “златотканый покров” (всё равно настанет Ночь и с ним расправится). И как жить в этом новом дне, если он вообще наступит – зная, что покров вновь будет сорван и отброшен? Зная, что как только минет день, вновь придётся иметь дело с ночными страхами, призраками, удушливыми, ядовитыми туманами, испарениями? – О “туманах” и “испарениях” в тексте ничего нет, но такое “усугубление”, “нагнетание ужасов” выглядит вполне естественным. У А. А. Блока в стихотворении “Она пришла с мороза, раскрасневшаяся…” (1908) “пузыри земли”, а здесь могут быть и отравленные пары, туманы, поднимающиеся из глубин самой бездны, почему бы и нет? Не ароматы же райских цветов и благовоний, в конце концов…
 
***     ***     ***     ***     ***

       Объективный мир, в котором разворачиваются все “дневные” процессы, случаются всевозможные события, – где он? По всему выходит, в тоненькой “плёночке” покрова, наброшенного богами на бездну и бесцеремонно срываемого Ночью. (Ассоциации по сходству с известным афоризмом Ницше неизбежны). С большой убедительной силой и выразительностью проведена мысль, что не просто “жизнь есть сон”, но “жизнь есть Ничто”, пустота, мнимость над бездной. Выдёргивается покров из-под ног, и мы, человеческие субъекты, повисаем над бездной. Странно и неуютно ещё и оттого, что нет никакой опоры и основы под ногами. Днём она предельно шаткая, иллюзорная, а ночью её нет вовсе. И не менее странно, что бездна тотчас же “нас” не поглощает. Видно, ждёт какой-то реакции, какого-то ответного действия или хотя бы чувства. Помимо страха и ужаса?
 
       И как бы Ночь и Бездна не сообщники ли, не действуют ли согласованно и по предварительному сговору? Зачем-то им это нужно – подвергать человечишку столь суровым испытаниям. Но, разумеется, проникнуть в их замыслы нам не дано.

***     ***     ***     ***     ***

       Вот такая “метафизика”. Скудная эрудиция не позволяет судить, было ли ещё у кого из известных, знаменитых авторов нечто подобное? Возможно, она в своём роде уникальна и неповторима.
 
       Ещё раз вкратце её представим.
 
       Ядро той метафизической системы, которую являет стихотворение “День и ночь”, – Бездна. Населена некими сущностями, внушающими человеческим существам страх, ужас и иные сходные чувства. Вдобавок постоянно испускает из себя ядовитые туманы, испарения (впрочем, это уже наши “фантазии” – “для красоты”, но так тоже вполне может быть). Верхняя сфера Бездны – место обитания “таинственных духов”, по-видимому, не столь страшных и опасных, как обитатели более нижних слоёв.
 
       Боги, чтобы, видимо, создать человеческим существам хоть какую-то среду обитания, набрасывают на Бездну свой “златотканый ковёр”, это мир Дня со всем многообразием его цветов, красок. Он же, с высокой долей вероятности (в тексте этого нет) – мир конкретных, материальных форм, предметов, объектов, благодаря чему становится возможной разнообразная, говоря марксистским языком, “предметная человеческая деятельность” (хотя вряд ли ФИТ знал или глубоко изучал Маркса).
 
       Но длится это счастье недолго. Является Ночь и, особо не церемонясь и не считаясь с “волею богов”, бестрепетно (вар.: бесцеремонно) срывает дневной покров, отбрасывает его и обнажает мрачную, зловещую Бездну во всей её неизмеримой глубине. И человек остаётся с Нею с глазу на глаз, наедине с теми страхами, ужасами, которые Она у него вызывает.
 
       В этом, кстати, содержится весьма мощный “театральный”, “драматургический элемент”. Повествование обрывается в момент наивысшего напряжения: человечишка, немощный, беспомощный и беззащитный, перед лицом неведомой, страшной и грозной, а главное, вне- и сверхчеловеческой силы. Как поведёт себя? Бросит вызов? (“Есть упоение в бою / И бездны мрачной на краю” (А. С. Пушкин “Маленькие трагедии”)) Устоит ли, сдюжит? Или от страха и ужаса и рукой не пошевельнёт? Бессильно падёт ниц, самоуничтожиться? И настанет ли новый День, будет ли вновь наброшен покров? Или этот день был последним, это конец всех времён, Апокалипсис по ФИТ?
 
       Перефразируя АСП, его собственный комментарий к стихотворению “Земля недвижна – неба своды…” из цикла “Подражаниям Корану” (“Плохая физика, но зато какая смелая поэзия!”): “качественная”, “высокая” тютчевщина, и одновременно какая метафизика!”.

       Но “поэтический эфир” всё проникает, оживляет, одухотворяет и утверждает её истинность. В некоем высшем, поэтическом и одновременно сверхчеловеческом, метафизическом смысле. Может, и в самом деле, ФИТ заглянул, прозрел нечто, что до него ещё никому не открывалось?
 
       Вообще же, если взять, например, уже рассмотренное стихотворение “Сны (Как океан объемлет шар земной…)” и это нынешнее, то идет своеобразная игра, “игра человеком”. То усадить его на сказочный чёлн, явить ему все чудеса, красоты, прелесть Мироздания и властно требовать от него, подвигать к познанию, отклику, ответной реакции. То, наоборот, сорвав покров дня, оставить с глазу на глаз с Бездной со всеми её страхами, ужасами, ядовитыми испарениями. Такие вот качели. И непонятно: то ли это игра Высших сил, которую стихотворец чутко улавливает и прозревает своим сверхчувственным зрением и слухом, то ли исключительно его фантазии, игра воображения.

       Впрочем, обозначить крайние точки спектра, как это только что произошло – в том смысле, как “высшие силы” относятся к человеку, какие чудеса ему приоткрывают и на какие испытания обрекают – тоже важно: “Над нами – сумрак неминучий / Иль ясность божьего лица” (А. А. Блок “Возмездие”). И перед ними также весьма знаменательные и поучительные строки: “Жизнь – без начала и конца” – вот она, бескрайняя перспектива, поле деятельности, сфера приложения человеческих сил и ещё сцена, на которой без конца разыгрываются драматические представления. – “Нас всех подстерегает случай” – А вот то, что несколько ограничивает человеческую кипучую энергию и непомерные амбиции, его горделивое чувство самости и неповторимости. Дальше хорошо обратиться к рассуждениям Воланда в начале “Мастера и Маргариты” о способности человека управлять событиями и жизнью в целом, о том, в какой мере он хозяин собственной судьбы и кузнец своего счастья.
   
***     ***     ***     ***     ***

      СОПУТСТВУЮЩЕЕ ОТСТУПЛЕНИЕ по поводу “дневных” и “ночных” качеств вещей. Днём вещи выступают в своём объективном качестве, “благодаря чего” становится, говоря языком “диалектического материализьма-ленинизьма”, “материально-предметная деятельность” человека по освоению и преобразованию мира: из наблюдений над жизненными процессами выводятся, формулируются законы и закономерности объективного мира, в соответствии с которыми протекают все жизненные и природные процессы, возводятся здания, прокладываются дороги, создаются новые машины, механизмы и прочие технические приспособления, появляются всё более эффективные методы лечения болезней и т. п.
 
       Ночью же всё по-другому. Погружаясь с её наступлением в бездну мрака, предметы и объекты утрачивают свою “вещность”, “материальность” и оборачиваются своей идеальной, метафизической, образной, метафорической, призрачной, иллюзорной, фантомной etc. стороной (нужное подчеркнуть, можно всё). Вот с вещами именно в таком, гораздо более интересном и многообещающем качестве, и предпочитают иметь дело поэты.
 
       Да, несомненно, ночью все вещи выступают в своих изменчивых, призрачных образах, меняют личины и наряды. И тогда наступает время “поэтического творчества”, пора вдохновения и творческого полёта, разворачивается работа с образами, видениями, порождениями фантазии и воображения. Большинство известных, знаменитых стихотворений создано в сумеречное, тёмное время суток и изображает мир ночных мерцающих, зыблющихся образов и видений, окрашено в соответствующие тона. Список не приводится, каждый может составить его сам.
 
***     ***     ***     ***     ***

       СТРОКА-РОСТОК, строка-зародыш стихотворения, строка – “ТОЧКА СИНГУЛЯРНОСТИ” – “И БЕЗДНА НАМ ОБНАЖЕНА”.
 
       “КОНКУРС КРАСОТЫ” – Тут думать нечего: “ПОКРОВ НАБРОШЕН ЗЛАТОТКАНЫЙ”, за счёт пышного, торжественного эпитета.

       “НЕ САМАЯ УДАЧНАЯ” – Особо ярких соискателей, пожалуй, нет, всё ровно, на хорошем уровне, не хотелось бы кого-то обидеть. Методом случайной выборки: “День, земнородных оживленье”.
 
***     ***     ***     ***     ***

       ХАЙКУ-ХОККУ – Волю богов презрев,
Своенравная Ночь
Мир страха и мглы обнажает.
 
***     ***     ***     ***     ***

       В одно хокку-хайку не уложились. :-(((
Страшен нам, смертным,
Разверзшейся Бездны
Холод и мрак кромешный.
 
***     ***     ***     ***     ***

“СВЯТАЯ НОЧЬ НА НЕБОСКЛОН ВЗОШЛА…” (1850)

       Следующее стихотворение тематически едва ли не полностью дублирует только что рассмотренное, выступает его двойником.  Тем интереснее будет выявлять нюансы и отличия.
 
       (01) СВЯТАЯ НОЧЬ НА НЕБОСКЛОН ВЗОШЛА, – Вот оно, первое отличие, долго искать не надо: ночь, практически та же самая, что и в предыдущем стихотворении, столь же к человекам мало расположенная, вдруг стала “святой”. Посмотрим, что будет дальше.

       “… НОЧЬ НА НЕБОСКЛОН ВЗОШЛА” – А вот это вполне “правильное” представление об устройстве мироздания: ночь струится из глубин бездны и поднимается, восходит на небо, а не опускается на землю с космических высот.

       (02) И ДЕНЬ ОТРАДНЫЙ, ДЕНЬ ЛЮБЕЗНЫЙ – Фактически, то же самое, что и “… день, / … Души болящей исцеленье, / Друг человеков и богов!”. – И здесь сразу же заметим, что “день отрадный, день любезный” – это же земная жизнь человека и прочих живых существ. Древнейшая, архетипическая и основательнейшая символика, которую мы, слона-то и не приметив, при анализе “Дня и ночи” благополучно миновали и чем дальше, тем всё больше уходили куда-то в сторону.
 
       (03) КАК ЗОЛОТОЙ ПОКРОВ, ОНА СВИЛА – День не уподобляется полностью “золотому покрову”, знака равенства, как в “Дне и ночи”, между “день” и “покров” не ставится. ДЕНЬ как ПОКРОВ – это всего лишь сравнение. Всё-таки это отличающиеся друг от друга сущности.
 
       (04) ПОКРОВ, НАКИНУТЫЙ НАД БЕЗДНОЙ. – Буквальное повторение образа из “Дня и ночи”.
 
       (05) И, КАК ВИДЕНЬЕ, ВНЕШНИЙ МИР УШЁЛ… – Ну точно, внешний мир – иллюзия, фантом, проделки богини Майи. Или: человеку, покидающему сей мир, прожитая жизнь, действительно, зачастую кажется сном: “Жизнь моя, иль ты приснилась мне?..” (С. Есенин).

       (06) И ЧЕЛОВЕК, КАК СИРОТА, БЕЗДОМНЫЙ, – Верно: одинокий, потерянный, всеми брошенный, никому не нужный.
 
       (07) СТОИТ ТЕПЕРЬ, И НЕМОЩЕН, И ГОЛ, – Весьма красноречиво, тут и комментировать нечего. Вот в каком виде и с каким “багажом” прибывает человек на свидание с Неведомым и Неизбежным.
 
       (08) ЛИЦОМ К ЛИЦУ ПРЕД ПРОПАСТИЮ ТЁМНОЙ. – Наи-, архиважнейшая   “экзистенциальная ситуация”, поджидающая человека уже за порогом земной жизни.
 
       (09) НА САМОГО СЕБЯ ПОКИНУТ ОН – – Надеяться, кроме как на себя, не на кого и не на что.
 
       Вновь: хоть убей, непонятно, почему ночь, устроившаяся всё это человеку, вдруг сделалась “СВЯТОЙ”?

       (10) УПРАЗДНЕН УМ, И МЫСЛЬ ОСИРОТЕЛА – – “Не годятся все прежние навыки, / Я не знаю, что делать и как” (Евг. Евтушенко). – Действительно, в этом новом мире, всё, что было ценным и важным, “не играет никакого значения”, “не имеет никакой роли” – ни с какого боку!

       (11) В ДУШЕ СВОЕЙ, КАК В БЕЗДНЕ, ПОГРУЖЁН, – А вот это совершенно новое. Появляется, хотя и ненадолго, живёт в пространстве всего одной строки, ещё один “субъект”, “актор”, “персонаж” драмы: человеческая душа. Та бездна, которую, по всему выходит, человек носит внутри себя, заключает в себе самом. Или так: надеяться необходимо только на себя самого, на свою душу, но душа, выносимая на строгий суд, обычно вот такая, как о ней здесь сказано: та же тёмная, мрачная, греховная, добавим мы, имитируя, рассуждая в христианском духе, бездна.
 
       (12) И НЕТ ИЗВНЕ ОПОРЫ, НЕТ ПРЕДЕЛА… – “И НЕТ ИЗВНЕ ОПОРЫ, НЕТ ПРЕДЕЛА” – то, о чём так много говорилось при анализе “Дня и ночи”. – “… НЕТ ПРЕДЕЛА” – бесконечные страх и ужас?

       (13) И ЧУДИТСЯ ДАВНО МИНУВШИМ СНОМ – Жизнь есть сон – в том числе и потому, что с метаморфозой, устраиваемой Ночью (“лёгким мановением руки” свивает “златотканый покров” дня), существенным образом меняется и телесный, и душевный строй человека.
   
       (14) ЕМУ ТЕПЕРЬ ВСЁ СВЕТЛОЕ, ЖИВОЕ… – Вот, оказывается, в чём дело: это уже посмертное существование человека. Даже не существование, а положение, ситуация, в которой человек оказывается, миновав грань, отделяющую жизнь от смерти. Собственно, что-то такое явственно чувствовалось, предчувствовалось и при неспешном, внимательном чтении “Дня и ночи”, но ясного словесного оформления в наших “комментах” так и не обрело.
 
       (15) И В ЧУЖДОМ, НЕРАЗГАДАННОМ, НОЧНОМ – Действительно, пытаясь проникнуть, разгадать такой новый для человека “мир Ночи, мир Бездны” (не хочется писать Смерти), опираться на опыт “дневной жизни” уже никак не приходится. – “Мы вступаем в различные возрасты нашей жизни, точно новорождённые, не имея за плечами никакого опыта, сколько бы нам ни было лет” (Франсуа де Ларошфуко). А тут вообще говорится о вступлении в неведомое царство “Послесмертия”, в “долину смертной тени” и т. п. Откуда при жизни взяться такому опыту? Вот именно…

       (16) ОН УЗНАЁТ НАСЛЕДЬЕ РОДОВОЕ. – Тяжкая участь рода человеческого: явившись на свет, затем из “любезного и отрадного дня” перейти, беспомощному и беззащитному, во мрак вечной ночи. Представление, отстоящее весьма далеко от “христианской парадигмы”, христианского учения о мире и человеке. Скорее, ближе к чему-то античному.

***     ***     ***     ***     ***

       И, вновь честно признаемся, что несколькими страницами выше мы так и не взяли в толк, что в “Дне и ночи” “ДЕНЬ” – это земная жизнь. А стихотворение говорит о пути от рождения до смерти. Всё ходили вокруг да около, а умишка и чутья уразуметь так и не хватило. Благо, всё же шанс выпал исправиться.
 
        ***     ***     ***     ***     ***

       Тут даже не метафизика, а больше “экзистенциализЬм”; “экзистенциальная ситуация”, главенствующая над всеми остальными: жизнь и смерть, человек в его самой главной “пограничной ситуации” – переход и сразу после. Особых упований не предполагается: ни малейшего намёка на то, возможен ли какой-нибудь приемлемый выход, ни малейшей подсказки, где и как его найти, на что рассчитывать и надеяться. Впрочем, как уже говорили в связи с “Днём и ночью”, стихотворение завершается в точке наивысшего драматического напряжения, и каков будет исход этого противостояния “Человек VS. Бездна”, пока совершенно неясно. Вроде бы все козыри у Бездны, но, тем не менее, возможны различные варианты, могут среди них быть и вполне приемлемые. Нужно дальше внимательно смотреть стихотворный корпус ФИТ. (Для начала см., например, “Два голоса” (1850)). Как в своё время иронизировал Л. Н. Толстой: завершить рассказ описанием свадьбы главного героя, это всё равно, что писать другой рассказ и довести повествование до момента, когда на героя нападают разбойники в глухом лесу, и на том поставить точку. Здесь у нас, как уже отмечали, также “экзистенциальная ситуация”, причём такая, пред которой меркнут все остальные. Но ведь необязательно все браки несчастливые, и известны случаи, когда удавалось вырваться из лап разбойников живым и невредимым. Вдруг ангелы, подобно “богу из машины”, возникнув ниоткуда, подхватят человечишку (обнаружатся за ним какие-то добрые дела) и увлекут за собой в хрустальные сферы? Или произойдёт ещё что-нибудь столь же чудесное, но более причудливое, замысловатое?

       Так, ещё “субъектность / не- или бессубъектность”. Субъект обозначен вполне определённо, это “человек”, “бездомный сирота”. А вот философствующий “лирический герой” (ЛГ) присутствует латентно, имплицитно. В его восприятии, его глазами передаётся и картина смены дня ночью, и безрадостная ситуация, в которой оказывается человек, перешедший в мир ночи и стоящий лицом к лицу с бездной; его слогом описываются страхи и переживания “покинутого человека”, как он, ЛГ, их чувствует и понимает.

       Вот ещё, наверное, какой примечательный момент, общий для уже рассмотренных нами стихотворений.
 
       Начнём с “Как океан объемлет шар земной…” – “Боги” или вообще некие высшие силы приглашают, зовут, настойчиво подталкивают ЛГ и компанию его спутников к тому, чтобы те прикоснулись к тайнам мироздания, приблизились к ним настолько близко, насколько это возможно смертным, снабжают их необходимым “средством передвижения” (“волшебный чёлн”) и отправляют, будто сказочных героев, в путешествие по чудесным, фантастическим мирам.
 
       В остальных трёх стихотворениях те же силы, в общем, не прочь, чтобы, условно, Повествователь или ЛГ, склонный к “философствованию”, наблюдал всевозможные таинства, связанные с трансформацией дня в ночь, с переходом человека от земного существования к посмертному, находясь при этом весьма близко к происходящему. А это предполагает его “подъём”, вознесение в надмирные, вселенские высоты, такое воспарение над земной твердью, что та, скорее всего, исчезает из виду.
 
       А вот, например, в стихотворении “Ночное небо так угрюмо…” (это уже более поздний период творчества, 1865 год) ЛГ велено оставаться на земле и следить за мистерией могущественных метафизических сил в виде ночной грозы на значительном расстоянии, задрав голову кверху и устремив взгляд в грозовое небо. В подъёме и непосредственном допуске отказано. “Таинственное дело” решается “там – на высоте”, но уже без Наблюдателя, Повествователя и ЛГ, оставленных на земле. А раньше  можно было всё воочию увидеть вблизи, горизонтально направляя свой взор. Но это так, к слову.
 
***     ***     ***     ***     ***

              СТРОКА-РОСТОК, строка-зародыш стихотворения, строка – “ТОЧКА СИНГУЛЯРНОСТИ” – “И ЧЕЛОВЕК […] ЛИЦОМ К ЛИЦУ ПРЕД ПРОПАСТИЮ ТЁМНОЙ”. – Сложно удержаться от повтора: “экзистенциализм” чистейшей воды! В его наивысшем проявлении!

       “КОНКУРС КРАСОТЫ” – Выбор довольно сложен, особых “поэтических красот” не видно. Пусть будет вот эта строка, начальная, за счёт непонятности, почему ночь “святая”, вдобавок сообщает импульс “игре читательского воображения”: “СВЯТАЯ НОЧЬ НА НЕБОСКЛОН ВЗОШЛА”.
 
       “Не самая удачная” – “В душе своей, как в бездне, погружён”. – Не потому, что современное управление требует винительного падежа (“погружён в бездну”), нет. Просто какое-то “путаное”, “шероховатое” словоупотребление.
 
***     ***     ***     ***     ***

       ХАЙКУ-ХОККУ: Одинок, сиротлив, (Вар.: Покинутый всеми,)
Стоит человек
Пред пропастью тёмной.
 
“СОН НА МОРЕ” (1830)

       Никак нельзя было пройти мимо этого стихотворения. Можно сказать, здесь одновременно и в концентрированном, и в развёрнутом виде (всё-таки стихотворение довольно “длинное”) представлено два излюбленных тютчевских мотива: (а) передвижение по поверхности воды; (б) видения иных миров (последние предельно конкретизированы).
 
       И, кстати, сразу же отметим: здесь, в отличие от всех предыдущих стихотворений, полнокровно, в виде личного местоимения “я”, представлен “лирический герой” (ЛГ).
 
       (01) И МОРЕ, И БУРЯ КАЧАЛИ НАШ ЧЁЛН; – В первой же строке – очевидное “остранение”: чёлн качают сразу две, будто бы независимые друг от друга, но действующие согласованно, силы: (а) море; (б) буря. – Почему бы и нет? Ведь здесь у нас “поэтическая речь” со всеми её особенностями и отличиями в сравнении с обиходно-бытовой.
 
       Но в обычной, не “поэтической”, объективной действительности “МОРЕ” и “БУРЯ” не могут существовать отдельно друг от друга. Буря поднимается на море; море – необходимый и единственный “материал” для “производства” качки и волн посредством сильного / ураганного ветра.
 
       Ну, и опять наш “ЧЁЛН”. (Два пунктика: (i) барашки; (ii) чёлн. Интересно, что, с точки зрения, например, “фрейдизьма” это означает? А юнгианства?). Понятно, что в определённых контекстах “чёлн” выступает возвышенно-поэтическим наименованием вообще для любого судна, независимо от его размеров, особенно для ладьи: “Из-за острова на стрежень, / На простор речной волны / Выбегают расписные, / Острогрудые челны.”. Но всё же, всё же весьма непросто так сразу взять и отрешиться от первичного и основного значения: небольшое, миниатюрное плавсредство, маломерное судно, утлое крошечное судёнышко, корытце. И первейшая ассоциация, мгновенно вспыхивающая при “словоимпульсе” “ЧЁЛН” – конечно же, “УТЛЫЙ”. Ещё сразу же вспоминается у Пушкина А. С.: “… широко / Река неслася; бедный чёлн / По ней стремился одиноко. / По мшистым, топким берегам / Чернели избы здесь и там, / Приют убогого чухонца...” – “БЕДНЫЙ” семантически прекрасно рифмуется с “УБОГИЙ”. – “Вообщем”, в бурю “покачаешься” только до первой серьёзной волны.

       (02) Я, СОННЫЙ, БЫЛ ПРЕДАН ВСЕЙ ПРИХОТИ ВОЛН. – “Я, СОННЫЙ” – Тоже странно: если буря “настоящая”, а не выдуманная, то особо не поспишь: надо или бороться за живучесть судна, или изыскивать средства к спасению, или, наконец, молиться, призывать милость Божию. Впрочем, не стоит слепо доверяться поэтическим “фактам” и свидетельствам: волнение на самом деле могло быть небольшим, убаюкивающим, судно лишь приятно покачивало, стихотворец погружался в сладостный сон (а он, как увидим далее, и был в высшей степени таковым), а “БУРЯ” – лишь нагнетание страстей для пущего “драматического эффекта”.
 
       И тогда “БЫЛ ПРЕДАН” не “ВСЕЙ ПРИХОТИ ВОЛН”, а их бережной, ласковой, лелеющей “поэтический сон” заботе.
 
       (03) ДВЕ БЕСПРЕДЕЛЬНОСТИ БЫЛИ ВО МНЕ, – Предельно чёткая констатация, не оставляющая никакой возможности для двусмысленных толкований. – Действительно, “се человек”: сосуд скудельный с границею по телесному контуру, и в то же время вместилище неограниченных объёмов для, как минимум, “двух беспредельностей”: материальной и идеальной, метафизической.
 
       (04) И МНОЙ СВОЕВОЛЬНО ИГРАЛИ ОНЕ. – Тоже верно. Лирический герой (ЛГ) – совершенно “бессубъектен”, только: (а) “качается” на волнах вместе с судном и фиксирует исключительно звуковые образы и ощущения, порождаемые морской бурею / волнением на море (потому как не на палубе же находится, а дремлет где-то в каюте); (б) фиксирует посылаемые ему видения и картины “иных миров”.
 
       (05) ВКРУГ МЕНЯ, КАК КИМВАЛЫ, ЗВУЧАЛИ СКАЛЫ, – Откуда ЛГ знает, что судно проходит мимо скал? Заранее знает маршрут? Или всё же, очнувшись от сна, поглядывает в окошко? – Кстати, когда имеет место буря? Пока никаких указаний на время суток нет (потом будет). По ощущениям, это ночь. Тогда как можно увидеть скалы? Или сверхчутким слухом различает “КИМВАЛЫ”, которые от скал, от тех, что, например, издают дубовые рощи под неистовыми порывами ветра? И вообще, как могут звучать скалы, пусть и обтекаемые мощными воздушными потоками? За счёт неровностей рельефа? Обычно потоки звучат сами по себе, особенно если они разнонаправлены и сталкиваются между собой, или за счёт колебаний предметов, способных, под воздействием внешней силы, к изменению своего положения в пространстве, в первую очередь, это деревья, кустарники, их листва, а также верхние слои воды.
 
       (06) ОКЛИКАЛИСЯ ВЕТРЫ И ПЕЛИ ВАЛЫ. – Симфония, оратория, месса. – “ВАЛЫ” – волнение преизрядное, судно бросает и швыряет из стороны в сторону – а ЛГ полёживает себе спокойненько и подрёмывает.
 
       (07) Я В ХАОСЕ ЗВУКОВ ЛЕЖАЛ, ОГЛУШЁН, – Очевидное противоречие со строкой № 2 “Я, СОННЫЙ…”. Одно из двух: либо “ОГЛУШЁН” (едва не контужен), а здесь и в этой строке, и в следующей у нас присутствует ещё и “ХАОС ЗВУКОВ”, а ещё двумя строками ниже – “ГРЕМЯЩАЯ тьма”, и тогда сон невозможен; либо всё-таки спишь, хотя бы дремлешь; тогда вся эта впечатляющая “шумовая инструментовка” – фантазия, фикция.
 
       (08) НО НАД ХАОСОМ ЗВУКОВ НОСИЛСЯ МОЙ СОН. – Изящный выход из только что указанной несообразности: сон не “обычный”, “физиологический”, а “идеальный”, “метафизический”, “визионерский”.

        (09) БОЛЕЗНЕННО-ЯРКИЙ, ВОЛШЕБНО-НЕМОЙ, – Видения настолько яркие, красочные, многоплановые, что вызывают даже болезненные ощущения. –“НЕМОЙ” – по контрасту с грохотом морских валов. Подчёркивается совершенно иная природа сна и тех картин, которые открываются сновидящему ЛГ – в противоположность буйству природных сил материального мира.
 
       (10) ОН ВЕЯЛ ЛЕГКО НАД ГРЕМЯЩЕЮ ТЬМОЙ. – Выражаясь чудовищным современным языком, столь популярным среди “эзотерически настроенных граждан”, состоялся “выход из тела” некой сокровенной духовной инстанции, коренящейся во всякой человеческой личности; только далеко не всем дано испытать такое – лишь строго избранным.
 
       “Гремящая ТЬМА” – наконец-то вполне определённое указание на время суток. “Веял ЛЕГКО” – потому что по природе своей ничего общего с “тяжёлой” вещественностью, материальностью “объективного мира” не имеет.
 
       (11) В ЛУЧАХ ОГНЕВИЦЫ РАЗВИЛ ОН СВОЙ МИР – – СОН – “субъект”, агенс, актор; приобретает самостоятельное бытие и способность к деятельности (“РАЗВИЛ”), носящей явно “художественную”, “эстетическую” окраску и направленность. ЛГ вновь “пассивный” созерцатель тех картин, которые разворачивает перед ним его “СОН”. И в то же время со стороны ЛГ предполагается высокая “когнитивная активность” и концентрация внимания: чётко, ясно, во всех деталях и подробностях воспринимать открывающиеся взору картины, пространства, виды. С задачей вполне справляется.
 
       “В ЛУЧАХ ОГНЕВИЦЫ” – ОГНЕВИЦА – Согласно комментарию, горячка, лихорадка, а здесь, очевидно, заря. Но ведь можно и пофантазировать? “ЛУЧИ ОГНЕВИЦЫ” – это ж ведь молнии, правильно? И вот они, эти лучи-молнии – нечто вроде лучей кинопроектора, демонстрирующего на экране (а что у нас экраном будет?) те разнообразнейшие, дух захватывающие картины, которые живописуются в последующих строчках.
 
       (12) ЗЕМЛЯ ЗЕЛЕНЕЛА, СВЕТИЛСЯ ЭФИР, – “ЗЕМЛЯ ЗЕЛЕНЕЛА” – Взгляд с какой-то запредельной, космической высоты. У МЮЛ взгляд тоже из глубин Вселенной, но земля у него “голубая”: “Спит земля в сиянье голубом” (“Выхожу один я на дорогу…” (1841)). Интересно, чем вызвана такая разница в цветопередаче?
 
       “СВЕТИЛСЯ ЭФИР” – А “ЭФИР”, должно быть, повсюду: и там, на глубине, окутывает землю, и вокруг ЛГ, парящего на неизмеримой, баснословной высоте.
 
       (13) САДЫ-ЛАВИРИНФЫ, ЧЕРТОГИ, СТОЛПЫ, – Вполне земные реалии. “САДЫ-ЛАВИРИНФЫ” – косвенное, судя по всему, указание на ирреальный, “сновидческий” характер происходящего: часто действие в снах напоминает блуждание по лабиринту.
 
       (14) И СОНМЫ КИПЕЛИ БЕЗМОЛВНОЙ ТОЛПЫ. – Ещё яркая сновидческая деталь: звуковые образы и ощущения в снах – редкость, превалируют, прежде всего, зрительные. Вот толпа, “сонмы толп”; маловероятно, что она молчит, тем более, что “сонмы кипят”, но до слуха ЛГ не доносится ни звука. А выше уже было сказано, что сон “волшебно-НЕМОЙ”.
 
       (15) Я МНОГО УЗНАЛ МНЕ НЕВЕДОМЫХ ЛИЦ, – Таинственные незнакомцы. Интересно, они антропоморфны по земному образцу, или имеют во внешности нечто, отличающее их от земных существ? (Сказывается влияние “совремённого кинематографа”, в первую очередь, фильма “Аватар”).

       (16) ЗРЕЛ ТВАРЕЙ ВОЛШЕБНЫХ, ТАИНСТВЕННЫХ ПТИЦ, – “И гад морских подводный ход, / И дольней розы прозябанье” (А. С. Пушкин “Пророк”). У АСП уравновешенность этого земного мира миром небесным (“И внял я неба содроганье, / И горний ангелов полёт”) дана в пределах четверостишия. У ФИТ происходит, по существу, то же самое, только в более развёрнутом виде, в рамках целого стихотворения.
 
       (17) ПО ВЫСЯМ ТВОРЕНЬЯ, КАК БОГ, Я ШАГАЛ, – Скорее, даже не “ШАГАЛ”, а невесомо, одной силою мысли или желания, перелетал с одной выси на другую.
 
       (18) И МИР ПОДО МНОЮ НЕДВИЖНЫЙ СИЯЛ. – Всё же, надо понимать, взор его был устремлён к родной Земле, к родимой стороне. Наверняка и вокруг, и, возможно, выше были многообразные миры со своими светилами и планетами.

       “… НЕДВИЖНЫЙ СИЯЛ” – Конечно, с такой высоты никакие природные и прочие земные процессы, сколь бы интенсивными они ни были, уже никак не рассмотреть.
 
       (19) НО ВСЕ ГРЁЗЫ НАСКВОЗЬ, КАК ВОЛШЕБНИКА ВОЙ, – “ВОЛШЕБНИКА ВОЙ” – Неожиданный звуковой образ, очень неожиданный.
 
       (20) МНЕ СЛЫШАЛСЯ ГРОХОТ ПУЧИНЫ МОРСКОЙ, – Вопрос: “ГРОХОТ ПУЧИНЫ”, а также “ВОЛШЕБНИКА ВОЙ”, а затем и “ПЕНА” из заключительной строки: (а) нарушают покой и сомнамбулически-сновидческое состояние ЛГ непосредственно в той точке, условно, это каюта судна, где находится физическое тело ЛГ? То есть он одновременно воспринимает и эти звуки (своими анатомическими органами слуха), и предаётся созерцанию иных миров? Либо (б) все эти звуки достигают космических сфер, где ныне странствует ЛГ, и создают, прямо скажем, диссонирующее сопровождение тому “зрительному ряду”, который встаёт перед глазами ЛГ? То есть воспринимает их “метафизическим” слухом, как и все чудесные пейзажи и панорамы – “сверхчувственным” зрением? Естественно, здравый смысл со всей определённостью отдаёт предпочтение варианту (а). Но (б) выглядит насквозь иррационально, фантасмагорично, безумно, попирает все законы и реалии “объективной действительности”, в чём можно усмотреть и его своеобразную привлекательность.
 
       (21–22) И В ТИХУЮ ОБЛАСТЬ ВИДЕНИЙ И СНОВ / ВРЫВАЛАСЯ ПЕНА РЕВУЩИХ ВАЛОВ. – “ПЕНА” тоже крайне неожиданно. Предположение: эта “ПЕНА”, а также “ВОЛШЕБНИКА ВОЙ” – это не знаки ли, индикаторы вторжения “грубой”, низкой, профанной реальности в мир идеальных сущностей, который был готов вот-вот обрести гармоническую целостность? Оставалось всего несколько штрихов и тактов, но сбыться заветному чаянию было не суждено. И ни о каком “органическом синтезе” не может быть и речи? Может, “ПЕНУ” и “ВОЙ” трактовать – в качестве радикального вывода – в духе финала пьесы Горького “На дне”: “Эх… испортил песню… дур-рак!”? Ну, в том смысле, конечно, что вносят разрушительные, дисгармонизирующие ноты в божественные мелодии небесных сфер? “Нигде от них не спрячешься, везде достанут…”.
 
        В завершение этой, разлагающей стихотворную ткань на молекулы и атомы части анализа. Не забудем, что это “всё” сон устраивает. “Сон” (см. строку № 11 “В лучах огневицы развил он (= сон) свой мир”) действует как самостоятельная сущность, а ЛГ лишь пассивно воспринимает “кино”, которое ему “сон” “показывает”. Возможно, и сам автор об этом позабыл, но мы-то помним!

***     ***     ***     ***     ***

       В каких-то пространных замечаниях обобщающего характера, пожалуй, нет необходимости. Основной пафос или смысловая весть (а ещё сейчас говорят “месседж”) стихотворения выражена вполне определённо: (а) существуют, причём объективно и равноправно, два мира, две сферы, “две беспредельности”: материи и духа, “объективной реальности” и метафизической “сверхреальности”; (б) их взаимо- * [= знак умножения] (обусловленность, проникновение, растворение) как во внешней среде, так и во внутреннем мире ЛГ – вполне объективный факт.
 
       В композиции при желании можно увидеть гегелевскую “триаду”. ТЕЗИС: Буря на море, мир земной, дольний (строки 01–07). АНТИТЕЗИС: Сон, снизошедший на ЛГ; мир горний, надмирный, небесный (строки 08–18) – СИНТЕЗ, амальгама двух сфер, пространств, миров (не хочется вновь повторять про “нераздельность и неслиянность”): строки 19–22.

       Ещё отметим разительный контраст между ночной бурей на море, её описанием и, в сущности, такими спокойными, умиротворяющими картинами, пейзажами и сценками, которые предстают взору ЛГ во время его “фантастических, визионерских странствий” по иным мирам. Это тоже можно отнести к “конструктивным принципам” стихотворения.
 
       Что ещё можно сказать? Поражает в данном стихотворении та лёгкость и непринуждённость, с которой всё это “духовидение-визионерство” удаётся осуществить ЛГ (дательный падеж) – без малейшего усилия! Просто посреди грохота бури и рёва морских валов погрузился в особого рода “духовидческий” сон. И вообще, повествует обо всем так, что вроде бы во всём этом нет ничего особенного, удивительного: ну притомился и уснул (свирепая буря тому не помеха), во сне увидал то-то и то-то, подробно обо всём увиденном рассказал, рассказ заключил уточнением – см. строки 19–22. И ещё такое впечатление, что ЛГ (дательный падеж) ничего не стоит повторить все эти “опыты” ясновидения и сверхъестественных путешествий, едва только он окажется в соответствующей обстановке: морское судно, волнение на море, шторм, буря, шум и грохот ревущих валов, “мистическая дрёма”, которой столь охотно и, мы бы сказали, сноровисто, технично, “методически грамотно” и с необыкновенной лёгкостью предаётся ЛГ вопреки всем “нормальным”, естественным представлениям о поведении в такой ситуации – вот и всё, что для этого нужно. То ли это изначально присущий ЛГ дар, то ли со временем путём длительных “духовных опытов” развил в себе уникальную способность. Но и в этом случае нужно иметь некую изначальную предрасположенность.
 
       МЕТАФОРА КАК ДОПОЛНИТЕЛЬНОЕ СРЕДСТВО ИНТЕРПРЕТАЦИИ – Есть в науках о Земле такое понятие – “ГЛАЗ БУРИ”. Это некая точка, вокруг которой при зарождении и формировании тропических циклонов возникает зона всё нарастающей турбулентности, грозящая обернуться разрушительными последствиями на земле или море. Но при этом в самой этой точке нет особых атмосферных возмущений, сохраняется нормальное давление, сила ветра остаётся в пределах нормы (либо вообще царит штиль), может ярко светит солнце и т. д. ЛГ стихотворения не просто оказался на таком островке спокойствия посреди бушующей стихии. Он сам есть такой “глаз”.
 
***     ***     ***     ***     ***

              СТРОКА-РОСТОК, строка-зародыш стихотворения, строка – “ТОЧКА СИНГУЛЯРНОСТИ”. – “ДВЕ БЕСПРЕДЕЛЬНОСТЬИ БЫЛИ ВО МНЕ”.
 
       “КОНКУРС КРАСОТЫ” – “ОН (= мой сон) ВЕЯЛ ЛЕГКО НАД ГРЕМЯЩЕЮ ТЬМОЙ”.

       “Не самая удачная строка” – “Но все грёзы насквозь, как волшебника вой”.

       ХАЙКУ-ХОККУ: Средь грохота бури (Вар.: Средь рёва валов)
       Сном чудесным забылся (Вар.: Сном волшебным забылся / Сном забылся волшебным / чудесным)
Поэт-духовидец.
 
***     ***     ***     ***     ***

“ДУША МОЯ, ЭЛИЗИУМ ТЕНЕЙ…” (Начало 1830-х годов)

       Завершающая наш небольшой “аналитический цикл” композиция. Возможно, не надо было этого делать – браться за столь известные стихотворения, не раз становившиеся объектом анализа со стороны куда более тонких и квалифицированных исследователей – “настоящих”, а не графоманов. [* Примечание].
     [* Примечание – От рассмотрения “Silentium!” в самый последний момент всё же отказались. “Совесть Господь пробудил…”.]
   
       Но лошади понесли, уже не остановить.
 
       (01) ДУША МОЯ, ЭЛИЗИУМ ТЕНЕЙ, – Несколько неожиданный (для нас, образованщины) тезис: обычно царством теней изображается Аид. “Словарь античности” даёт, как минимум, два определения. ЭЛИЗИУМ – (i) легендарная, простирающаяся на западном краю земли страна блаженных, райские поля с вечной весной; (ii) небольшая область в подземном мире, где живут герои, праведники благочестивые люди (Словарь античности. Пер. с нем. – М.: Прогресс, 1989. – С. 652). Правда, ничего не сказано о том, в каком обличии, в какой форме пребывают в Элизиуме герои и прочие удостоившиеся. А вот Аид, действительно, всегда ассоциировался с мрачным подземным царством теней, обречённых на вечные страдания, скорбь, неприкаянность. Впрочем, в Элизиуме также, возможно, обитают тени, только счастливые и всем довольные: “Нетленностью божественной одеты, / Украсившие свет, / В Элизии цари, герои и поэты, / А тёмной черни нет” (А. А. Фет “Нетленностью божественной одеты…” (Конец 1863 или начало 1864)). – Дуально: то ли в телесном облике, но в особом, в нетленном, то ли в виде бесплотных сущностей, сгустков лучезарных энергий, тем более предрасположенных к жизни вечной. Со временем, надеемся, всё выяснится.
 
       Но большим мастерам дано безусловное право переосмысливать традиционные образы. Как увидим, содержание “Элизиума” ЛГ стихотворения весьма разнится с обеими трактовками.
 
       (02) ТЕНЕЙ БЕЗМОЛВНЫХ, СВЕТЛЫХ И ПРЕКРАСНЫХ, – Изумительно, превосходно! Располагать таким внутренним содержанием! Но как же великая диалектика и метафизика Инь и Ян?! Света и Тьмы?! Бога и дьявола?! “Поле битвы – сердце человека” (и душа, можно смело добавить). Только в такой борьбе и мужает, формИруется, выковывается личность, обретает достоинство, равное божественному. А тут сплошные благодать и благолепие, ниспосланные единственно Божией милостью. ЛГ всё достаётся даром, приходит на всё готовенькое.
 
       И естественным образом возникает вопрос: каково происхождение сих “теней”, помимо “даров” свыше? – Ответ, подступы к нему намечаются несколько ниже.
 
       (03) НИ ПОМЫСЛАМ ГОДИНЫ БУЙНОЙ СЕЙ, – Очевидная антитеза к “Блажен, кто посетил сей мир / В его минуты роковые” (“Цицерон” (1830)). Всё же должно быть некое метафизическое ядро, неподвластное “злобе дня” с его сиюминутными и такими суетными, поверхностными мыслишками и переживаниями.
 
       “Душа грустит о небесах, / Она нездешних нив жилица…” (С. Есенин) – А здесь какая интонация при обращении к душе? Как к чему-то или кому-то до конца непонятному, поселившемуся без особого на то разрешения во “внутреннем мире”? Слегка недоумевающая, растерянная, а то и опасливая?
 
       (04) НИ РАДОСТЯМ, НИ ГОРЮ НЕ ПРИЧАСТНЫХ, – “Тени”, безучастные и отрешённые от всего земного, “слишком человеческого”, но такие холодные, замкнутые в самих себе, в своём совершенстве, будто античные мраморные статуи. И в связи с этим такой, можно сказать, неудобный вопрос: много ли проку от этих “теней”, если попытаться “работать” с ними, включить их в свою умственную деятельность и тем паче использовать “их” в “художественном творчестве”, строящемся целиком на эмоциях, душевных движениях, переживаниях? “Тени” эти – порождения и посланцы богов, отстранённых, равнодушных к людским существам, а к их страданиям – тем паче? Так получается?
 
       (05–о6) ДУША МОЯ, ЭЛИЗИУМ ТЕНЕЙ, / ЧТО ОБЩЕГО МЕЖ ЖИЗНЬЮ И ТОБОЮ! – Диалектически: одновременно и “ничего”, абсолютно “ничего”, и довольно “много всего”.
 
       (07) МЕЖ ВАМИ, ПРИЗРАКИ МИНУВШИХ, ЛУЧШИХ  ДНЕЙ, – “Призраки” вносят момент приятной диалектической неопределённости, таким образом, и поэтичности: вроде бы, с одной стороны, в душе утвердились вестники, дуновения, “подселенцы” из иного, какого-то сверхъестественно, недостижимо, непостижимо прекрасного идеального мира, а с другой – в ней, в душе, на равных правах обитают отзвуки, образы, воспоминания о лучших, счастливейших мгновениях земной жизни.
 
       (08) И СЕЙ БЕСЧУВСТВЕННОЙ ТОЛПОЮ?.. – “Молчи, скрывайся и таи / И чувства и мечты свои…” – А вот тут можно ответить со всей определённостью: ничего! – Толпа “бесчувственная” – весьма соблазнительно поставить ей в соответствие тени, сонм “теней”, “ни радостям, ни горю непричастных”, устроить между ними “перекличку”.

***     ***     ***     ***     ***

       ОБЩИЕ ЗАМЕЧАНИЯ И СООБРАЖЕНИЯ. Теперь можем ответить по крайней мере на два вопроса. (I) “ЧТО ОБЩЕГО МЕЖ ЖИЗНЬЮ И ТОБОЮ?”. – Пожалуй, только “призраки минувших, лучших дней”. И от “годины буйной сей”, и тем более от “бесчувственной толпы” ЛГ решительно отстраняется.
 
       (II) Что, так сказать, априорно ей, душе присуще, с чем она, уже с готовыми формами, рождается, но сама к этому непричастна: некие посторонние сущности высшего порядка избрали её объектом приложения своих сил. В своё время, обрекая душу на земную жизнь, посылая её в “мир печали и слёз” (М. Ю. Лермонтов “Ангел” (1831)), они всё же заботятся о первых её шагах, облегчают её участь, одаривают некими образами, тенями, видениями. Всё это приходит откуда-то извне, помимо сознательных усилий и трудов души. Наконец, по мере возрастания и созревания чем она уже сама по себе как “деятельный субъект” обогатилась, что ею благоприобретено, суть следы и отметины “впечатлений бытия”?
 
       То есть, в конечном итоге, из чего складывается, состоит частный, единичный, индивидуальный Элизиум ЛГ? Заодно можно будет произвести анализ его содержания по составляющим и оценить каждый из них по шкале “Благо – VS. – (;) Нежелательное, но неизбежное обременение”.

       Итак, ТЕНИ “БЕЗМОЛВНЫЕ, СВЕТЛЫЕ И ПРЕКРАСНЫЕ”. – Безусловно, имеют, хотя бы в части своей, априорное, доопытное происхождение. То ли душа уже родилась с ними, то ли каким-то чудесным образом, пока она вбирала в себя и насыщалась “впечатленьями бытия”, тихо и незаметно в неё проникли и обрели там своё пристанище. И стихотворение по своему ЖАНРУ – это сеанс интроспекции, самоанализа, самопознания и само-осознания? Возможно, мы наблюдаем тот самый момент, когда ЛГ открывает в себе столь богатое и неожиданное для него самого содержание? Момент не то чтобы прозрения, но решительный шаг к обретению “очень большой” ясности и понимания самого себя?

       ВОЗРАЖЕНИЕ. А вдруг ЛГ сам и только сам, выработал в себе, произрастил в душе – в изнурительной духовной работе – все эти разнообразные качества и составляющие в виде “теней”? Никто в него не вселялся-не проникал-не подселялся? Всё только сам? – Никаких свидетельств, даже легчайших намёков на нечто подобное в стихотворении нет, поэтому будем и далее придерживаться нашей “априорной версии”.

       Возвращаясь к “теням” как “единицам”, как составляющим “внутреннего мира” ЛГ. “БЕЗМОЛВНЫЕ” – скорее благо, особенно если личность творческая: посланницы иных миров, заключают в себе некую важную весть, откровение; их расслышать, разгадать, воплотить в слове – это может оказаться чрезвычайно интересной поэтической задачей. Многие направления, например, романтизм да символизм, только этим, по большому счёту, и занимались.
 
       “СВЕТЛЫЕ И ПРЕКРАСНЫЕ” – С точки зрения, например, эстетической, высшее благо.
 
       “НИ ПОМЫСЛАМ ГОДИНЫ БУЙНОЙ СЕЙ” – Также заносим в “благо”. За излишней заботой и волнениями на злобу дня теряется более далёкая и важная перспектива, уходящая в вечность. – Признаём за ними “субъектность”, то есть, конечно, ЛГ сознательно или бессознательно, но предаётся этим “ПОМЫСЛАМ”, сам, без чьего-либо, тем более, иррационального, мистического и проч. воздействия, будучи погружён в “исторический контекст” эпохи, это неизбежно.
 
       “НИ РАДОСТЯМ, НИ ГОРЮ НЕ ПРИЧАСТНЫХ” – Счесть “благом” затруднительно. “Теплохладные”, что есть они, что нету. По происхождению, в противоположность “помыслам”, очевидно, “априорные”.
 
       “ПРИЗРАКИ МИНУВШИХ, ЛУЧШИХ ДНЕЙ” – Двояко. Могут и согревать душу, бросая на всю последующую жизнь мягкие элегические отсветы, и пробуждать мучительные сожаления о безвозвратно ушедших счастливых временах. У кого какой психический склад, какое устройство и особенности протекания психологических процессов. – Происхождение, естественно, “опытное”, плод и следствие, в первую очередь, романтических отношений ЛГ с достойными того дамами.
 
       Сюда же наше излюбленное “СУБЪЕКТНОСТЬ / НЕСУБЪЕКТНОСТЬ”. Всё просто: всё, что “априорно”, всё, что завелось в душе ЛГ неведомо когда и как – то есть известно, но лишь в самых общих чертах, тут большая неопределённость: откуда-то “свыше”. Главное, всё это произошло помимо воли и желания ЛГ, в этом он лишь “пассивный объект”. Укажем только на “субъектность”, всё остальное автоматически попадает в “не-”. Субъектность, это: (а) “помыслы годины…”; (б) “призраки минувших, лучших дней”.
 
       Далее. Видится несколько связей, а именно: три, пронизывающих “смысловую ткань” стихотворения.
 
       ВЕРТИКАЛЬНАЯ СВЯЗЬ, онтологическая – с тем миром, откуда явились “тени”, “безмолвные, светлые и прекрасные”. Связь, как представляется, односторонняя: ЛГ и готов, и рад бы воспарить, вознестись; надо понимать, всей душою стремится к этому, но на искреннюю ответную реакцию ему рассчитывать особо не приходится: “тени” эти, хотя и “светлы”, и “прекрасны”, но “безмолвны и непричастны”; последнее, насколько можно судить, преобладает.
   
       ГОРИЗОНТАЛЬНАЯ СВЯЗЬ, “экзистенциальная” – Душа и жизнь, связь души с “ЖИЗНЬЮ”, представленной главным образом “БЕСЧУВСТВЕННОЙ ТОЛПОЮ”. Это в настоящем. А в прошлом – с высокой степенью вероятности, нежными, трогательными, возвышенными etc. “романтическими историями” (см. след. утверждение).

       ТЕМПОРАЛЬНАЯ СВЯЗЬ, наиболее “тёплая”, “душевная”, “человечная”. – Душа и её драгоценные воспоминания, “призраки минувших, лучших дней”.

       Что же в итоге получается? Душа – практически или во многом – в ловушке, в клетке? Устремлённость к небу особого ответного движения, судя по всему, не встречает. К жизни, к “бесчувственной толпе” – даром не нужно. Выход – лишь в воскрешении “призраков минувших, лучших дней”? Но ведь “призраки” же! И отношение к ним может быть самым разным. ЛГ об этом в стихотворении промолчал. Кто-то находит в них сердечную отраду, а кто-то при воспоминаниях о былых счастливых днях предаётся отчаянию, граничащему с умопомешательством.

       Неужели вывод такой, что хоть и Элизиум, но никакого совершенного, окончательного, всепобеждающего блага, душевного мира и счастливого исхода это не гарантирует? Не обетование, но ещё один – важнейший фактор, “параметр” жизнедеятельности. “С этим нужно просто жить дальше; всегда иметь в виду”. И обернуться он может самой неожиданной стороной, и не всегда благосклонностью и сочувствием? Зёрна будущих нестроений и терзаний посеяны?
   
       Стихотворение, начинавшееся в таком доверительном, исповедальном тоне, столь торжественно и величаво, в итоге оборачивается серьёзной внутренней драмой с неясным, как и должно быть, исходом? Навевает не умиротворение и благостность, как можно было бы ожидать, исходя из первых двух строчек, но обнажает растерянность ЛГ перед теми вопросами, которые он сам перед собой поставил, его потерянность, смятение, неприкаянность посреди Элизиума, где, казалось бы, им совсем не место.
   
       Таким образом, нежданно-негаданно откуда-то из глубин всплывает полноценный драматургический конфликт, составляющий далеко не сразу обнаруживающий себя внутренний смысловой стержень произведения.

***     ***     ***     ***     ***

       Наконец, давно не пользовались мощным и эффектным аналитическим приёмом, которым обязаны А. А. Блоку: “Что такое стихотворение? Покрывало, растянутое на остриях нескольких слов”.

       Выделим такие главные, на наш взгляд, слова: ДУША МОЯ, ЭЛИЗИУМ ТЕНЕЙ, СВЕТЛЫХ И ПРЕКРАСНЫХ, НЕ ПРИЧАСТНЫХ, ЧТО ОБЩЕГО, ПРИЗРАКИ, БЕСЧУВСТВЕННАЯ ТОЛПА. – В какой-то степени (или хотелось бы так думать) этот список подтверждает только что сформулированный тезис. – Правда, это уже не “несколько слов”, а целая сеть, набор реперных точек, как сказали бы геодезисты и артиллеристы.
 
***     ***     ***     ***     ***

       Пожалуй, будем заканчивать. От отдельных слов – закономерно к:
 
       СТРОКА-РОСТОК, строка-зародыш стихотворения, строка – “ТОЧКА СИНГУЛЯРНОСТИ”. – “ДУША МОЯ, ЭЛИЗИУМ ТЕНЕЙ”.
 
       “КОНКУРС КРАСОТЫ” – С этим сложно: слишком короткое стихотворение. Пусть будет “ТЕНЕЙ БЕЗМОЛВНЫХ, СВЕТЛЫХ И ПРЕКРАСНЫХ”, опять же, за счёт “поэтичных”, “красивых” эпитетов.

       “Не самая удачная строка” – Конкурс в данной номинации решено не проводить.
 
       ХАЙКУ-ХОККУ: Призраков мир и теней
Носит в душе всяк живущий. (Вар.: Таится у смертных в душе).
Проклятие в том иль спасенье? (Вар.: Благо ли в том иль проклятье?)
 
***     ***     ***     ***     ***

“О ВЕЩАЯ ДУША МОЯ…” (1855)

       Продолжение многотысячелетней традиции, как и предыдущее стихотворение. Жанр – “Разговор человека со своей душой”. Первое известное произведение такого рода – “Спор разочарованного со своей душой” (Поэзия и проза Древнего Востока / Библиотека всемирной литературы, том 1. – М.: Издательство “Художественная литература”, 1973. – С. 97–100).
 
       Ремарка в сторону. Согласно официальной хронологии, сочинение датируется XXII – XXI вв. до н. э. Интересно, каким образом сохранились папирусы с текстом, ведь с лишком 4000 лет миновало. Ах, ну да, в пещере, где они были обнаружены, возникли, не иначе, как по промыслу Божию, уникальные “температурно-влажностные условия”, способствовавшие отменной сохранности рукописи.
 
       Интересно было бы понаблюдать, многое ли с тех пор изменилось. Но мы, конечно, древний текст оставим в покое, сосредоточимся на более близком времени.
 
       (01) О ВЕЩАЯ ДУША МОЯ, – ВЕЩАЯ– многомудрая? Многое испытавшая, вынесшая, изведавшая? Способная приподнять завесу над плотным мраком, скрывающим будущее, рассеять туман неизвестности, окутывающий грядущие события, потрясения, “минуты роковые”? – Судя по строкам № 07–08, в какой-то степени да.
 
       (02) О СЕРДЦЕ, ПОЛНОЕ ТРЕВОГИ, – Переход от души к сердцу, прямое обращение теперь уже к сердцу. – “ТРЕВОГА” – сложное и отрицательное психологическое состояние, отметим.

       “ДУША” и “СЕРДЦЕ” поставлены рядом и наравне друг с другом, в соседствующих строчках. Из чего можно было бы вывести их неразрывное единство. Но далее увидим, что это не так.
 
       (03–04) О, КАК ТЫ БЬЁШЬСЯ НА ПОРОГЕ / КАК БЫ ДВОЙНОГО БЫТИЯ!.. – Сердце подошло к порогу “двойного бытия” (не будем придираться к мелочам и “как бы” проигнорируем). Испытывает волнение, тревогу, как и всегда перед лицом неизвестного. Но далее – что? Какие мысли, чувства, действия? Переступить порог и войти, погрузиться в это “двойное бытие”? Вслед за душой, которая там уже обретается, причём, как можно понять, далеко не первый день? Мыслимо ли представить, что душа и сердце пребывают в столь неожиданных и странных отношениях? Душа уже давно “там”, а сердце всё сомневается, колеблется, никак не решится? И где оно вообще находится? Вне бытия как такового?
 
       Если сравнивать это стихотворение с уже рассмотренными, то отношения ЛГ с бытием в обеих его, бытия, “модальностях” существенным образом изменились. Прежде всего, потому, что изменился сам ЛГ, а если уж быть совсем точным, тот образ ЛГ, в котором он предстаёт в этом стихотворении.

       (05) ТАК ТЫ – ЖИЛИЦА ДВУХ МИРОВ, – Обратный переход от сердца к душе. Больше в пространстве стихотворения “СЕРДЦЕ” не появится. Исчезает как субъект, как актор, как значимый элемент духовной, экзистенциальной ситуации.
   
       Душа живёт, обитает в двух мирах, как, например, мы это видели в стихотворении “Сон на море” и как явствует из строчек 06–08. Сердце же застыло в нерешительности, даже в смятении на пороге “двойного бытия”. То есть такое впечатление, что сердце и душа существуют порознь друг от друга. Душа уже в привычной для неё среде: и “здесь”, и “там”, а сердце всё ещё медлит у граничной черты и не может ни на что решиться. Тем более, что далее в тексте о сердце нет никаких упоминаний. Речь только о душе. Как всё это можно назвать, такой разлад, их отсоединённость друг от друга? Так и просится на язык: “ОСТРАНЕНИЕ”. – “Фирса забыли… человека забыли…”; “Сердце забыли…”.
   
       (06) ТВОЙ ДЕНЬ – БОЛЕЗНЕННЫЙ И СТРАСТНЫЙ, – “Образ дня” вполне в русле традиции: время трудов, забот, всевозможных тягот и обременений и всяческих душевных невзгод, переживаний по этому поводу.
 
       (07–08) ТВОЙ СОН – ПРОРОЧЕСКИ-НЕЯСНЫЙ, / КАК ОТКРОВЕНИЕ ДУХОВ… –  Присущие душе визионерские способности налицо, прямо так и названы. Чтобы пророчествовать, необходимо знать язык, на котором изъясняются духи, в который облекают свои откровения. Душе язык этот ведом, пусть и не в полной мере, отчего её сны в чём-то непонятны, “неясны”.
 
       (09) ПУСКАЯ СТРАДАЛЬЧЕСКУЮ ГРУДЬ – Конфликт в душе ЛГ, бытовавший в предыдущем, да и во многих других стихотворениях, в скрытой, латентной форме, здесь выведен на поверхность сознания и назван своим именем, точнее, нам показано, чем он оборачивается: бесконечным волнением, страданием, метаниями несчастной, вовсю терзаемой “роковыми страстями” души. И, помимо всего прочего, вызван он ещё не тем ли, что у ЛГ, как нам представляется, душа и сердце в полном разладе, существуют как бы отдельно друг от друга, разнонаправлены в своих стремлениях?
 
       (10) ВОЛНУЮТ СТРАСТИ РОКОВЫЕ – – Традиционный романтический, вообще поэтический образ, характерный для многих произведений первой половины XIX века; устоявшееся клише. Но всё ещё наполнен значимым содержанием; под привычными, столько раз писаными и произнесёнными словами всё ещё пульсирует живая мысль и чувство. Тем и отличается подлинный мастер от старательного ремесленника. У последнего это штампы с выветрившимся содержанием, у мастера те же слова полны конкретного смысла, энергии и высокого поэтического напряжения, как, например, у М. Ю. Лермонтова: “Я в мире не оставлю брата, / И тьмой и холодом объята / Душа усталая моя; / Как ранний плод, лишённый сока, / Она увяла в бурях рока / Под знойным солнцем бытия” (“Гляжу на будущность с боязнью…” (1838)).

       (11–12) ДУША ГОТОВА, КАК МАРИЯ, / К НОГАМ ХРИСТА НАВЕК ПРИЛЬНУТЬ. – Выбор, единственно достойный и мыслимый для христианина. Но будем откровенны: отсылка к евангельским образам и сцене при всей её неотразимой духовной истинности вносит в плане художественном излишнюю конкретность, определённость, как-то умаляет поэтическое качество. В чём-то схожая сцена в известнейшем стихотворении И. А. Бунина: “… И от сладостных слёз не успею ответить, / К милосердным коленям (= Г-да Б-га) припав” (“И цветы, и шмели, и трава, и колосья…” (1918)). – Здесь видим ЛГ в единстве души, ума и сердца; сама сцена немножко зыблется, подёрнута какой-то дымкой, лёгкой незавершённостью в деталях, и в том видится её достоинство и бОльшая “художественность”.

       Вновь никаких указаний на сердце – как оно, что с ним? ЛГ (вслед за автором) просто о нём забыл? Возможно ли такое?
 
       Или всё же такая версия. “ДУША ГОТОВА” – ЛГ чрезвычайно близок к тому, чтобы сделать решительный шаг, но его пока не совершает. В чём возможная причина? Не появляется ли – скрытно, невидимо – здесь наше “СЕРДЦЕ”, внешне забытое сразу же после первого четверостишия? Не сообщает ли оно своих колебаний “ДУШЕ”, что и воздерживает её от того, чтобы совершить столь важный – самый важный для христианина – шаг? Перефразируя первую строку 46-го сонета Шекспира в переводе С. Я. Маршака: “Мой ум и сердце издавна в борьбе” (в переводе вместо “ум” стоит “глаз”), “Моя душа и сердце часто не в ладу”. И здесь у нас намечается какое-то совершенно новое и неожиданное рассогласование, разъединённость внутри, казалось, неделимого целого.
    
       И в  этом случае, если ставить знак равенства между “художественностью” и неопределённостью, недосказанностью, открывающей возможность нескольких / множества трактовок, интерпретаций, “эстетические” и “смысловые” достоинства стихотворения заметно возрастают.
 
       Смысловая конструкция последнего четверостишия во многом напоминает не менее известное блоковское “Пусть душит жизни сон тяжёлый, / Пусть задыхаюсь в этом сне…” (“О, я хочу безумно жить…” (1914)). “Тягостная жизненная ситуация – Выход из оной”. И разрешение коллизии также предполагается в чём-то схожее. Выход в том, чтобы вырваться из порочного круга страданий и мучений, уповать на Г-да Б-га и во всём Ему довериться, это у ФИТ. А у ААБ – выйти за пределы своего времени, рассчитывать на благосклонное отношение потомков. Главное – выйти, переступить некую черту.
 
***     ***     ***     ***     ***

       Замечания, соображения общего характера? – Минимальны: (I) Новый, неожиданный образ ЛГ, обнаруживающего внутренний конфликт между “душой” и “сердцем”. (Можно ли вообще подобное себе представить? Может, имеем дело с простой “поэтической” небрежностью, обычной человеческой забывчивостью, невнимательностью и т. п., а у нас тут целые “теории”, “концепции”, “сюжетные инверсии”, “ретардации”, “карнавализации”, “хронотопы”, прочие “глубокомысленности”?). (II) В плане художественном – некоторое отступление от высочайшего уровня, характерного для многих предшествующих стихотворений.
 
       Кощунственное предположение: в художественном отношении данное произведение стоит, на наш взгляд, несколько ниже, чем и рассмотренные, и многие другие, принадлежащие ФИТ: повторяются прежние мотивы без их развития; “сердце забыли”; финал слишком традиционен, слишком определён или однозначен, в чём-то даже напоминает “искусство плаката” (нашу последнюю версию о скрытом присутствии “сердца” в заключительных строках стихотворения будем считать маргинальной). Поэтому при определении “точки сингулярности” и “самой красивой” строчки, не говоря уже о “не самой удачной”, возникают значительные сложности. Прямо скажем: таковых не находим.
   
     Только ХАЙКУ-ХОККУ: В славе и милости Божьей
Ищет спасенья
Душа-христианка.
 
***     ***     ***     ***     ***

       Вопрос, поставленный в начале данной заметки, пока остаётся без ответа: недостаточно материала, чтобы прийти к каким-то определённым выводам. Надеемся, будет проанализировано ещё хотя бы несколько произведений “лирико-философического жанра”, уже других авторов. И тогда можно будет к нашему вопросу вернуться.