В поисках уюта Гестии на доработке

Воспитанники нимф в поисках Гестии

Истоки литературы уходят в глубины древности, еще к устному поучительному фольклору. В те времена, далекие и темные,   литература носила в себе былинный образ и нравственные, да жизненные поучения.
Со временем, развитие как науки, так и философского мировоззрения и всеобщности образования в частности, привело к ветку второсортной литературы, находящийся на грани контемпоральности, телос которой заключен в эстетическом утилитаризме.

Именно зачаточное состояние, в которое вводит утилитарная литература, состояние обители Гестии, богини домашнего очага, которая покровительствует постоянности, медленного течению времени и традиции, переводит в перманентное состояние стабильности.

В художественной литературе, как предмете искусства, и в то же время практико-ориентированный столб общественных отношений можно выделить несколько  типов, которые очень плотно взаимосвязаны:
Это Нимфовы воспитанники — Дионис и Гермес .
Вечный антипод смыслов. Дионисийская часть, как упадническая , гедонистическая литература. То, что вызывает чувство потерянности, ибо главное отображение Диониса в неразумности, необузданности, буйства страсти и, собственно, праздному образу жизни, а следственно, к экзистенциальной пустоте, отсутствия смысла в жизни. И Гермесовой части — жизнеутверждении, рекреации и некоего центра нахождения себя.

Вместе с дионисийской, так и Гермесовой рождают элементы Гестеевой литературы. Например, даже в самом мрачном декадентском романе, прославляющем распад и тлен, неизменно появляется сцена, выпадающая из общего тона: герой зажигает огарок свечи в заброшенном доме, наливает мутноватую воду в стакан и просто сидит, глядя на огонь. Это мгновение не работает на сюжет, оно не движет интригу, оно стопорит время, впуская в пространство хаоса островок Гестии. Точно так же и в гермесовом романе-путешествии, полном встреч и расставаний, главный герой, добравшись до очередного пункта назначения, не бросается в новые авантюры, а задерживается на постоялом дворе, наслаждаясь тем, что его никуда не несет. Это дыхание между дорогами — и есть вторжение очага.

Но кто же такая Гестия, если и Дионис, и Гермес лишь временно замирают у ее огня, чтобы снова пуститься в пляс или в путь?

Дети Гестии — тот литературрный уют , который сам стал домом. Она не зовет за горизонт и не толкает в бездну, она раскладывает подушки, раздувает пламя в очаге и накрывает на стол. Это книги, в которых событием становится не катастрофа, а обед, приготовленный по бабушкиному рецепту; не встреча с роковой женщиной, а рождение котенка в сарае; не смерть персонажа, а тихий вечер, когда вся семья в сборе.

Классические образцы гестеевой литературы мы найдем в тех произведениях, где время циклично, а не линейно. «Лето Господне» Ивана Шмелева, где год проходит через череду церковных праздников и домашних заготовок. «Жизнь» Ги де Мопассана, где, несмотря на все трагедии героини, остается ощущение незыблемости крестьянского уклада, который старше любой человеческой драмы. «Усадьба» и другие романы английских писательниц вроде Джейн Остин, где всё действие вращается вокруг того, кто на ком женится и кто приедет на чай, но где эти "мелочи" приобретают вес мироздания.

Но в данный промежуток времени, после триумфа Гермесовой литературы в XX веке, о героях, великих подвигах и преодолении себя, гестеева литература преобразилась в второсортную литературу, в коем названии нет ничего плохого, из нечто духовного она приобретает утилитарный смысл, например, те же попаданцы,  детективы Дарьи Донцовой, любовные романы — пример простоты, искренности и информационно чувственной редукции.

И в этом нет трагедии. Напротив, здесь кроется удивительное открытие: Гестия никогда не стремилась к пьедесталу. Ей чужд пафос гермесовых высот и дионисийских бездн. Ее величие — в намеренной малости, в способности уместиться на журнальном столике, в дамской сумочке, в руках уставшего человека, едущего в метро после бесконечного рабочего дня. Попаданец, перестраивающий Древний Рим на современный лад, — это ведь тоже мечта о доме, о том, чтобы даже в чужом и враждебном мире развести огонь по своему образцу. Ироничный детектив, где убийства случаются лишь для того, чтобы добро восторжествовало с неизбежностью утреннего чаепития, — это тоже Гестия, только надевшая маску. Любовный роман со счастливым концом — это обещание того, что очаг будет сложен, что двое согреются у одного огня.

Особенность такой литературы — это ее пропуск в реальность. Она не требует от читателя жертв, не ставит условий, не нагружает его неподъемным грузом смыслов. Она просто впускает. И в этом акте гостеприимства, в этой открытости — чистейшее проявление гестеевой сути. Богиня домашнего очага всегда была богиней порога, богиней встречи. Ей не важно, с чем ты пришел — с высокой трагедией или с пошленьким анекдотом. Важно лишь то, что ты ищешь, куда войти.