Над крышами

Не без робости прошли они в открытый проход колокольни, а ну как завернёт кто назад? Но такие опасения оказались напрасны. Ещё совсем недавно здесь в казармах квартировала часть местного гарнизона, и всё за стенами старого кремля являлось запретной зоной для местных. Каждое утро в пять часов независимо от погоды солдаты без гимнастёрок, но в защитных галифе и сапогах выскакивали на берущую отсюда начало центральную улицу и выстраивались «коробочкой» для обязательного пробега по её полутора километрам до Лениградского сквера и обратно. При этом они, не меняя темпа, дружно грохотали подошвами мимо здания обкома, сквера, где только что убрали огромную посеребрённую статую усатого вождя всех народов, мимо двухэтажного дома полицейской управы царских времён, в котором жили семьи ребят. Не раз Максимка просыпался на рассвете от мерного убыстрённого топота за окном, но заставить себя подняться и выглянуть за приоткрытый ставень смог только один раз, уж больно спать всегда хотелось в это время. Тогда и увидел дружно бегущую по безлюдному асфальту «коробочку». В такую рань на пустых улицах только дворники начинали шаркать по тротуарам своими мётлами.
Высокие в зелёной краске железные ворота  с выпуклыми красными звёздами наверняка запирались на ночь, но пока ни на входе, ни дальше не встретилось ни души. Странновато выглядело такое после сравнительно людной улицы. Полные любопытства порыскали внутри, разглядывая обсыпающуюся кирпичную кладку массивного собора, вытянутое здание казармы и лобное место, всё давно требовало срочной реставрации. Пашка сообщил, что здесь можно найти пустые гильзы или даже целые патроны. Только слишком решили не углубляться, мало ли кто мог бродить по неохраняемой теперь территории, да и вернуться надо поскорее, пока их не хватились. Ушли-то они без спроса, кто бы отпустил одних, да ещё в такую даль! Уже одно то, что они сюда впервые добрались, представлялось им самим небывалым подвигом, слишком смелым нарушением вечного родительского запрета «не выходить со двора». Потому, не сговариваясь, решили, что достаточно, и повернули восвояси, но уже у самых ворот внезапно заметили, что боковой вход в колокольню открыт по чьему-то умыслу или безалаберности. С опаской протиснулись в полумрак за облезлой приоткрытой дверью, ведь сначала по пути в кремль она вроде бы выглядела запертой, а вдруг кем-то недобрым именно здесь для них приготовлена коварная ловушка? Ноги оказались смелее хозяев и сами понесли их наверх по рассохшимся деревянным ступеням.
Дверной проём быстро остался позади внизу, тусклого света проникавшего на лестницу сверху доставало, чтобы едва различать лицо находившегося рядом. Первым, как заводной, не оставляя остальным времени на сомнения, поднимался уже второй год ходивший в школу Пашка, без труда подбивший на экспедицию, которому просто по возрасту полагалось быть сейчас заводилой в их малолетней компании. За ним, стараясь не отставать, Максим с Валериком, а ниже позади пыхтевший и вскоре начавший ныть вовсе мелкий, но не по возрасту нахальный Сяолинь.
Как-то старший их на несколько лет затейник всех дворовых игр выдумщик Сильва, прозванный так за свою фамилию, решил развлечь собравшихся очередной выдуманной на ходу историей. Они едва только успели укрыться на открытой веранде коридора от внезапно обрушенных сверху потоков шального июньского дождя с грозой. Долетавшие до них мелкие холодные брызги отбивали всякую охоту поиграть во что-либо, но и желания разойтись по домам ни у кого не возникало. И когда к ним присоединился с громадным куском намазанного маслом хлеба вечно сопливый, от горшка два вершка Славик из многодетной первой квартиры, Сильву прорвало:
– Вот он! Вот он тот самый! Жил-был в старом китайском городе Пекине сопливый чанкайшист Сяолинь. Перепал ему как-то раз вместо опротивевшего риса кусок белого калача со сливочным маслицем…
Больше всех от такого опешил оказавшийся в центре внимания главный герой довольно странного рассказа. Он так и не решил, не обижают ли его, и не пожаловаться ли на всякий случай своей вечно сердитой на весь белый свет бабуле.  Никто из невольных слушателей не сомневался, Сильва говорил первое, что взбрело в его забитую книжными историями голову, так сказать, от балды. Но младшие всегда внимали излагаемой им ерунде с неизбывным интересом, едва ли не с обожанием. Каждое слово почти взрослого в их глазах фантазёра прочно запечатлевалось в цепкой памяти малышни. Вот и сейчас ни один не посмел встрять с вопросом, хотя никто не знал, что это за «чанкайшист» такой? Но так здорово и необычно звучало непонятное словцо… Только в самом конце рассказчик авторитетно пояснил, будто Славиком его назвали при переходе советской границы, именно так перевели настоящее имя «чанкайшиста». Так и прилипло к пацанёнку необычное прозвище. А то, что оно представлялось ему обидным, намного больше даже привычного «Сявки», никого не волновало. Наоборот, не раз потом, чтобы позлить вечно шмыгающего носом безответного мальчугана, тот или иной со злорадным удовольствием дразнил его, нередко доводя до слёз: «Сяолинь! Сяолинь!»
Вот и на этот раз Славик увязался за ними, подобно дворовой собачонке, хотя никто его не приглашал. Да он никогда и не был им нужен, к тому же, вовсе не улыбалось получить потом нагоняй от его мелкой, но вреднючей бабки Фляфляшки, которая за ним обычно не особо и следила. Эта согбенная морщинистая на лицо старушка постоянно занималась какими-то своими делами: то таскала найденные где-то доски и спиленные стволы деревьев для печки на зиму, то собирала и мыла пустые стеклянные бутылки, возилась со своими кудахчущими наседками в курятнике у сарая в дальнем углу двора. Она вечно что-то жарила, парила, стирала в корыте на коридоре, таскала на коромысле полные бадьи от дворовой колонки, выливала грязные вёдра в помойку возле деревянной уборной. Но при том никогда не упускала малейшей возможности сунуть нос в чужие дела или прицепиться к вечно её раздражавшей соседской ребятне. Отца у Сяолиня не было, а мать постоянно пропадала на работе. Так что воспитанием Славика исключительно занимались или не занимались Фляфляшка и его родная сестра Лариска на три года старше. Бабку так все звали из-за множественных дефектов скоропалительной речи, так что из произносимого ею со скоростью пулемёта понять ничего практически оказывалось невозможно, лишь одно фля-фля-фля да фля-фля-фля! При этом она недобро сверлила неподвластных ей малолетних архаровцев пронзительным взглядом, не забывая потом отыгрываться на собственных внуках. Необъяснимо, откуда у пожилой женщины накопилось столько злобы, и что пришлось ей для того пережить? Даже редкие моменты, когда она пыталась показать доброжелательность, никого не вводили в заблуждение. Максимка подозревал, что это реальное воплощение бабы Яги из читанных ему собственной бабушкой русских народных сказок, и потому очень её побаивался.
Если бы не Павлик, они бы сразу решительно отсекли хвост в виде прилипшего банным листом Сявки. Но Сяолинь приходился Павлу двоюродным братишкой, а Фляфляшка соответственно родной бабулей обоим. Сам же подбивший сегодня младших на смелую вылазку со двора, не посчитал нужным завернуть своего вечно сопливого родственничка. Потому Максим и Валерик старались не обращать никакого внимания на занудного попутчика, да и сам мелкий в этот раз не вклинивался в разговор старших, возможно, опасаясь неизбежной справедливой затрещины от чуждого сантиментам кузена, лишь через определённые интервалы не забывал привычно шмыгать носом.
Уже на четвёртом десятке ступеней Сяолинь отстал и начал громко канючить, Павлу пришлось отвести саботажника вниз и строго-настрого велеть дожидаться там их возвращения. Удивительно, на этот раз тот беспрекословно послушался, видимо, страх от подъёма по тёмной скрипучей лестнице в неизвестность, поджидавшую наверху, перевесил вместе с двумя лёгкими оплеухами, добавленными родственником, боязнь остаться одному на какое-то время.
В сосредоточенном молчании уже без обременительного довеска ребята продолжали прерванный подъём по устрашающе скрипящим ступеням, пока не посветлело совсем, и сумрак хода не остался за спиной.
Они разом очутились в солнечном дне на площадке второго яруса колокольни, пришлось непроизвольно зажмуриться на миг от нахлынувшего со всех сторон света. А когда снова открыли глаза, то у них перехватило дух от представшей взору картины внизу. Они заворожено рассматривали никогда прежде не виденное таким образом. Ярко зелёные верхушки деревьев подходившего почти к самому кремлю Братского сада оказались уже внизу, под ними. Максимка впервые испытал манящее возбуждение высоты. Он покосился на Валерика, но по виду притихшего приятеля определить, испытывает ли тот подобное, оказалось невозможно.
– Пошли, пошли! Чего встали? Наверху ваще ништяк будет! – подхлестнул их нетерпеливым окриком уже исчезнувшей в зеве лестничного колодца Павка.
И они поспешили за ним, не желая оставаться на открытой площадке без уверенного в себе проводника.
После следующей передышки уже на пути к последнему ярусу Валерик и Максим запыхались и снова отстали от ушедшего вверх Павла, как ни старались держаться следом.
– Скоро, что ли, а? – с надеждой тихонько спросил державшийся рядом Валерик.
Максим знал о том не больше приятеля, неужели, эта лестница так никогда и не закончится?!
– Павлик! Долго ещё? – громко спросил он в гулкую пустоту вертикального подъёма.
– Почти уже пришли, не дрейфь, пацаны! Совсем немного осталось! – убеждённо отозвался где-то над головой первопроходец.
– А ты уже был здесь? – так же громко напряженным голосом поинтересовался Максим.
– А то, как же! И не раз! – по-прежнему бодро заверил сверху старший товарищ, но Максим нисколько не обольщался на его счёт: этот соврёт  – недорого возьмёт!
И всё же, втроём, не считая оставшегося внизу Сяолиня, каждый чувствовал себя намного смелее, в одиночку или даже на пару с Валериком Максим на такой подъём никогда бы не отважился.
Через показавшееся целой вечностью время они наконец-то подошли к ржавым не внушавшим доверия перилам, единственной и последней ненадёжной преграде на пути к внешнему простору вокруг. Никогда, никогда в своей непродолжительной жизни Максим так высоко не забирался. Город развернулся внизу скатертью с зелёными лоскутами зелени и  серыми лентами уличных мостовых, рассекавших море хаотичной одно и двухэтажной по большей части деревянной застройки. Редкие островки чуть более высоких каменных домов почти не изменяли приплюснутости лишённой объёма картины. В стороне от них голубеющая отражением неба широкая загогулина Волги тем более не нарушала общей двухмерности панорамы внизу. Там и здесь медленно ползущие по улицам редкие легковые, сдвоенный трамвай, грузовички с автобусами, как и две-три телеги с впряжёнными крошечными лошадками выглядели слишком миниатюрно даже для того, чтобы принять их за игрушечные. Почти неподвижные крохотные человечки на тротуарах казались отсюда и вовсе обитателями мира насекомых.
Будто весь мир городка волшебно распахнулся перед ними, сумев уместиться разом в ладонях, не нашлось ни единого строения, способного посоперничать высотой с колокольней кремля. Лишь сбоку купола обшарпанного пятиглавого собора немногим не дотягивались до высоты, с которой смотрели сейчас ребята. Ста тридцати пятиметровая трубчатая телевышка появится только через несколько лет. А пока невидимая отсюда ажурная вытянутая антенна для телестудии в боковом пристрое колокольни увенчивала вершину купола над каменной башней, занимая место находившегося там когда-то прежде массивного креста.
Стоило посмотреть через перила прямо вниз на подножие колокольни, сразу начинала кружиться голова и замирало в испуге сердце: а ну как сверетенишься с этакой верхотуры?! Костей точно не собрать! О том, насколько действительно рискуют, и что может случиться на самом деле, сделай только лишний неверный шаг, они не могли представить и не задумывались о такой опасности. Главное – лишь бы дома не узнали, куда они забрались сегодня!
– Правда, здесь здорово? – спросил Павел младших, расплываясь в самодовольной улыбке.
– Ещё бы! – отозвался ошеломлённый Максим.
Валерик только согласно кивнул головой.
Действительно, не было в этот момент никого выше или хотя бы вровень с ними. Даже замеченные редкие вороны и голуби перелетали сейчас на фоне клубящихся зеленью крон деревьев, не поднимаясь вверх. Они втроём возносились вместе с башней колокольни над городом, застывшим далеко внизу. Жаль только, вход на последний часовой этаж наглухо закрыт, и верхнее помещение с таинственным механизмом навсегда останется для них недоступным и загадочным. Но и то, что они смогли без помех и посторонней помощи подняться столь высоко, представлялось чудом, едва ли не самым значительным поступком в короткой сознательной жизни до сих пор. А ещё выше над самой макушкой с антенной  уже ничего не оставалось, кроме чистого до прозрачности безоблачного неба. Верилось – так будет и впредь, никто и ничто уже не заставит их забыть ощущения опробованной сегодня высоты. Даже порывы свежего ветра здесь наверху, никак не проявлявшего себя у подножия колокольни, казались им в радость, будто пытались донести до них сообщение из будущего, по праву принадлежащего только им. Нечто новое и необычное, чего они не могли сейчас понять, но чему обязательно суждено сбыться со временем.
Так не хотелось спускаться назад на землю, где наверняка с нетерпением заждался маленький Сяолинь! Но Максим чувствовал, что давно пора возвращаться, вероятно, уже хватились их отсутствия и теперь дома его обязательно накажут за самовольный уход без спроса. В худшем случае поставят в угол, на время лишат мороженого и кино, а может, надолго запретят играть с соседскими ребятами. Он приготовился к такому, как неминуемой расплате за восхождение на башню, и всё же не терял надежду: авось пронесёт? Но точно знал одно – никогда ни за что не признается, где побывал и что увидел сегодня.