Земное притяжение

Лифт не работал, и Костыль поднимался пешком на четвёртый этаж с сумкой, в которой лежало всё, что у него осталось: сменная одежда, зубная щётка, сертификат о прохождении реабилитации и конверт с фотографией моря.
В первый день на «Перевале», ещё не привыкший к 0.7g, он врезался в переборку и до вечера хромал. Девять лет хромоты хватило, чтобы имя приросло.

Настоящее — Константин Зуев — он теперь произносил с запинкой, как иностранное слово, которое когда-то знал.

На площадке третьего этажа он остановился. Сел на ступеньку. Отдышался. Сердце колотилось так, будто пробежал стометровку. Второй  месяц тело  сопротивлялось возвращению. Девять лет на орбите — это не шутка. Сердце научилось работать вполсилы, и теперь — обижалось.

На «Перевале» лестниц не было. Были трапы — вертикальные, с перекладинами. На 0.7g по ним летаешь. Тело помнит. Руки до сих пор ищут перекладину, когда он входит в комнату.

Четвёртый этаж. Дверь обита коричневым дерматином, вздувшимся пузырями, как карта неизвестной планеты. Он не сразу нашёл звонок. Потом не сразу нажал.

Дверь открыла девочка лет четырнадцати. Тёмные волосы, собранные в хвост. Худая. Смотрела снизу вверх — не потому что маленькая, а потому что он стоял на ступеньку выше.

— Вам кого?

Он хотел сказать: тебя. Хотел сказать: я тебя последний раз видел, когда тебе было пять и ты плакала в аэропорту, потому что у тебя забрали сок на досмотре. Хотел сказать: у тебя мамины глаза, только смотрят иначе — настороженно, как у человека, которого уже подводили.

— Привет, Ника.

Она моргнула. Посмотрела на сумку. На него. Снова на сумку. Сумка была маленькая. Видимо, это её удивило больше, чем он сам.

— Мама на работе, — сказала она и отступила вбок, пропуская. Не обняла. Не заплакала. Просто отступила.

* * *

Квартира была чужая. То есть формально — его. Они купили её за год до первой ротации. Но за девять лет квартира стала Лениной. Мебель переехала. Стены перекрасились. В ванной висело два полотенца, и оба были не его.

Он сел на диван. Диван был новый, жёсткий, с подушками цвета хаки. Старый, продавленный, на котором они смотрели кино по вечерам, исчез. Он не стал спрашивать куда. Станция тебя учит не привязываться к вещам. Каюту наследуешь от чужого человека, и следующий наследует от тебя. Но здесь, на Земле, вещи должны были ждать. В этом же был смысл — что где-то есть диван, на котором осталась вмятина от твоего тела.

Ника принесла чай. Поставила кружку на стол — аккуратно, чуть дальше от него, чем нужно. Чтобы не касаться.

— Как в школе?

— Нормально.

— Какой класс?

— Восьмой.

— Любимый предмет?

— Не знаю. Биология, наверное.

Он кивнул. Биология. Ему нечего было об этом сказать. Девять лет он чинил системы жизнеобеспечения. Знал, что воздух — это работа, ежедневная и неблагодарная, и если перестать её делать, все умрут через шесть часов. Но про биологию как школьный предмет — не знал ничего.

Между ним и дочерью было полтора метра хаки. На станции полтора метра — роскошь. Здесь — пустыня.

* * *

Лена пришла в семь. Он услышал, как она возится с замком, и встал. Встал — и замер, потому что не знал, как стоять. Руки по швам — казарма. Руки в карманах — равнодушие. Он выбрал — у стены, одна рука на подоконнике.

Она вошла. Посмотрела. У неё была другая стрижка — короткая, с чёлкой. Он помнил косу на подушке. Теперь — чёлка. Между косой и чёлкой — всё.

— Привет, — сказала она. — Ты худой.

— Гравитация, — сказал он.

Она усмехнулась. Не зло. Устало. Так усмехаются на шутку, которую слышали много раз.

— Ника дала тебе чай?

— Да. Спасибо.

— Она волновалась. С утра. Не показала, но я видела.

— Я тоже не показал.

— Я тоже видела.

Они стояли в коридоре. Между ними — куртки на вешалке, чужие ботинки, тусклая лампочка. Он хотел её обнять, но подумал, что обнимать надо было сразу, а сейчас уже слишком много слов. Слова заняли место, куда должны были встать руки.

Лена повесила куртку. Он не помнил такой куртки. Он вообще ничего здесь не помнил. Он помнил другую квартиру — ту, из которой уехал. Та была как стоп-кадр. Эта — как фильм, который шёл без него.

* * *

Ночью он не спал. Потолок давил — белый и пустой, как лист, на котором ничего не написано.

Он лежал на раскладушке в Никиной комнате. Ника спала в соседней кровати. Дышала ровно. Он слушал. На «Перевале» через переборку всегда кто-то дышал, храпел, бормотал во сне. Чужое дыхание — как шум двигателя. Привыкаешь. Без него — тишина, от которой звенит.

Ника повернулась. Одеяло сползло. Он встал и поправил. Рука коснулась её плеча. Она была тёплая. Земное тепло. Плотное. На станции всё чуть прохладнее — воздух, стены, люди. Ты знаешь, что тепло надо экономить. Тёплое тело рядом — событие.

Он отдёрнул руку. Не потому что испугался. Потому что понял: он трогает дочь, как трогают что-то хрупкое. Как трогают на станции фотографию, приклеенную к стене. А она — не фотография. Она выросла без него. Она привыкла спать одна, и теперь в её комнате стоит раскладушка, на которой лежит мужчина, который когда-то был её отцом, а теперь — гость с правами родственника.

На её столе светился ноутбук. На стене — плакат группы, которую он не знал. На полке — книги, которых он не читал. Вся комната была заполнена жизнью, к которой он не имел отношения.

* * *

Утром Лена жарила яичницу. Он стоял в дверях и смотрел. Она разбивала яйца одной рукой — раньше не умела. Масло стреляло, она не отдёргивалась. Раньше отдёргивалась.

— Сядь, — сказала она, не оборачиваясь.

Он сел. Стул скрипнул. Здесь стул можно двигать, наклонять, ронять. Свобода, от которой кружилась голова.

— Тебе нужно в поликлинику. Встать на учёт.

— Знаю.

— И документы. Паспорт надо менять.

— Знаю.

Лена поставила тарелку. Яичница из трёх яиц. Жёлтая, блестящая, с подгорелым краем. На станции яйца сублимированные, и из них получается нечто, что называется яичницей по должности, но не по существу.

Он взял вилку. Ткнул. Желток растёкся. Он смотрел, как жёлтое заливает белое, и не мог есть. Не потому что не хотел. Потому что это было слишком настоящее. Девять лет мозг привыкал к еде, которая не удивляет.

— Ты чего? — спросила Лена.

— Яичница.

— Что — яичница?

— Яичница, — повторил он и не смог объяснить.

Она села напротив. Посмотрела на него. Потом на тарелку. Потом снова на него. И он увидел, что она понимает. Не яичницу. Его.

— Ешь, — сказала она тихо.— Потом разберёмся.

Он ел. Медленно. Желток был тёплый, масло — солёное, хлеб — мягкий. Каждый глоток проходил, как слово через переводчика. Вкусно. Он помнил это слово. Но язык, на котором оно означало то, что означало, он уже почти забыл.

* * *

Через неделю Ника спросила:
— А ты вернёшься?

Она спросила вечером, когда он мыл посуду. Лена ушла к подруге. Они были вдвоём. Тарелка в его руке была мокрая и скользкая, и он сжал её крепче, чем нужно.

— Куда?

— Наверх.

Он закрыл воду. Повернулся. Она сидела на табурете, подтянув колени к подбородку, и смотрела на него так, как смотрят на расписание поездов — ищут время отправления.

— Нет, — сказал он. — Нет, Ника. Я здесь.

Она кивнула. Не поверила. Он увидел это по тому, как она кивнула — быстро, отрепетированно. Так кивают, когда заранее знают ответ и заранее знают, что он неправда.

— Тебе нравится там?

— Нет.

— Тогда почему ты девять лет?

Он хотел сказать: контракт. Хотел сказать: деньги. Хотел сказать: потому что воздух на станции проходит через мои руки, и без меня люди умрут, а без меня здесь — люди проживут. Хотел сказать: потому что там я нужен по инструкции, а здесь — должен догадаться сам.

— Не знаю, — сказал он.

Ника помолчала. Потом слезла с табурета, подошла и положила голову ему на грудь. Не обняла — просто положила. Лоб в солнечное сплетение. Он замер. Руки были мокрые. Он боялся испачкать ей волосы. Боялся обнять слишком сильно. Боялся, что если обнимет — она поймёт, как сильно он скучал. А скучать и уехать на девять лет — это нечестно.

Она стояла так секунд десять. Потом отошла, сказала «спокойной ночи» и ушла к себе.

Он стоял с мокрыми руками у раковины и понимал, что вот это — вот эти десять секунд — самое тяжёлое, что с ним случалось. Тяжелее разгерметизации третьего модуля. Тяжелее аварии на водяном контуре. Тяжелее четырёхмесячной тишины, когда связь обрезало и станция висела в черноте одна.

Десять секунд. Лоб в солнечное сплетение.

Земное притяжение — 9.8 метров в секунду в квадрате. На «Перевале» — 6.86. Разница — три метра в секунду. За девять лет он привык к лёгкости. К тому, что всё весит меньше. Что падения мягче. Что сердцу проще.

Здесь всё было тяжёлое — тарелки, двери, лестницы, люди. Здесь дочь кладёт голову тебе на грудь, и это весит столько, что колени подгибаются.

Три метра в секунду в квадрате. Всего три.

Хватило.