Лёд в сентябре

Лед в сентябре — дело тонкое. Говорят, он крепкий только на вид, а на самой деле, как стекло: чуть нажал, и хрустнуло. Но Мишка был местный, северный, ему ли не знать. А всё равно позвал.

— Ты приходи, — сказал он ей, Ирке, новой продавщице из райцентра, что приехала по распределению на год. — Лес сейчас — золотой. А на Глухом озере лёд уже встал, крепкий, хоть коньки точи. Такого неба нигде больше не увидишь.

Ирка согласилась. Может, от скуки, может, оттого, что Мишка ей нравился — широкий в плечах, тихий, с глазами, которые всегда в пол смотрят, но если уж поднимет, то с такой теплотой, что мороз по коже.

Озеро и правда было как открытка. Кедрач стоял ихумрудный, небо низкое, сизое, солнце уже не греет, но светит ещё ярко, по-осеннему. Лёд под ногами хрустел тонко, но Мишка прыгнул, покрутился, улыбнулся:

— Видишь? Держит.

Она вышла на лёд, сделала шаг, другой... И мир разлетелся на тысячи ледяных осколков.

Вода перехватила дыхание. Она даже закричать не успела, только открыла рот, и горло залило ледяной субстанцией. Тяжёлая куртка тянула вниз, валенки намокли мгновенно, будто к ногам гири привязали.

Мишка орал что-то, но она не слышала. Видела только, как он бежит по краю, потом падает, ползёт по-пластунски, чтоб не провалиться самому, и тянет ей палку.

— Хватайся! Хватайся, дура!

Вытащил. На берегу она не могла встать — зубы выбивали такую дробь, что, казалось, голова сейчас расколется. Ветер продувал насквозь, мокрая одежда леденела прямо на теле.

— Вставай! — он тряс её за плечи. — Вставай, бежать надо! Тут избушка есть, старая лесникова, а при ней банька. Я мигом печь разожгу. Да вставай же!

Она не помнила, как бежала. Только помнила, что Мишка тащил её на себе, а она спотыкалась, падала и снова вставала. Слёзы на глазах замерзали ледышками.

Избушка стояла кривая, вросшая в землю. Но Мишка, даже не заходя в дом, сразу повёл её к баньке, что темнела неподалёку, у самого леса. Банька была старенькая, но крепкая, с маленьким окошком и трубой.

Они ввалились внутрь. Тут еще пахло сухим деревом, золой и берёзовыми вениками, связка которых висела на стене. В предбаннике было холодно, а в самой моечной стояла металлическая печь, обложенная камнями.

— Раздевайся, — скомандовал Мишка, набрасываясь на печь. Он открыл поддувало, защёлкал спичками, зажёг лучину, сунул в жерло. — Сейчас, сейчас, родимая, — приговаривал он, кидая в печь щепки, кору, сухие поленья, что лежали в углу. — Раздевайся, говорю! Всё снимай. Или хочешь воспаление лёгких схватить?

Она стянула куртку, кофту, джинсы — пальцы не слушались, пуговицы не поддавались. Мишка подскочил, помог, стащил с неё намокший свитер, бросил на пол. Она осталась в мокром белье, прилипшем к телу, дрожащая, жалкая.

— Давай, — он протянул ей свою фланелевую рубашку и толстые шерстяные носки, которые успел скинуть с себя. — Переодевайся, пока я печь раскочегарю. И портки мои возьми.

Она закуталась в его одежду, которая пахла табаком и дымом, и села на лавку в предбаннике, прижимаясь к холодной стене, за которой гудела печь. Мишка суетился в моечной, подкидывал дрова. Потом сбегал с ведром к ручью, плеснул воды на камни — и они зашипели, задышали жаром. Баня наполнялась теплом, густым и ласковым.

— Всё, пошёл пар, — Мишка вышел в предбанник. Он был уже в одних трусах, раскрасневшийся от работы. — Скидывай моё. Идём греть тебя.

Она замялась. Стыдно было до ужаса. Но от печки уже пыхало жаром, и дрожь внутри ещё не унялась.

Она стянула с себя его рубаху, штаны, и стояла перед ним голая, прикрываясь руками, красная от смущения. Мишка взял её за руку и ввёл в парную.

— Ложись на полок. Спиной вверх.

Она легла на горячее дерево, зажмурилась. Мишка достал берёзовый веник из шайки с горячей водой и начал хлестать. Сначала по спине, по пояснице, потом ниже.

Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Веник касался её ягодиц — тяжёлых, круглых, которые вздрагивали от каждого удара. Мишка не жалел её, парил с толком, с силой. От веника шёл горячий дух, тело горело, кровь приливала к коже, и та розовела, наливалась живым теплом.

Шлёп. Шлёп.

Она лежала, уткнувшись лицом в сложенные руки, и думала только об одном: «Господи, что он обо мне сейчас думает? Уродка я мокрая, страшная, замёрзшая... А он тут со мной возится. Стыдно-то как...»

Тело её и правда было красивым — Мишка видел это, но мыслей пошлых не держал. Просто хотел, чтобы она согрелась, чтобы кровь разогнать, чтоб не заболела. Он хлестал веником по её пышным формам, и они колыхались в такт ударам, розовые, горячие, живые.

— Всё, — сказал он наконец, отбрасывая веник. — Слезай. Сейчас в предбаннике обсохнешь, будем твою одежду сушить.

Она села, пряча глаза. Тело её пылало, кожа стала равномерно-розовой, как у поросёнка. Она натянула его рубаху обратно и вышла в предбанник, где он уже развесил её одежду сушиться прямо над печной трубой, протянутой через стенку.

Сидели на лавке, пили кипяток из жестяных кружек, который Мишка согрел на каменке. Молчали долго. Потом Ирка посмотрела на него. Он сидел, опустив голову, виноватый весь, будто это он её в прорубь столкнул, а не вытащил.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Да ладно, — буркнул он.
Она помолчала, потом вдруг сказала, сама не зная зачем:

— Ты это... Знаешь, что теперь делать надо?

Он поднял глаза.

— Чего?

— После такого... — она кивнула на веник, на печь, на развешанные вещи,
 — Ты меня голую видел. И веником... того. Короче, по-нашему, по-деревенски, теперь ты на мне жениться должен.

Она сказала это и испугалась. Шутка вышла глупая, неуместная. Сейчас он засмеётся или вообще уйдёт.

Мишка смотрел на неё долго. Потом поставил кружку, подошёл, присел рядом на корточки.

— А я и не против, — сказал просто. — Давно уже думал, как подкатить. А тут сам бог велел.

У Ирки сердце ухнуло вниз, а потом подпрыгнуло к самому горлу.

— Ты серьёзно?

— А чего шутить-то? — он пожал плечами. — Я, Ир, таких, как ты, не встречал. Красивая, смешная, не ноешь, не орёшь, когда страшно. Да и вообще... Не в бане дело, — он улыбнулся, впервые за весь день. — Но баня, конечно, помогла.

Она засмеялась. И заплакала. И снова засмеялась. А за окном уже темнело,  северный сентябрьский вечер опускался на лес, на озеро, на старую лесникову баньку, в которой теперь было тепло, как в раю.