Напоминать о себе я не стану

Напоминать о себе я не стану

К оговоренному часу, входную дверь оставив открытой, удалялся я в спальню, куда он без стука входил, переодевшись в гостиной. Большой фантазер, он каждый раз являлся не только в новом прикиде, но и в новом обличии. То юной леди, то оторвою разбитной, то робкой девственницей, на часок у мамы погулять выпросившей разрешение.
Так преимущество постоянных отношений с одним и тем же партнером компенсировало недостаток — привычку, убивающую желание.
Со временем стал, ни разу не повторяясь, разнообразить репертуар образами пацанскими: застенчивый очкарик, как потом говорить стали, ботаник, беспрестанно матерящийся хулиган и другое, всего сейчас не припомнить. 
Довольно было единой детали, чтобы вылепить образ, частенько весьма неожиданной. Ботаник-очкарик? Нацепи очки и жеманно ноги сжимай, руку, ищущую смысл жизни между ног чужих, не подпуская. Нет, очки искать лень, нет времени, неохота, но сыграть их отсутствие — дело другое. Шарил рукой вокруг себя, на мое вздутие, к делу готовое, натыкаясь.
Вообще, отсутствие, так сказать, минус прием, ему давалось лучше всего, хотя иногда и оценивалось лишь задним числом. Представьте юную леди, в конце концов согласившуюся лечь голой в постель с условием, что проникать внутрь ее нынче не станут. Гроздь запихнута, что очень не просто: у юной леди стоит, она всячески под ласками извивается, возбуждая, до белого каления доводя, но внутрь не пуская. Бедняга тогда кончил, получается, что в себя: искусство требует жертв, меня при этом, несмотря на выпущенный пар, что всегда нелегко, до финиша доведя губами и языком.
Этим искусством еще в ранней юности овладел. Жизнь вне дома, вдалеке от мамы и папы научит всему. Искусство сосания — одно из многих, чему научился.
Несмотря на возраст, нежный, к тому же помноженный на тщательную родительскую опеку — единственный ребенок у очень немолодых папы и мамы — рвался в балетную школу, а значит в город, во время войны, той подлинной страшной, ее случайно, никаких прав на то не имея, вдруг получивший. Кто-то почему-то случайно определил место эвакуации знаменитого балетного училища из столичного города с провинциальной судьбой, и — все. После войны, долгие гастроли закончив, училище домой воротилось, оставив после себя и очень приличную балетную труппу в местном театре, и новую школу, в которую изнеженный папой и мамою мальчик мечтал поступить. Откуда сила воли такая в безусом пацанчике, в трусиках которого просторно все помещалось, о каких яйцах речь вообще?
Что в душах папы и мамы творилось — кто это знает? Раз в неделю сына они навещали, хотя путь был и долгий, и не простой. А тот рос, танцу учился, звезд с неба, увы, не хватая, так что ко времени появления в жизни моей, а моего, соответственно, и в его, едва только выпустился, был принят в труппу — далеко не все выпускники, однако, этого удостоились — и был на распутье: тот, кому постоянно искусство сосания демонстрировал, распределен был очень уж северно, ужасно далече, а в театре на новичка клюнуть еще не успели.
Словом, судьба нас свела, как водится, очень случайно, после спектакля зимой пешком в собачий холод в общежитие театра пацан возвращался, а я в легком подпитии из гостей, где слегка флиртовал с дочкой хозяина дома, едя к себе, его подобрал. Очень убедительно, душу и тело мое растревожа, сыграл себя самого — юного балетного без особых перспектив, недавно потерявшего обоих родителей, один за другим, оставив его одного, в иной мир удалившихся.
Исполнение я признал совершенным, отметив бурную увертюру и великолепный финал, к тому же весьма и весьма неожиданный: с дамами я предпочитал вагинальный, с юношами — анальный, а тут, как кончик языка моей залупы коснулся, над собой контроль потерял и полностью до сих пор, когда над прошедшим горестно размышляю, полностью не вернул.
Постоянно говаривал, что мой как раз для языка и губ его создан, что никогда раньше такого удовольствия не получал. Может, врал, чтобы, польстив, сильней прежнего возбудить, может, не очень. Чужая душа еще больше, чем лабиринт задний, потемки. Влезть влезешь, хоть пальцем, хоть дрыном, но ничего не увидишь. Зато вылезешь, глянешь на завитушную барочность лобка, и опять возжелается духоподъемно.
Лицо его, словно модернистский портрет, было слеплено из углов, даже округлости и опухлости — подбородок и губы: внезапно вспухнут, охватят, облепят, белесую мощь выдавят до капли последней и бросят опадающим, словно лист желтый осенний бессильно кружащий на легком ветру, чтобы шлепнуться, распластавшись.
В те же нечастые случаи, когда дело сосанием не ограничивалось, а до положения попочкой вверх доходило, его губы без дела не оставались, и заднепроходное чмоканье гармонично чередовалось с губным, с музыкой сфер соревнуясь.
Правду сказать, мой милый юный балетный умело и разнообразно сексуальную рутину в праздник малофьи и слюны — его выражение — обращал. Одно время стал до появленья пред ясны очи, наярив, натягивать гондоны цветные. Отворяя дверь, представая со слегка выгнутым кверху цветным, объявлял: красный день календаря, или синее море волнуется раз, или что-то подобное.
Жутко гордясь и страшно завидуя, поведал как-то, что соблазнил и в искусство языка и губ его посвятил нынешний Принц, в этой роли из самых самый по мировым сценам кочующий. Искусство это, вроде не в шутку будущий принцев Принц утверждал, со дней основания школы из поколения в поколение лучшим от лучших передается. Сейчас, сказал, раздевайся, залупи, у меня скоро выпуск, буду тайну тебе открывать, в таинство сосания пацанских волшебных палочек посвящать. После нескольких прикосновений губ и языка совсем еще зеленый отросток бурно выстрелил, наследник славной традиции был отправлен подмыться, а затем обнажившейся розоватой залупы уже язык и губы ученика, великих дел продолжателя, удостоены были касания, после чего белесостью были орошены бурно и весело. Аромат и вкус малофьи преемнику по нраву и вкусу очень даже пришлись, не только в рот, но и в душу запавшей, что и стало решающим фактором в определении дальнейшей судьбы и карьеры. 
С чего угораздило податься в балетные? Думаю, драматическим актером он был бы намного сильнее, и, хотя, конечно, заранее ничего знать нельзя, гораздо успешней. Век балетный короток, а дальше — попробуй искусство другое, не слишком и новое, если принять во внимание этюды, которые, приходя ко мне, любовник — это слово очень любил — единственному зрителю представлял.
Вопрос: кто и как во внимание примет? В столице мое влияние — ноль. Это здесь под попку ему мохнатую руку подставил, выше, чем сам мог допрыгнуть, вознес: через три года после начала карьеры — солист и две ведущие партии. Человек, хоть не глупый, но как тут о себе высоким мнением не проникнешься? Тем более, что без покровителей спокон веку успеха балетные не добиваются.
Не он, я во всем виноват. Разве пацан способен вперед на несколько месяцев, не говоря лет, заглянуть? Я должен все был предвидеть. Я должен был вперед заглянуть. А что, если, едва доехав, тут же лоб расшибет? Прыгнет там, а приземлиться дома придется? Что с ним тогда делать? Утешать? Врачевать? Как? В рот свой вспухший совать? Птице, нелепо подстреленной, вряд ли это будет в охоту.
Но я ведь не мог не попробовать! Может, на очевидности несмотря, он, взлетев, вовсе не свалится? Может, зря отпеваю? В конце концов, не только мне, еще кому залупу полижет. Все едино другого пути у балетных ведь не бывает. Когда-то такое бывало лишь с балеринами. Самое яркое свидетельство тому поныне существующий особняк, с балкона которого лысый неврастеник мир народам или иную какую хрень провозглашал. Теперь и балеруны наверстывают, не все на себе по сцене баб, воняющих потным дезодорантом, таскать, под самое место то руку подкладывая.
Нет. Не мог не помочь. Не хотел себя сволочью последней считать всю жизнь, на закуску оставшуюся. Искусство залупы лизание — вещь важная, кто смеет оспорить. Но кроме есть еще кое-что. Тем более что с тех пор, когда в трусиках мальчонки было слишком просторно, у парня выросли яйца, только их полных и потненьких уже сегодня ночью мне не пощупать, с ощущением не зря прожитой жизни вслушиваясь в его дыхание, засыпая.
Что ждет меня впереди? Повспоминаю да позабуду? Будет фантомное ощущение губ и языка на залупе меня посещать, с чмоканьем заднепроходным и губным чередуясь? Сыщется новый балетный, что не слишком трудно, если за новым выпуском внимательно проследить, что-нибудь этакое проспонсировав? Скажем, лучшего прыжка исполнение! Денежный приз ученику и для пущей верности также и педагогу, плюс в труппу — договоримся — досрочное зачисление, плюс — ничего тайного, чтобы явным не стало — отсос у спонсора победителем.
Ждет победитель пождет. Дверь отворилась — явился. Дед Мороз! Нет, лучше Снегурочка, у которой в том месте, которое у любой добропорядочной Снегурочки должно увлажняться, не телепается, а, из буйной волосни вырываясь, стоит!
Может, вообще, сделать это прилюдным? Чтоб и другим было повадно! Трудитесь, мальчики, шлифуйте технику, пацаны, ротики для спонсорской малофьи, солисты будущие, широко открывайте!
И в этом ему подражайте: или с иголочки, или голым, последнее предпочтительней.
Завтра утром выйдет он на вокзале. Послезавтра пред ясны очи предстанет. Через неделю на репетиции над сценой взлетит. Через месяц залупу полижет. Через год на гастролях где-нибудь, скажем в Париже, я увижу его раскланивающимся после триумфа.
Что мне в сухом осадке останется?
Рукоплескать!
Напоминать о себе я не стану.