Прогулка над огненной рекой

Ещё давно, я где-то прочёл, что рождение ребёнка отнимает у человека остриё духа. В детстве и в юности, человек, благодаря ему, легко идёт на любые авантюры, склонен к риску и готов, буквально, ходить на голове, не боясь, что может свернуть себе шею. При рождении детей остриё его духа переходит к детям.  Человек становится осторожным и нерешительным и уже не ищет приключений. Когда у меня родилась дочка, я, вероятно, тоже потерял своё остриё, но шило в заднице, по-видимому, осталось.
Через полгода после свадьбы я c семьёй переехал жить в город Темиртау, что недалеко от Караганды. Это там, где находится знаменитый карагандинский металлургический комбинат, казахстанская Магнитка, может слыхали? Впрочем, неважно.

Мне уже доводилось бывать на крупных предприятиях, но то, что я увидел на комбинате, просто не шло ни в какое сравнение. Темиртау, это город-спутник при комбинате. Представь, утром ты садишься в городе в обычный трамвай, чтобы ехать на работу, а выходишь уже возле цеха. Последние три остановки трамвай идёт уже по комбинату.

Трамвайная остановка у цеха холодного проката, это где жесть раскатывают, а за ним уже и мой цех горячей прокатки. В ширину цех достаточно широкий, но точно не скажу. А вот в длину… В длину, вместе со слябингом вначале и моталками в конце, цех будет километра полтора, не меньше. Опять же, точно не скажу.

Слябинг, это вроде как прихожая прокатного цеха. А сляб, это металлическая заготовка, весом, в среднем тонны 22-23, толщиной сантиметров 20 шириной около метра и длиной в несколько метров.

Сначала в методических печах слябы разогреваются до бела, а оттуда они по роликам катятся до черновой прокатной группы, состоящей из пяти клетей. Клеть, это такая огромная рама с мощными валками. Валки первой клети, сначала слегка плющат и вытягивают заготовку, пока она проходит сквозь неё. А, чтобы прокат не раздавался в ширь, его обжимают с боков вертикальные валки.

Таким образом сляб проходит первую клеть. Потом и четыре остальных клети черновой группы. С каждым проходом сляб вытягивается и истончается всё больше, и из пятой клети выползает уже довольно длинная полоса, ставшая уже много тоньше, и при этом оставаясь такой же узкой, как и вначале. Металл уже не белый, а ярко красный.

Соответственно, с проходом через каждую следующую клеть, расстояние между ними увеличивается, чтобы удлинившийся прокат мог полностью выйти из валков.

Потом заготовка попадает в чистовую группу. Она состоит из шести клетей, расположенных почти вплотную друг к другу. Чтобы металл растягивался и истончался, валки каждой клети крутятся с нарастающей скоростью и после последней, шестой клети, металл, длинной лентой несётся дальше уже с прилично разоннавшись. Впереди ждут моталки, которые сматывают прокат в огромный стальной рулон.

И всё это грандиозное скопище железных механизмов, крутится и грохочет как бы само по себе, без участия человека. Немудрено, что Равель, посетивший подобное предприятие, был настолько потрясён и вдохновлён увиденным и услышанным, что написал своё знаменитое болеро. Как Равель расслыал в этой металлической какофонии мелодию, уму не постижимо, но на то он и гений. Грохот и лязг в цеху стоит неимоверный, и все общаются между собой, исключительно, знаками.

Я столь подробно описываю прокатный стан, чтобы читатель в полной мере мог представить, через что мне пришлось пройти, причём, пройти буквально. Хотя, когда я ступил на швеллер я вообще ни о чём не думал, потому что, если бы задумался, хоть на секунду, то не писал бы сейчас эти строки. В то время я избавился, как я полагал, от страха высоты и чрезвычайно гордился этим. Всё это, конечно, была пустая бравада, но, когда я, бывало, запрыгивал на перила балкона на пятом этаже, и проходил по ним, то это впечатляло. Перила были длинной от силы метра три, но ведь и шириной они были от силы три сантиметра.

Что ни говори, приятно было видеть выпученные глаза и открытые рты друзей. Никто, кроме меня, так и не отважился на подобную выходку, и сознание собственной исключительности приятно щекотало моё самолюбие.   

Но тогда, на крыше листопрокатного цеха никаких зрителей не было. Стояла ранняя осень. Там же на крыше расположены световые фонари в виде строений, похожих на длинные сараи. Боковые стены этих сараев представляли собой застеклённые металлические рамы. Предполагалось, что в дневное время через них цех будет иметь дополнительное освещение. В летние дни рамы открывались, для естественной вентиляции.

И если естественная вентиляция худо-бедно работала, то дневное освещение не работало почти никак, потому что уцелевшие стёкла, почерневшие от пыли и копоти, света почти не пропускали.  Начальство решило, что не мешало бы на зиму залатать разбитые рамы. А чтобы не заморачиваться со стёклами (толку от них никакого), в пустые рамы решили вставить, вырезанную по размеру, жесть. Ради этого и собрали нашу бригаду.

В тот солнечный осенний день мы спустились в столовую, т.к. время было обеденное. Столовая находилась рядом с цехом. Прямо напротив столовой вверх по стене цеха шла пожарная лестница, выходившая на крышу рядом с фонарём, где нам предстояло работать. Мне надо было зачем-то задержаться ненадолго. Бригадиру я сказал, что догоню их без проблем. Я знал о чём говорю. Бригаде, чтобы достигнуть места работы, надо было пройти по длинному подземному переходу, потом ещё сделать крюк по цеху, чтобы дойти до лестницы, что поднималась на крышу. Лестница в цеху была не вертикальная, а в виде лестничного пролёта в многоэтажном доме. Никому из мужиков и в голову не приходило, что можно вскарабкаться на крышу по пожарной лестнице.

Наверное, для них это было слишком экстремально. Я это понимал, и червячок самодовольства снова шевельнулся внутри, как бы, разминаясь.

Поднялся по пожарной лестнице на крышу, но не увидел бригаду. Я стоял перед фонарём и вертел головой. Бригады нигде не было видно.  Я огляделся ещё раз и тут заметил их через открытые рамы. Мужики шли по крыше, но уже с другой стороны фонаря.

Чтобы догнать их мне надо было, либо обогнуть длиннющий фонарь, либо…  либо пройти по швеллеру напрямик, прямо над прокатным саном. Помню, я тогда долго не раздумывал и сразу решил идти напрямик. Прогулка не казалась мне сложной задачей. Тем более первые метры можно было пройти, держась за наклонный швеллер распорки, уходящий вверх.

Потом мне предстояло пройти уже без страховки непосредственно над станом метров двадцать, до следующего наклонного швеллера, но и в этом я не видел большой проблемы.   

Сам «мостик», перекинутый над станом, сделан из двойного швеллера и был достаточно широк, сантиметров пятнадцать-двадцать, что показалось мне вполне достаточным. И я смело ступил на него, держась за наклонный швеллер. Тут меня ожидал сюрприз.

«Мостик» был засыпан тончайшей пылью, что годами копилась на нём. Вначале я не придал этому большого значения.  Пыли было, конечно, многовато, лежала она толстым валком, но ведь это была всего лишь пыль.

Держась за наклонный швеллер, я сделал первые шаги. Пыль была, действительно, тончайшей, и поэтому, наверное, мне показалась, что нога даже чуть скользит по ней.

Но вот наклонный швеллер ушёл вверх, и я оказался на «мостике» уже безо всякой страховки. По инерции сделал ещё несколько шагов, и почувствовал, как ноги, действительно, скользят, как бы это ни было странно,               
при такой-то жаре. Я замер на секунду. О том, чтобы повернуть обратно, и речи быть не могло, теперь надо было идти только вперёд, и идти без промедления.

И я двинулся вперёд. Именно двинулся. Сначала я двигал правую ногу, не отрывая её от опоры. При этом я старался расчистить пыль перед собой. Пыль сыпалась потоком вниз, но мне было уже плевать, что кто-то может заметить это, посмотреть в верх и увидеть меня. Я уже понимал, что переход будет сложным, но насколько сложным, ещё не осознавал в полной мере.

Теперь я сосредоточился на наклонном швеллере впереди, до которого ещё надо было добраться. Я двигался, буквально, черепашьим шагом, и вот, добрался, таки, до середины.

Только я собрался перевести дух, как клеть справа от меня стукнула, и из неё выполз красный язык проката. Сосредоточившись на переходе, я совсем забыл, что прокатный стан продолжает работать.

Вот клеть стукнула снова, красная полоса металла выползла из неё полностью, и оказалась прямо подо мной. Волна жара обдала меня снизу и тут я почувствовал, что пот, буквально, заливает моё тело.

Он и до этого тёк обильно от напряжения, а тут ещё и жар. Если раньше я не обращал на него особого внимания, сосредоточившись на передвижении, то теперь почувствовал, как он заливает мне глаза, стекает по спине и мощными потоками вытекает из-под мышек.


«Наверное, разволновался сверх меры», подумал я и едва не зашёлся в истерическом смехе. В это время, по раскалённой полосе проката, ударили грдросбивы. Это такие мощные, направленные струи воды, сбивающие окалину.

Я тут же забыл о потоках пота, а смех застрял в горле. К мощному шипению струй, прибавилось шипение пара и я, в центре этого великолепия.
Это был критический момент. Мне хватило ума и выдержки не рвануть вперёд, чтобы миновать побыстрее опасный участок, а взять паузу. Через несколько секунд гидросбивы отключились, пар рассеялся, и я смог продолжить свой путь.

Я выдержал это испытание, но оно не прошло для меня бесследно. Тело моё одеревенело от напряжения, ноги дрожали. Однако стан я уже миновал, и мне осталось пройти всего-то метров десять, и я уже смогу ухватиться за наклонный швеллер. Всё моё внимание теперь было сосредоточено только на нём, и это было второй ошибкой; я был напряжён и сосредоточился на цели, которая была ещё далеко.

Мне бы снова перевести дух, расслабиться, но я уже шёл вперёд на деревянных ногах и вытянув перед собой правую руку. Однако при этом я не забывал расчищать перед собой дорогу.

И вот, когда осталось пройти, три последних метра, я перестал разгребать перед собой чёртову пыль, и рванул вперёд. Мне казалось, что я буквально, пролечу эти метры и ухвачусь уже за спасительный швеллер. И тут моя правая нога поехала, как по льду, но пальцы правой руки уже зацепились за конструкция. Нога соскользнула, и я повис на одной руке. Ещё рывок, уже левой рукой, теперь и левая нога проскальзывает, но я успеваю, буквально кончиками пальцев, всё же зацепиться за швеллер, вторая нога срывается, и я повисаю на одних руках.

Понимая, что мне долго не продержаться на наклонной конструкции, делаю ещё рывок и цепляюсь, таки, правой ногой за горизонтальный швеллер. Через секунду я уже стоял на нём, держась двумя руками за косую распорку.

Пот заливал глаза, ноги противно дрожали. Я обернулся и обвёл глазами огромный цех. Стукнула клеть, и из неё выполз очередной огненный язык. Снова ударили гидросбивы, снова всё окуталось паром. Мне вдруг показалось, что в цеху нет ни души. Хотя, если присмотреться, то можно было заметить кое-где маленькие, серые фигурки, в грязных касках.

Люди выглядели настолько незначительно, среди огромных механизмов и, казалось, что они оказались здесь случайно и не имеют никакого отношения к происходящему.

Я вдруг ясно представил, что чудовищный, механический монстр, грохочущий и плюющийся паром, живёт своей жизнью, крутит валки, переключает механизмы, совершенно не обращая внимание на копошащихся где-то побоку, человечков. Конечно, это не так, ведь именно эти человечки придумали, построили и запустили этот механизм. Но так было вчера, сегодня люди ещё управляют этим монстром. Что нас ждёт завтра?